Земфира

      — Ну и чего, дочка? Уже пятки сверкают? Э-хе-хе… Рошель на время забыла язык «застенья».       — Нет.       — А чё тогда?..       — Ничё.       Рошель старалась вообще не оглядываться назад. Это бы её сразу выдало. Девочка пародирует невозмутимость, а в детских глазах читается простой испуг. Заведующий дядька так привык видеть эту клоунаду на лицах молоденьких практиканток, что уже даже как-то и не особо усмехался над этим. Делал вид, что стеклянные, дёргающиеся поочерёдно потупившиеся фары вместо глаз, перекосившийся рот, «помятый» подбородок и пародия полной непосредственности в голосе, остались незамеченными.        — Так, ну значит пойдём, устрою тебе мини-экскурсию по нашему, так сказать, Храму. Ну, пойдём-пойдём… — вышел вперёд, руки скрестил друг с другом сзади и, не торопясь, пошёл вышагивать по окрестностям своего «Храма». Издевается… Коров по одной уже заводили в главные двери.       Корова чует неладное, поэтому сопротивляется, стоит, мотает головой, а работники вокруг неё мельтешат, свистят розгами, стегают скотину. И даже под розгами корова пытается уйти, а они её тягают за уши, подпирают сзади. Скотина почему-то хочет ещё пожить…        Рошель следует за заведующим.       — Ну так что, вот из этих дверей к нам приходят коровки, да хряки, — он указывает пухлым пальцем в сторону тех дверей, откуда тащат бедную корову, — а вот мойка, там коровка и хряк умываются, в порядок, в товарный вид себя приводят, так сказать, э-хе-хе… Ну, сама понимаешь, просто водой с вёдер их со всех сторон окатывают, — Заведующий немного даже наклоняется к «практикантке», застенчиво улыбается, как бы выдаёт свои «криминальные» секреты, — Оборудование у нас сломалось… — добродушный тон в голосе чуть переменился, — только не вздумай кому рассказать, а?       Рошель серьёзно и не раздумывая, поджав пухлые губёнки и насупив неуловимые взглядом тонкие жидкие бровки, кивнула.       Он показал на стайку: вокруг стайки ведра и какой-то краник. Всё замусоленное, краник ржавый, деревянная, тёмная, сгнившая и разбухшая от сырости стайка открывалась с двух сторон…       — А вот тут… — дядя кивает в сторону небольшой площадки, сразу после которой идут эти самые зловещие крюки, — а это вот наш, так сказать, эшафот, хе-хе… Рошель непонимающе оборачивается.              — Тут коровку или хрюшу подрезают, так сказать. Понимаешь? Рошель не понимает слова «подрезают». Поэтому переспрашивает.       — А что? Обязательно мучить животных? Кровь можно потом от самого мяса и отмыть…       — Если кровь не сольётся, а сливается она вот в эти ямы, то мясо мы не продадим, кто мясо с кровью кушать будет…       «Кушать», «хрюшка», «коровка», «умывается», «подрезают»… Сомнительные недопрофессионализмы!        — Если кровь не успеют спустить — мясо выбрасывают. Кровь застывает по всей туше, оно становится несъедобно. Это как тряпку выжать, перед тем как просушить, поняла?       От такого сравнения кровь из носа уже самой Рошель чуть не слилась в эту яму. С каким же хладнокровием обычно рассуждают те, кто только наблюдает…       — Так… ты сбила меня… Ага, вот. Как обычно делают так, чтобы связать и подвесить корову на эти крюки и слить кровь, пока она жива? Для начала корову надо оглушить. Обычно мы бьём быка между рог, корову меж глаз, в общем, ты поняла, где-то в области головы. Ну, а потом связываем, да и на крючок! Потом вспарываем, кровь сливается в яму, потом сдираем кожу, отрубаем голову… Мышцы ещё могут сокращаться, хотя коровка мертва. А может и очнуться посреди экзекуции. Да уж, представляю, что думает корова, когда понимает, что вспорота, хе-хе.       