Земфира

      Из записок Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «Убегать из корпуса было немного грустно. В частности своей, из-за Петры. Ведь мы даже сдружились. А, может, и нет. Вы знаете, я никогда не верила в дружбу. Никогда. А можно ли говорить слово «никогда»? Нет, нельзя. «Нет» говорить можно, и даже нужно. Мы даже и не задумываемся, какое полезное слово «нет». Бесхарактерный и слабодушный не скажет «нет». «Нет» спасает нас от риска, от убийственной любви, от слабостей, упрощающих душу, оно награждает человека модным званием «личность», а если ты говоришь «нет» всем и всегда, ты автоматически становишься «сильной личностью». И, увы, несчастной…       Так вот, дружбе - нет.       Друг – это, в первую очередь, чужой человек, который когда-то был добр к тебе, а потом растворился во времени, в толпе, и это даже лучший из исходов. А, бывает, он остается. Остаётся рубцом в нашем таком уязвимом сердце, ха. Потому что Друг он есть Враг. Вы понимаете, о чём я? Многие думают, что «противоположные вещи» – это разные вещи. Нет. Например, кто-то думает, что после Жизни наступает Смерть. Но это вряд ли так. Смерть – это часть Жизни. А Разлука – часть Любви. А Вражда – неотъемлемая часть Дружбы. Но если первые две вещи упустить никак нельзя, то такую сомнительную вещь как дружба – легко. Приятели, знакомые, товарищи – пожалуйста, друзья – увольте. Наивные иллюзии «неодиночества», вот что есть ваша дружба. А, может, я просто обиженный жизнью ребёнок?       Знаете, в ту осеннюю ночь, когда мы с крошкой Петрой сидели и смотрели на звёзды… Мне было стыдно. Ведь уже тогда я думала, как сбежать. А глупая девочка с таким простодушным, невинным блеском в больших юных (глупых) глазах рассказывала о разведке, о себе, о жизни, даже обо мне она говорила с таким уважением. Она и вправду подумала, что мои родители пали в бою…были «героями человечества». Хах, ну что ж, такое масштабное великое слово как «человечество» и вправду употреблялось, когда упоминали моих родителей соседки, сверстники, люди. «Враги человечества». И они не пали в бою, они были либо позорно расстреляны, либо также позорно отбывают в тюрьме. Но не будем. В общем, мне стыдно перед ней. И весело и грустно осознавать, что уже в тринадцать я была такой жестокой».       Рошель до сих пор помнит, что сказала ей девочка Петра за неделю до её побега.       В казарме было на удивление слишком прохладно, там всегда было душно, особенно вечером, собственно, сейчас этот самый вечер. А тут холодно. За окном валит снег. Конец ноября. Несколько десятков девочек обеспечивают своим дыханием тепло ночлегу, но теплее не становилось.       – А я слышала, что понятия «холодно» не существует. Есть только понятие «менее тепло». Это физика. – Рошель сидела и скучала. И от скуки позволяла себе умничать.       – Кого?       – Физика. Наука такая… Приводы маневрирования на основе этих законов работают.       – Каких законов?       – Физических. – слово произносилось от самого громкого звука к самому тихому. Как будто Рошель сначала сказала, а потом решила, что в этом нет необходимости.       – И чего ты опять несёшь… – долговязая Элли расстилала постель.       – Ты типа «самая умная»? – с радостью подхватывали самые дерзкие девчонки. И таких много. Вообще беспризорников в кадетском корпусе много. Но Шели не было причин пренебрегать их общением. Разумно ли осуждать себе подобных? (Хотя где-то там глубоко Рошель себе цену знала).       Рошель на такое не отвечала. Да и не сказать, что Рошель блистала эрудицией. Простейшие физические понятия ей как-то рассказал за столом приятель отца, доктор с забавной фамилией Газ. Его и называли по фамилии. Имя его вообще никто не знал. «Газ, нам пора!», «А где Газ?», «на Юбилей компании «Гойл» ещё придут мистер Вилли, его жена Маргаред, Дирк, Исаак с дочерьми, Маркус, Эрни, Николос и Газ.» Но его уважали. Он знал химию, физику, в молодости работал медбратом в легионе, ну а сейчас он доцент. Был доцент. Потому как Газ куда-то пропал. Интересно, куда?       Девчата готовились ко сну. Ах, этот гул, «Шу-шу-шу», кто простынями, кто своим шершавым языком перемывал кости подземной девочке через койку. Мол, «смотри, поганка спать легла, ну и страшила», а потом этот писклявый смех. Кто думает, что военные отличаются умом и остроумием, тот дурак. Действительно умом обладает тот, кто вообще держится от них подальше. «Вот из таких куриц и вырастает будущее человечества, и на что нам надеяться?» - Рошель не покидали подобные мысли всякий раз, когда она слышала голос однокурсницы Эммы, девочки с большим будущим. Не иначе как будущим торговки беспонтовой махорки, каждая копейка за которую даёт ей повод вгрызаться в глотку любому. Ну, конечно же, это глупости, и Эмма уйдёт в гарнизон, не в лейб-гвардию точно, она даже не напишет экзамены, а вот в гарнизон самое оно. А потом девочки могли начать беситься, и на головы лежащих в постелях кадеточек начала сыпаться пыль. Ради таких моментов стоит жить, да? Это вы называете «счастливые кадетские годы»? Тут единственное уместное слово – годы. Потому что вот это всё длится годы. За это время дети тут медленно сходят с ума, лишаются рассудка, их поведение становится неадекватным и непредсказуемым, но хитро скрытым под «пеленой» строгой дисциплины и этого…как его…а, ну да, беспрекословного подчинения! От одного сочетания двух поганых слов у Шели начинает сводить живот, подкашиваться ноги, мозг холодеет, температура тела растёт, а давление падает, разум девочки покрывает туманом, который росой опускается в виде холодного детского пота. В такие моменты она твёрдо осознает. Она не воин! Подчинение! Какое? Беспрекословное? Вот же умора… давайте без меня, одним больше… одним меньше…       И как бы то ни было, а такие метаморфозы из детей в сумасшедших на руку всяким капитанам, командорам… кто там ещё? Рошель даже не знала других званий. Такими детьми легко управлять, они ведь все зашуганные, запуганные и безрассудные.       Скорчившись в дугу, Шели просто сидела и смотрела в пол. Рошель очень сутулилась. О чём она опять думала? Сколько можно думать? Так говорила Петра, когда опять при свете горящего фонаря видела хмурое лицо своей «подружки». «Ну если хмурая, значит думает». Петра встала, поправила форму, которая только-только упала, грохот ремней заставил мысли Рошель развеяться, глаза снова могли фокусировать увиденное. Рошель облизнула свои пухлые губы (она их облизывала каждые десять минут), подняла свои бесцветные жидкие брови, и на этот раз её взгляд был менее мрачным. Но Рошель не мрачная. Просто любила подумать.       Петра подошла к печальной сокурснице и обхватила ласковыми руками сзади. Рошель встрепенулась.        — Переживаешь? Рошель пожала плечами и слегка улыбнулась. Так, для приличия. Опять...        — Всё только начинается, Шели Гойл, — Петра тихо посмеялась девочке на ушко, освободила Рошель от объятий, и ускользнула на свою койку.       От этих слов у Рошель до сих пор холодеет кровь. Она даже помнит, как под скрип лестницы, по которой поднималась Петра, чтобы добраться на верхний этаж, к своей постели, Рошель начало морозить.       Из записок Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «Подобные фразы пугали меня всегда до мозга костей. Есть люди, такие как Петра, которым стимул к жизни даёт осознание того, что «всё ещё впереди». А есть такие, как я, которых успокаивало то, что всё когда-нибудь пройдёт…»

