Земфира

      Шели Гойл застыла среди заснеженного безлистного леса в ужасе. Ожидает провал. Она вернётся в клоповник к прыщавым от грязи и подросткового «нелёгкого» возраста девочкам и мальчикам, к сумасшедшим и чёрствым…И к Петре. Шели снова будет подчиняться, она будет учиться служить, или прислуживать: как судьба бы сложилась. Она будет работать во имя мира этому застенному государству, лишившему её семьи. Сначала обесчестило, выкидывая в недра этой самой нищеты. Нищеты так боялась Рогнеда. Ах, Рогнеда. Не иначе, ты – Гореслава. Моя Гореслава…       Ветки хрустели всё чаще. И сердце тоже. Но из чащи показался мальчик.       Высокий для ребёнка смазливый белобрысый мальчик вышел из-за леса, держа своего ворованного кадетского коня за узду.       Да, Рошель его узнала. Это один из её ровесников-кадетов. С ним никто никогда не общался, его даже первое время обижали за картавость и заикание. И вправду, дефекты речи делают привлекательнее только девушек. И то, спустя какое-то время, раздражает.       — Гхошель Г-г-г-гойл? – когда он говорил он опускал взгляд в пол (в землю), как будто «отталкивая» свой язык от этого самого пола, а его рот широко искривлялся, говорить ему было просто трудно.       — Те чё надо? Пошёл отсюда! Сбежать удумал? – предприимчивая Рошель всегда знала, как выкрутиться.       — П-пожа-алуйста, не надо… Я то думал, ты… что с того, что один сбежит? Пожалуйста… Рошель поняла, что у картавого заики-неудачника такие же планы, как у неё. Это заставило её задуматься: а не удобнее сбежать вдвоём?       — Э, ну погоди, стой. Ладно. В общем, садись и поехали. Только быстро.       Парень не понял. А потом дошло. Сел на своего коня, и они поехали. Из записок Земфиры, урождённой Рошель Гойл: «Ну вот так всё и было. Я, по крайней мере, помню только это. Именно из побега. Конечно, путь был не близкий. Лес казался бесконечным. Через три часа мы выехали из белоснежной лесной чащи. Выехали на поляну, проскакали, а там и показалась деревня. Узнали дорогу к стене Мария. А дальше уже вёл мальчик.       Моего попутчика обозвали Херманом. Херманом Луцыком. Не Герман! Хотела его как-то покороче назвать, но, ах, этот великий и могучий русский язык.        Кое-как «на своём языке» он поведал мне свою историю. Отец его — отставной офицер разведки, ушёл из-за ранения. Херман сказал, что отец вопреки рыданиям старушки-матери «насильно» заставил в двенадцать лет пойти в кадеты, чтобы потом искать смерть за стенами. А сынок вместе с мамашей боялся разведки и службы, да и просто не хотел. Он просто хотел работать на скотобойне, где работает его мать, то есть высоких целей не имел. У каждого должно быть своё место, и каждый труд заслуживает уважения, и(!) не каждый предназначен для высокой благородной цели. И после того, что для меня сделал этот парнишка Херман, я пересмотрела все взгляды по поводу заик и картавых.       Он проучился год. За это время отец успел умереть. Сбила повозка, а он с ранением, все дела. Ну как похоронили, ему мать сразу написала, чтоб он бежал с этого дурдома. Он так и сделал. Херман сказал мне, что искал попутчика, с которым было бы удобнее уйти. И вот подвернулась я.       Перед побегом он смог написать матери. Та прислала письмо о том, что подпишет нам разрешение на пересечение стены Мария (Херман из Шиганшины). Только для этого нам нужно было выглядеть как гражданские. Поэтому мы за ночлег и одежду чистили двор от снега какому-то совсем одинокому старичку из деревни, в которую мы попали. Переночевали (в пороге на лавке «вальтом»), да поскакали дальше. Где-то за сутки мы уже стояли у стены и ждали, когда ворота откроются. Когда ворота открылись, мы увидели краснющую рыдающую от счастья мать. К счастью, она была не картавая, не шепелявая и не заика, и я могла спокойно понимать её речь.       Когда ворота открылись, и Херман побежал в объятия к матери, тогда я поняла, как давно меня не обнимала мама. Как там она? Жива ли вообще…»       Ворота закрылись. Рошель по другую сторону, она, наконец, за стеной Марии – самой крайней и самой большой по площади, а ещё – это не Роза.       Рошель стояла в стороне, не знала, подойди, не подойти… Его попутчика оплетали исхудавшие руки плачущей от радости матери. Наша девочка чувствовала боль. Но признавать её Рошель отказывалась.       