Рошель даже нехорошо стало. Само осознание того, что скотина во время всех жутчайших деяний жива, заставляет испытывать боль где-то в груди. Потом даже подташнивает…       — Так, ну ты поняла? Со свиньями аналогично, поэтому пошли, покажу тебе твой уютный уголок…       Заведующий говорил так размеренно, с хриплой усталостью, но с непритворным добродушием. Но в таком случае и при подобных обстоятельствах, непритворное добродушие выглядит непомерным зверством…       Зашли в другую дверь, уже деревянную, пришли в более светлое, не такое большое, как предыдущее, но просторное помещение. Походило на простую кухню. Много столов и разных корзин и тазов, наполненных мерзкими вещами. И много женщин.       Замахи топора, возюканье ножа и мельтешня. А главное, и тут со столов стекают на пол лужи крови, по стенам размазаны уже бурые старые кровяные разводы, везде ошмётки мяса, хрящи, пару коровьих голов где-то в углу. Некоторые корзинки заполнены мозгами, кишками и всевозможными вырезками (Рошель пока делила внутренности скотины на «кишки» и «мясо»). Звуки ударов, всего лишь пару вялых смешков. Если женщины между собой и разговаривали, то и то, в основном, это было шипение. Если вежливее, то «женский шёпот».       Женщины крепкие, большие, хмурые. Руки у них жилистые, влажные, вены на запястьях пульсировали. Носились с говяжьими ножками и что-то бухтели про себя, вытачивали ножи, мыли топоры, поправляли кровавые передники, вытирали пот.       Как они вообще тут оказались? Неужели даже в какой-нибудь публичный дом не взяли? Или у нас бесчестье страшнее убийства?       Когда мы вошли, то услышали какие-то невнятные отголоски, напоминавшие «здравствуйте» заведующему (и чуть-чуть мне, кажется). Я смогла разглядеть десятки уставших глаз с лопнувшими капилярами, которые смотрели мне в след.       Заведующий привёл меня к своему участку стола, который располагался вдоль всей стены, и таких столов было как минимум четыре.       — Начальник! Когда свиньи будут?       — Где-то до обеда их Луцык проверит, да будут. Затем он обратился к страшно юной «практикантке»:       — Это технический стол. Отныне твоё местечко. Вот наши девчонки (лестное и смелое высказывание), они тебе расскажут, покажут тут всё… Поначалу будешь крутить фарш из покромок каких и грудинки, через недельку посмотрим. Девчата, объясните ребёнку тут всё… так сказать, научите с мясом… это… ну, взаимодействовать, хе-хе.       Они закивали. Не все. Он ещё раз улыбнулся, да закрыл за собой дверь. Из записок Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «Они глядели на меня. Оглянутся, осмотрят, да повернутся и продолжат разделывать мясо. И, наверно, просто не могли понять, чего я тут забыла… в этом филиале Дьявола. Потом подошла одна, белокурая и ещё молодая девушка и плюхнула мне на стол коровьи покромки. Мясо упало на стол и начало «растекаться» по поверхности. Вторая девушка, уже не такая приятная и опрятная, с, отнюдь неэстетичной родинкой у рта, нехотя достала из столешницы старую мясорубку и протянула мне. Затем достала какую-то жёлтую газету, разорвала на пополам, одну из частей сложила до размера спичечного коробка, подошла к моему столу и закрепила мясорубку к краю стола, забрала мясо, которое мне дала первая мясничка, и также плюхнула на стол, как позже выяснилось, коровий кострец.       — Сначала руби кострец, потом шеи уже…       Я кивнула, и начала резать кострец, чтобы потом медленно запихивать его в мясорубку…       — Тебя как зовут? — спросила эта мясничка, стоявшая со мной «по соседству». Резала шею, которую у меня и забрала.       — Шели. — кручу ручку. Мясо вылезает «червями» на стол. Тут я понимаю, что забываю подставить тазик. Вообще я как-то растерялась, делала всё опасливо, боялась всё испортить. Мясничка подаёт мне тазик. Говорю «спасибо».       — А как ты тут вообще оказалась? Родители заставили? Ну и изверги, то же мне самостоятельность…       Она закончила с краденной у меня шеей и небрежно кинула их в тазик неподалёку. Не то, что бы меня это как-то возмутило…       — Нет, я сама.       — А что так? Подростковые обострения садизма?       «Ну и словечки для работницы скотобойни», — думаю.       — Нет, мне просто деньги нужны. У меня…       — Типа сироты?       — А, да… Типа…       — А, ну понятно. — Она достала какую-то вырезку из какого-то из тазов. Начала мусолить в руках.       По причине кухаркиного безразличия врать мне не пришлось. Это был мой последний диалог хоть с кем-то из «коллег».       В принципе, так и проходили мои рабочие дни.       Через неделю мне уже давали какую-то вырезку или лопатки. Их нужно было вырезать по кусочкам на продажу. Кухарки просто кидали мне «готовое» мясо на мой «кусочек» стола, и я резала. Видимо, не ценили моих стараний. Нарезать уже подготовленное мясо могла любая из них. Но, как раз таки, через эти две недели моя «практика» и закончилась.       В один из будней на моём столе лежала свиная голова. Исключив все варианты возможной шутки или насмешки, я в замешательстве повернулась на женщин. Но все были повёрнуты ко мне спиной и заняты делом.       — Ну и чего стоим? Кого ждём? Разделывай голову, мозги вон туда, а язык мне, остальное посмотрим. — Немолодая полная женщина с раздражением повернулась — Сначала вырезаешь нижнюю челюху, вырежешь язык, только аккуратно! А там и дальше сама разберёшься… Только быстрее! И потроха не выбрасываем, на ливер отдаём, вон в тот тазик!       Вспоминаю свою первую свиную голову. Начала делать всё по наставлению той женщины. Когда я еле-еле смогла перевернуть голову самой стороной среза, то негодованию моему не было предела. Голова была уже без шкуры, но совсем не промытая от крови. Нет, я, конечно, не раз видела свиные головы на рынке с мамой и сестрой, но одного вида мне было вполне достаточно.        Я начала резать челюсть по швам, и, опять же, еле как смогла отковырять этот язык. Бабка тотчас подошла и выхватила его из моих рук… До мозга и правда оказалось «недолго». И непонятно, хотелось ли мне его уже поскорее достать и покончить со свиньёй или, по случаю чуда, не увидеть в свиной голове вообще… В общем, через некоторое время после всех моих яростных потугов и кряхтений над одной только головой, мозг мне всё-таки показался. Но, доставая его, такой серый, упругий и склизкий, я не выдержала. Меня стошнило…        «И кто таких неженок на работу пускает?..», «Весь пол замарала…» Мяснички открыто возмущались. Меня стошнило с мозгом в руках. Но когда меня отпустило, и я подняла глаза на свою руку, меня стошнило снова.       Бабкам на разделе мяса я только тяготила. Я затормаживала процесс раздела, у меня вечно что-то не получалось, мне приходилось помогать, а теперь и мыть после меня пол. И они на мне здорово отыгрались.       По-настоящему унизительной задачей и возмездием за доставленные неудобства своим «коллегам», мне было поручено, помимо привычной работы, промывать кишки свиней и коров на колбасу. Ну, тут, думаю, понятно… Я только и замечала на себе удовлетворённые взоры мерзопакостных работниц. И женщинами назвать сложно, звери. Интересно, выполняла ли я что-то более гадкое…       Уже где-то через два месяца я могла мыть и разделывать уже целую корову или свинью. Помню, как к концу дня ныли руки. Части скотины вырезались и откладывались на жутчайшем автоматизме: голяшки туда, вырезку сюда, ростбиф — отдельно, огузок — отдельно, шею не трогать (!) — испорчу (самое дорогое, что есть у коровы или свинины). На стенах висели таблицы и схемы разделки туш, как по ритуалу, забрызганные уже бурой кровью этих же самых туш. Смотрелось символично, как знак, что все эти правила были соблюдены. В общем, если бы меня разбудили ночью и начали расспрашивать про разделку коровы или хряка, я бы рассказала всё и на русском и на языке «Застенья».       