***

      Езда верхом на лошади. Рошель страшно боялась лошадей.       «Непредсказуемые животные.       Наверное, травма детства. Мама посадила меня трёхлетнюю на какую-то вздорную кобылку, а эта кляча скинула меня с седла и чуть не затоптала.       Но был у нас один, так сказать, конэсер, или знаток в лошадях. Он был здоровый, два метра точно есть, и широкий, ну и крепкий. Когда он был пьяный, он рассказывал, что отъездил да отобрал не одну сотню лошадей, и даже не несколько сотен. А кому-то говорил, что не одну тысячу. Усмирял бешеных кобылок, переламывая им уши. Ну ему никто не верил. Ну так он меня от той лошади и спас. Когда она меня скинула, я на живот упала и больше встать не смогла. Помню, пыль перед глазами, и такой стук, в ушах звенело, это меня лошадь «топтала». Ну, как моя мама говорила, он подбежал к ней и ударил со всей силы меж глаз, взял за узду и потянул вниз, и она успокоилась. Говорила, что он так по ней ударил, что кровь из ноздрей полилась, и она загнулась. А потом он её отпустил, погладил, сел на неё и она как шёлковая пошла. Но лично я этого не видела. С тех пор ему все верили. Его даже в цирк взять хотели, но после первой пьянки его оттуда обратно к нам и вышвырнули. А потом и он ушёл.       А вообще, жалко мне лошадей. Всю науку через боль познают». (записки Земфиры)       За три месяца Рошель освоила езду верхом. Этих умений девчонке-дезертиру вполне хватило, чтобы во время «ориентирования на лесной местности» как бы невзначай свернуть не в ту сторону.       Из записок Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «Помню свой побег как в тумане. Было страшно. Не было уверенности, что сбегу. Бежала я почти в зиму и в обед. Ничего с собой не взяла, своровала коня и форму в качестве морального ущерба за потраченное впустую время, по крайней мере, я так думала. Ну и бесстыдница я была.       Помню, как летела на этой лошади, сломя голову, помню, как безлистные ветки деревец били по щекам, обжигая кожу. Вот знаете, как будто меня стегают за дезертирство, даже совестно немного стало, меня сама природа наказывала. Но когда ветки закончились, моя совесть вновь перестала меня мучить…       Всё было белым бело, и чем дальше я удалялась от корпуса, тем тише и спокойней становилось на душе. Я постоянно оглядывалась. Даже один раз слетела с лошади. Но больше я боялась не из-за того, что она могла "вновь" затоптать меня, а из-за того, что она могла заржать как ненормальная на весь лес. «Кляча безмозглая…», – я оттряхнула остатки снега, и вот уже сажусь на седло, как вдруг слышу хруст сухой ветки.       Помню, как сжалось сердце. Ноги и руки стали ватными. А что вы от меня хотите, сбегал тринадцатилетний ребёнок.       Лошадь и я застыли как вкопанные. И хруст сухих ветвей под копытами своей лошади мне слышался как хруст своих костей…»