Шели чувствовала себя чужой. Она и была им всем чужой. Что она будет делать за этой огромной Стеной. На секунду она даже захотела, чтобы ворота вновь поднялись, и она осталась за родной Розой, но потом вспомнила, что и там её уже как три месяца никто не ждёт… Знал бы кто-нибудь, как трудно без семьи.       Снег падал на её сальные волосы, нос, лоб, щёки и маскировал поступившие слёзы, которые такими жуткими усилиями еле не выступали за пределы нижнего века. Глаза заблестели, губы искривились, вот-вот заплачет, заскулит. Брошенка, жалкая, грязная, сбежала, как последняя трусиха с единственного пристанища, где в обмен на кров она должна была посвятить своё маленькое сиротское, ничего не стоящее сердце человечеству. А «человечество» бы без зазрения совести и в порядке «живой» ещё очереди взяло это сердце, принимая такую жертву как должное. У человечества таких сердец много. А у сироты одно. Из записок Земфиры, урождённой Рошель Гойл: «Когда они закончили, она огляделась. Херман показал ей головой в мою сторону, а мне стало ещё неудобнее. Она посмотрела на меня. Прищурила глаза (так моя мама тоже делала), а потом улыбнулась как-то странно, типа «смиренно», и махнула мне рукой, мол, «иди сюда». Я со стыдом пошла…       Она оказалась очень доброй и чуткой женщиной. Очень худая и невысокая, светлые волосы, короткие, прямые и жидкие, такая же жидкая чёлка. Лицо обрамляли ярко выраженные выступающие, как острые скалы на лице, скулы. Губы, как нитки, глаза впалые, но небольшие, синяки под глазами – типичный, повседневный, стандартный и неотъемлемый атрибут, реквизит «матери», любящей, трепещущей от каждого вздоха своего единственного чада. А на носу красовались безвкусные очки. Мне ли было тогда рассуждать о веяниях моды...       Она вообще не похожа на мою маму. Полная противоположность ей. Но она приняла меня как родную.       Она относилась ко мне хорошо, как к спасительнице своего сына.       — Рошелечка, ох, если бы не ты, мой Херман бы, наверно, никогда б с силами вернуться к старухе-матери не собрался. Ты же видишь, какой он у меня… И я, доедая вторую порцию макарон (не картофель!!!) вторила:       — Что вы... Вы вовсе не старушка!       Маму Хермана звали Наталой. Наталой Луцык. Мисс Натала была женщиной образованной, работала ветеринаром, проверяла здоровье коров и свиней для того, чтобы их потом можно было забить... То есть, работала на скотобойне на городском мясокомбинате.       "Знаешь, Рошелечка, а мне этих животных о-очень жалко... так жалко, что они мне по ночам снятся. Снится, как они тычут во сне своими мордами мне в лицо, а в глазах у них моё отражение: я в этом отражении с топором стою. А они всё продолжают тыкать своими мордами, ни о чём не подозревая. " После такого рассказа мисс Натала могла запросто заплакать, махнуть рукой и уйти в другую комнату. В общем, добрая и очень сентиментальная женщина. Представляю, как ей было сложно, когда Херман ушёл из дому в кадеты, и когда она потеряла мужа, единственную опору, наверное, в то время. Вот такая у женщины судьба получается...       Работе матери Хермана я не придавала особого значения. Но я всегда считала её излишне эмоциональной. Я никогда не видела, как убивают скотину. И в моём детском и однобоком представлении отравленную или усыплённую коровку или хрюшку рубят на мясо и продают. Сейчас такие мысли я вспоминаю с долей усмешки, горечи и тяжести где-то в районе желудка или собственных кишок. Я первое время жила у Хермана с мамой в доме. Дом небольшой, симпатичный, но совсем шаткий. Было видно, что мужчина в этом доме больше не обитает. Да и когда обитал, всё равно всё о том же – инвалид.       – Отец Хермана, муж мой, царство ему небесное, военным был…Разведчиком, - мы с мисс Наталой сидели за столом вечером (темнело рано) в небольшой уютной кухонке, пили чай из симпатичной посуды. Херман уже спал, а мы разговаривали с ней. С ней вообще было интересно. С образованными и взрослыми людьми всегда интересно, – он такой вспыльчивый был, службу любил и очень хотел, чтобы сын, как и он, в разведку пошёл. А я так не хотела. Ночами плакала, а ему всё равно. А потом через год после того, как Херман ушёл в кадеты, его повозка сбила и всё. Вот так. Мне его жалко, конечно, правда, но ему, видимо, сама судьба говорила, что сына нужно отозвать.       