А вообще, приходя на место своей работы, я старалась закрывать глаза или сужать свой угол обзора, чтобы не видеть, как забивают, подвешивают и вспарывают несчастных животных перед тем, как их уже по частям отдать нам.       Да и резать ту же корову для меня было уже варварством. Это было для меня, как резать женщину… На самом деле, я никогда об этом раньше не задумывалась, но когда я потрошила корову, я анализировала своё отношение к ней, к корове. И кажется, корова для меня это не какой-то оскорбительный образ, это — собирательный образ настоящей женщины, кормилицы. «Молоко» — «мама», «мать», «жизнь»… В общем, убийцей себя чувствовала… Может, тогда я просто умело могла себя накрутить?       Коровы более смиренны, чем свиньи. Да и со свиньями дело обстоит более худо. Свинью бесполезно оглушать, её нужно именно «подрезать», как и выразился дядька-Заведующий. Убойщики просто бьют ножом по хряку в области шеи, и тогда свинья издаёт по-настоящему адский сатанисткий визг. Один из работников даже оглох… Мне, лично, его было не особо жалко…       К слову о работниках. Почти все мужчины, которые работали на бойне «Блудвельз» — бывалые зеки. Это мне сказал Херман (он работал свинопасом, свиней привозят за два-три дня до убоя, и нужно, чтобы кто-то за ними следил) уже через месяц моего нахождения на бойне. Мы сидели в той же стайке. Мы любили там сидеть и разговаривать.       — И-их никуда не бегхут, а на скотобойню никто не идёт. Гхабочих гхук тут мало, поэтому бегхут всех желающих без гхазбогху. Даже вон тебя взяли, и меня. Хотя мы не то, что не совегхшеннолетние, да нам даже четыгхнадцати нет.       Мяснички не зечки, конечно… Им пгхосто податься некуда. Чтобы чем-то тогхговать, нужно что-то выгхащивать… а свиней да быков гхазделывать — оно пгхоще…       — Ясно…»       Февральский зимний тёмный вечер. Заведующий ушёл домой пораньше, потому что может себе позволить. В этот день свиней было по-особенному много и даже к вечеру работники ещё не управились. Вернее, ещё не расправились. Да, оно так правильней будет…       Свиней всё заводили и заводили. Из бойни доносился пронзительный визг. И так день за днём…       Наконец, рабочий день заканчивается, и Рошель идёт на выход, к Мисс Наташе, но никак не домой. Всякий раз это подмечала у себя в голове Шели, когда работа её на скотобойне заканчивалась, и она шла к своим «приютителям».       Путь к выходу лежит через бойню. В бойне тускло, сыро, влажно, несёт кровью в ямах, а у самого угла «отмечают окончание рабочего дня» мясокомбинатские трутни-убойщики. Так сказать, отмечают «до посинения». Рошель никак не хочет привлекать их внимание. Это вам не просто убойщики-пьяницы. Это сидевшие убойщики-пьяницы.       — Я вообще под Розой сидел…       — За чё?       — Да ни за чё… Меня Вилли-мудила, петух, сука-собака… он меня через карталыгу кинул и полицаям сдал… вот крыса, найду его, убью, бля буду… А пока, свиней режу и его вместо них представляю. Да и представлять не надо, Вилли и есть свинья! Вот как свинью его и прирежу, мудозвона…       — Ясно.       — Чё те ясно?       — Да здесь у нас… квартет безвинных, так сказать… квартет невинных жертв судебных ошибок…       Все четверо негромко загоготали.       Из записок Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «…они меня окликнули, да сказали, мол, видели, как я «свиные шеи отработала». Я естественно ничего не крала, начала отнекиваться, а они сказали, что всё расскажут Заведующему, а ещё хуже — мясничкам. Почему хуже? Мяснички помимо того, что заведующему расскажут, они ещё и от себя такую кляузу напишут, уборщицей никуда не возьмут…       «Ну мы можем про это и забыть… забей пару хряков, которые остались.»       И я согласилась. Страшно было, вдруг и правда расскажут, а потом пришлось бы «тальянку ломать»…       После того вечера мне снились кошмары один за другим.       Когда они начали загонять в мойку свиней, я поняла, что они попросту меня обманули: вместо двух обещанных мною хряков они выгнали шесть. Поглумиться над девчонкой захотелось.       Поддатый обросший дядька гнал хряков за уши, они, в свою очередь, скулили, и пытались уйти. Первого облил «для приличия» какой-то грязной водой, и, держал передо мной. Мне захотелось отказаться. Но второй убойщик держал меня за плечо и подавал нож.       — В шею целься.       Меня лихорадочно трясло, шатало из запада на восток. Осознание, что четверо нетрезвых, да и если и трезвых, то всё одно — неадекватных мужчин, заставляют убить, вызывало панический ужас. Хряк уворачивался из сильных рук, взвизгивал, хотел жить.       — Может ей рюмку для храбрости?       — Давай быстрее, у нас дел полно…       Тот, кто держал меня за плечо, сжал сильнее. Теперь я даже уже боялась за себя. Я взяла в руки нож, взяла странным обратным неумелым хватом, нож в моей руке просто трясся как под магнитом. Я медленно подняла лезвие. Я помню, как надеялась на то, что хряк сможет сорваться и сбежать. Но синий убойщик держал свинью за ухо и ногу замертво. В глазах хряка отражался свет лучин, озаряющих бойню. Он начал вертеться как бешеный. Я долго собиралась. Понимая, что этим я только мучаю его, я закрыла глаза, замахнулась и ударила хряка. Он начал визжать. Я боялась открыть глаза.       «Сильнее надо»       Я открыла глаза. Я попала хряку в пятак, сделала неглубокую рану, кожа у него толстая. Я начала плакать и задыхаться. Он визжал от боли и страха. А мне хотелось покончить с этим. На этот раз я зажмурила глаза, со всей силы размахнула и со всей силы ударила ножом. Почувствовала как проткнула кожу.       Мои глаза были закрыты, а хряк завизжал как резанный. Завизжал диким душераздирающим визгом. Из раны пошла кровь. Мне казалось, пошла фонтаном. Убойщик лыбился, но продолжал держать.       Потом всё как в бреду.       Я добила хряка ещё двумя ударами. Последний, помню, так всадила, что нож остался в туше. Помню, как тошнило, и как глазам ничего не было видно, всё заполонило горячими слезами, которые хоть как-то подчёркивали мою человечность.       Мне налили самогона. Я выпила рюмку, не закусывая и не занюхивая, и мне хватило. Я зажмурила глаза и била «на авось», со всей силы, со всего размаху. Так ранила ещё четырёх хряков, которые позже задыхались в своей крови на крюке. Убойщики смеялись. Смешно. Я чувствовала, как внутри свиней что-то лопается. От этого сводило живот, неминуемы были приступы рвоты. Шестой хряк был самый изворотливый. Я не могла в него попасть закрытыми глазами, поэтому приходилось видеть, как я его забиваю до полусмерти…       — Хватит, пожалуйста, всё, я не могу… — захлёбываюсь в слезах.       — Уговор есть уговор, девочка, мы тебя заставляли что ли…       Хряк ползал, прыгал, тёрся, визжал, мотался из стороны в сторону — бился в агонии. А я, немного погодя и собираясь с силой, добила бедную скотину. Кровь стекала по руке, мой передник был в крови хряка полностью.       Когда эта экзекуция закончилась, я просто вылетела из бойни под пьяный смех работников мясокомбината. Я бежала в кошмаре по тёмным широким «блудвельзким» коридорам и рыдала. А выбежав на улицу, зарыдала прямо в голос, уже заикаясь и захлёбываясь. Вот так поиздевались надо мной бывшие преступники.       