Эту историю я уже слышала, но теперь хотя-бы понимала её смысл: мама Хермана не картавила и не заикалась...       Она спрашивала у меня много, но я опять всё врала. Уже был готовый образец моей новой «биографии»; отец и мать – разведчики, с одной из экспедиций они не вернулись, меня хотели сдать в приют, а я пошла в кадеты. Но вернулась, потому что не захотела участи родителей. Вот и вся, как говорится, "петрушка".       Но однажды мисс Натала услышала, как я говорю на русском. А говорю я часто. Когда мыслю вслух, когда ударюсь мизинцем об угол, когда, вытирая пыль, не могу достать верхней полки. А ещё, когда я к ней обращалась.       Дело в том, что ее имя, Натала, очень похоже на имя Наталья. Это имя какой-то тётки отца, которую я никогда не видела, но много слышала. Он говорил, что она из другой жизни. В общем, если ласково, то Наташа. Я срывалась и называла мисс Наталу мисс Наташей. Случайно.       – Какой чудной язык, сколько звуков разных! А это какой?       – Не знаю, это папа на нём говорил и меня научил, – отвечала я. Опять врала.       В общем, она была не против, когда я называла ее Наташей, даже нравилось. Так ласково, давно ее ласково не называли. Всё Луцык да Луцык…       Я спала в прихожей, помогала по дому. Кормила единственную худую собаку, двух худых кошек и просто убирала. Я заметила, что мяса дома никогда не было. Были только крупы и что-то мучное.       Херман уходил на скотобойню к маме. Уходили они утром, а возвращались вечером. Они всегда молчали, когда приходили, уходили, сидели за столом, даже в совместных делах содействовали друг друга молча. Как будто разговаривали силой мысли. Я считала это странным, ведь они не виделись год. Херман мало ел, плохо спал, но если вдруг уснул, то очень крепко. Мать как будто натягивала на себя улыбку, когда видела кого-то из нас, а так, смотря на неё, когда она позволит себе о чём-то задуматься и не заметить нашего присутствия, можно разглядеть эти уставшие от чего-то постоянно виденного, тоскливые и чем-то печаленные блестящие голубые, будто выцветшие, глаза.       С Херманом мы общались только по вечерам. Уходили в пустую стайку, и там беседовали. Но, скорее, я заставляла его разговаривать, а он, кажется, просто хотел посидеть в тишине. Он был как отрешён от меня, отвечал рассеянно, но дефекты речи проскальзывали намного реже.       – А почему у вас стайка пустует? Такая большая, туда не одна быня влезет.       – Ой, да нет времени с этими коровами возиться, - Мисс Наташа штопала передник.       Вот так и жили.       А потом я стала замечать, что я начинаю тяготить мисс Наташу. И я попросилась на работу в ту самую скотобойню того самого комбината, совершенно не осознавая, до чего меня, тринадцатилетнюю и глупую девочку, может довести столь сомнительное для ребёнка место постоянного пребывания.       – Т-ты чего? – мисс Наташа еле улыбнулась, поправила очки, отпила чая, сваренного мной, – ну с чего ты вообще решила, что ты меня…нас как-то обременяешь?       – Ну что я как содержанка... Пожалуйста, устройте меня к вам на работу. Очки мисс Наташи сверкнули.       – На скотобойню что-ли? – Наташа всё ещё улыбалась, но не так уверенно, – ты что, какая скотобойня… Ты хоть знаешь, чего там вообще… Да это вообще не для детей! Нет.       – Пожалуйста!       – Рошель, солнце…       – Пожалуйста, мисс Наташа, я буду любую работу делать! Там же не людей забивают… – Рошель села рядом с Наташей и жалобно взглянула. Наташенька вздохнула.       – Н-ну ладно, я поговорю завтра с заведующим, посмотрим. Иди спать, Рошелечка, иди. И уже на следующий день вечером я узнаю от Наташи, что становлюсь настоящей практиканткой по убою скота…»