В истерике дошла до Наташи без пальто, в кровавом переднике. Когда пришла, то обнаружила, что все спали. Я молча разделась, легла с мыслью, что вряд ли усну, но пятьдесят граммов ядрёного самогона в крови ребёнка дали о себе знать. Меня отрубило через десять минут.       С тех пор мне снились мучительные кошмары. Безумные и до жути абстрактно бредовые, но логичные. Я шарахалась от любого шороха, когда покидала двери скотобойни. Ждала возмездия за те шесть хряков.       По ночам мне снилось, как я падаю в кровавую яму, и не могу выбраться, и тону. Снилось, как вместо свиньи зарезаю Рогнеду… (После этого сна мои руки трясло так, что за завтраком с Мисс Наташей я разбила чайную чашку, просто не удержала в руках.) Мисс Наташе про тот случай я так и не сказала…       Те убойщики и забыли про то, что было. Наверное, после моего ухода надрались до беспамятства. Каждый раз, проходя мимо них, я мысленно подвешивала их на крюк и…       — Мисс Наташа. Я заметила, что когда вы проверяете уже «готовых» коров и хряков, вы выглядите более счастливой, чем когда проверяете ещё живых…       — О, правда?       — Ага… ну я думала, всё совсем наоборот.       — Ох, Рошелечка, всё-то ты увидишь.       — То есть, правда?       — Когда я проверяю тушки после убоя, во мне уже не скребётся надежда, что они могут спастись, наверное, поэтому…       — Наверное…       Всё превращалось в какое-то сумасшествие. Комбинат казался более зловещим и пугающим. У новой практикантки, которая позже оказалась беременной, через месяц работы случился выкидыш…       Вы знаете, каково видеть в иной раз в чьём-то дворе живую мычащую коровку, бычка или хрюкающую свинку, когда обычно привык видеть уже мёртвых, и уже изнутри, и по отдельности…       Или когда слышишь, что если свиноматку потревожить, то она запросто съест человека заживо, то думаешь, что хоть где-то возмездие может свершиться…       А знаете, когда весной идёшь до Мисс Наташи и видишь пастуха со стадом коров, и они проводят тебя своими чёрными взглядами чёрных-пречёрных бусин с белым бликом, как убийцу. А ты идёшь и тебе стыдно. Перед коровами и свиньями стыдно! Ты ведь и есть убийца. И разницы, что человека, что свинью загубил. Душа разумная и неразумная — всё та же душа…       Деньги, полученные тогда, в конце зимы, мне хотелось выбросить в канаву. Когда я заходила в булочную лавку за хлебом и, достав мятую ассигнацию, теребила её в руке, моё лицо морщилось от отвращения. Мясо я не ем до сих пор.       Всегда испытывала отвращение и негодование к поэтам и просто людям, вдохновляющимся людскими мученическими страданиями, тяготами жизни, тоской и человеческим самобичеванием. Воспевание мук считаю отрадой убогих. Воспеваете оплакивание мёртвых — воспойте оплакивание над свиньёй! Стыдно? Стыдитесь…       Стимул к тому, чтобы жить дальше была детская простодушная месть. Я всё это время и не замечала, как размышляла о Рогнеде, о маме, о папе, о брате… И не было дня, чтобы я не думала о них.       Когда я рубила мясо, я думала о мёртвой, распластавшейся на берегу голой Рогнеде, когда засыпала — о матери и отце, заточённых в тюрьме. А, может, уже и расстрелянных. После таких следствий слёзы поступали сразу… Когда сидела в стайке одна, то могла думать о Микаэле в детском приюте. И исход всякий раз был один — слёзы и тоска.»       Но разум трезвел, когда Рошель вспоминала скандальную статью в газете, проклятую ложь о самоубийстве сестры. Всякий раз, во время таких воспоминаний, мясо резалось лучше и интенсивнее. Всякий раз вспоминались искусанные губы сестры.       И тогда, в одну из тяжёлых мартовских вечеров, шагая в сумраке до места своего пристанища, тринадцатилетняя Рошель задумывается об очередном побеге.