***

      Зима. Горделиво и задорно вышагивает Рошель Гойл по широким улочкам, полоротая, окидывает взглядом с «высокомерием» каждую лавку. Идёт на свою первую в жизни работу в первый раз. Мороз щекочет щёки, она всё облизывает обветренные губёхи, шапка спадает на лоб, а она поправляет, сухие волосы путаются под шапкой, сердце не по нормальному стучит, есть волнения. Всё ли получится? Но волнения добрые, благоприятные. Небо светлое, что глаза слепит, но серое, ещё не успело показаться солнце. Уже играют дети, хлопочут родители. Позднее утро.       Она пришла по адресу. Большое здание, каменное, драное какое-то: краска облупилась, шифер дырявый, по стенам «стекают» грязные разводы. И снег, который радует уже лишь тем, что маскирует под собой смердящий мусор и грязь. И вывезка у дверей –«Мясокомбинат «Блудвельз». «Блудвельз… – Шели облизнула нижнюю губу, – звучит…» И с самых ворот стоит этот скотский запах. Ну а чего удивляться. Как бы то ни было, это запах её будущей первой (!) работы, поэтому Шели глубоко вздохнула, выдохнула, широко улыбнулась и поспешила войти в маленькую деревянную дверь, деревянная ручка которой была пропитана чем-то бардовым. «Фуксином что ли дверь красили…»       Вот она открывает дверь, вот проходит предбанник, вот идёт по коридору, ищет заведующего, полного доброго дядьку. Находит, вежливо здоровается, мило беседует, он помнит, что девочка «от Мисс Луцык». Потом встаёт, идёт в отдел кадров, заполняет всё, что нужно, опять рассказывает про родителей-разведчиков и безысходность своего положения, о том, как не хочет в детдом, ставит «крестик», а затем идёт по указанному направлению, к месту работы. Ах, какое большое здание – красота! Она идёт по коридорам, улыбается, она так рада себе, она уже взрослая, будет разделывать мясо…       Мясо… Она уже представляла, что будет есть его каждый день и никогда не наедаться. Мясо – красота…       А Мисс Наташа просто не ценит своё положение. Работать на убое и даже не «прибирать» в конце рабочего дня пару кусков свининки или говядинки – просто грех.       Шели спускается в подвальное помещение. «…направо, потом до упора и налево…», а потом «…увидишь широкий небольшой коридор и маленькую железную дверь». Вот она, эта самая дверь.       «Бойня скота №2» Рошель остановилась, ещё несколько раз себе улыбнулась и медленно с предыханием открыла дверь.       И девичье сердце замерло от ужаса увиденного. Рошель разглядела не сразу, ей пришлось подойти ближе. Ещё ближе…       Огромное помещение, длинное, через маленькие оконца с побитыми грязными забрызганными стёклами, которые находились над самым потолком, свет падал на ещё кровавые тёплые голые туши.       Живые туши ни в чём ни повинной скотины… Так много. Подвешенных за ржавые крюки на бесконечные ряды разбухших и бардовых от впитавшейся крови деревянных кранштейнов.       Их десятки. Рядами над какими-то ямами. В этих глубоких ямах в глазах девочки отразился сатанисткий блеск тёмно-алой густой свежей крови. Эти ямы заполнены кровью до самых краёв…Кровь на полу, брызги, разводы крови, стекающей с туш по стенам. В крови и люди. Их взгляды умиротворённые, в глаза они не смотрят, у них в руках нож и заточка. Слышен лязг лезвий ножей отовсюду.       Скотинки подвешены вверх копытами на крюк, как куколки бабочек, безжалостно и по-варварски они… висят…       Какое же несовместимое это слово «висеть» с «трупом» и «смертью». А если и случилось так, что всё-таки совместимое, то это – края всех лютых зверств...       Они висят. Рошель наблюдает, как нещадно стекает кровь в злополучную кровавую яму. И вот трое низкорослых работников вспарывает туши. Голова Рошель закружилась. Мужчины начинают медленно сдирать шкуры, тягая на себя со всей силы тяжёлые мохнатые, медленно отделяющиеся от тела, волосатые грубые кожи. Нижняя губа Рошель затряслась. Девчонку одолел тремор.       «Остановите их…»        Она смотрела, не отрываясь, на то, как отрывается шкура. В голове стоял дикий оглушающий гул. Гул мычания коров. Но коровы висели молча…       Они сдирали кожу с коровы, чьи мышцы ещё смели сокращаться. Корова дёргалась, а шкура сдиралась, слезала с мяса.       От увиденного Рошель расстерялась, ей казалось, что ещё минута, прошедшая здесь, обернётся дурдомом. Она закрыла глаза. Она вспомнила, в кого верил её отец.       Развернулась и уже пошла, нет, побежала обратно, к выходу. Но железная, такая же избрызганная уже потемневшей кровью, дверь отворилась раньше. В дверях стоял заведующий.       – Уже уходите? – в голосе дядьки скрипит насмешка.       Вдруг большие главные двери в бойню открылись. Пролился зимний солнечный свет. Озарил трупы. Слепит.       Заснеженные легко одетые беспризорные люди с розгами зашли. Привели стадо коров.