Земфира

      Из дверей «фуксинового» мясокомбината выходила тринадцатилетний мясник Шели. Свежо. А, нет, не свежо. Надо ещё чуть пройти.       Весна. Край цветёт. Вот же чушь бездарного поэта. Весна цветёт только где-то в середине мая, то есть практически в начале лета. А всё остальное время «крыса-весна» выдаёт нам все изъяны и несовершенства природы вокруг нас. Тающий снег вперемешку с размороженной землёй и отходами превращается в грязь, и ты, чавкая подошвой поношенных ботиночек, купленных на рынке, в лавке подержанных товаров, и утопая по самые щиколотки, упрямо, настойчиво и упорно идёшь до своего ночлега.       Но уже апрель, и Шиганшина медленно, но начинает пробуждаться ото льда. Шиганшина была небольшим городом, но промышленным, был прославлен многими выдающимися кадрами. Тедди Бюргер – основатель сообщества «Бюргеров», одной из первых партийных организаций за права гражданина, правда он уехал из Шиганшины через три года после собственного рождения. Ото Де Литота – знаменитая «застенная» певица. После измены мужа «...либо сторчалась либо спилась...», но это только сплетни шиганшинской подворотни. Гриша Йегер – выдающийся врач, десять лет назад вылечивший и спасший всю Марию от устрашающей чумы, но он не местный, приезжий, но какое это имеет значение?       Но если не смотреть под ноги, особенно в марте, то Шиганшина вам может показаться живописным местом.       Записки Земфиры, урождённой Рошель Гойл: «Я просыпалась, умывалась, завтракала стаканом коровьего молока, а затем шла разделывать эту корову. Потом рабочий день кончался, я надевала лёгенькое пальтишко, которое купила сама, вместе с теми же ботинками, и уходила к Наташе и её сыну спать.»       Рошель запросто поладила с Херманом. Ссылаясь на особенности «ей родного» русского языка, она называла его всё-таки Германом, не поворачивался язык иначе, скупой юмор девочки-ребёнка сразу или чуть погодя, но выдавал смешок. А Херман жал плечами. Герман.       Четырнадцать лет уже где-то совсем-совсем рядом. Рошель где-то тогда уже взглянула на себя в зеркало.       Записки Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «Я увидела некрасивое круглое щекастое лицо, большой острый прямой нос с широкой переносицей, который в анфас выглядел ещё терпимо. Пухлые алые подбитые губы, как два вареника, как будто на протяжении тринадцати лет, как по расписанию, меня жалила пчела. И огромные глаза, без ресниц совершенно. Ресницы были, но бесцветно короткие, редкие. Под глазами два отёкших мешка от усталости и недавнего ячменя, и очень лиловые. Появилась сыпь, украшающая щёки, нос и лоб. Глаза «обрамляли» бесцветные жидкие дугообразные брови, которых не было видно вовсе. И эти жидкие тёмно-тёмно-русые волосы до лопаток. А из-за этих волос торчали оттопыренные уши, они также дополняли мой обречённый образ. А если ещё вспомнить, что мой рост был не больше ста сорока сантиметров…»       Херман был, в свою очередь, самым завидным красавцем во дворе. Девочки вешались на картавого свинопаса как мухи. Он был неплох. Голубоглазый и светлый, вдобавок высокий и худощавый.       Такая фактура никогда мне не приходилась по вкусу. Но моё мнение не особо учитывалось, я была не уродиной, но дурнушкой среди дворовых девчонок уж точно. А Герман всё бегал за дочкой фермера Мелиссой, высокой, худенькой, уже в свои тринадцать девушкой. Длинные каштановые волосы, узенькое личико, маленький аккуратненький носик, уже прорисовывающийся женский силуэт, и карие глаза и густые длинные как перья пташки ресницы сводили мальчишку с ума, когда она вместе с отцом приезжала в стены мясокомбината, чтобы отдать своих свиней и коров на колбасу».       Мелисса была безупречно красива для ребёнка, опрятна и не сирота. Жила в зажиточной дружной семье, где она была самым любимым и дорогим во всех смыслах ребёнком. Семья могла позволить себе содержание в роскошном для мещанина доме гувернантки, уроки учителя танцев и музыки, а также поэзию направления сердитого классицизма. Юная красавица околдовала Германа, который при виде своей ундины на горизонте менялся в лице, картавил и заикался раза в три чаще обычного, задыхался как последний жалкий идиот, робел и подбирал самые трепетные и красивые слова для общения с самой красивой девочкой мещанского двора. Она улыбалась ему приятной и пленительной улыбкой, убирала с его льняных волос сено, смотрела в его беспомощные перед нею глаза. А потом, когда ей вздумается, уходила. А он продолжал вновь общаться с Рошель. Паузы в его речи снова заменялись бранью, а сама лексика резко по-сельски упрощалась. Герман не особо подбирал слова в общении с маленькой Рошель, а девочке просто уже по-женски было обидно. К ней относятся как к дворовому сорванцу. Сорванцу с порванной штаниной, замётанной на скорую руку, с подбитой нижней губой, с оттопыренными ушами и длинным носом.       У Мелиссы шёлковые тёмно-каштановые волосы, гладкие и блестящие, а у Шели копна непослушной помятой мышино-русой обсечённой соломы.       У Мелиссы платочек из ситца, ленты из шёлка всех цветов радуги (краситель для ткани был непозволительной роскошью) и дорогая помада прямо из Шины: подарил отец. У Шели воспоминания о платочках и лентах, и особенно об отце. Пятак в дырявом кармане.       От Мелиссы пахнет туалетной водой матери с ароматом сирени или той же специально символично подобранной мелиссой, флакончик которых она уже успела показать всем соседкам. От Шели пахнет мясом: свининой, говядиной, кровью, потрохами. Чем угодно, только не мелиссой и не сиренью.       Вокруг Мелиссы девочки и мальчики, помогающие носить сумки, качаться на качелях и ходить по тонким бордюрам. Вокруг Рошель – ветер, преданно обдувающий щёки и волосы, а иногда сыплющий песок в глаза. И тоска.       Ничего в Рошель не было привлекательного, ничего. Ничего завораживающего и чарующего, ничего такого, что мамочки соседских детей на лавке перед двором могли бы обсудить, когда выгуливали своих чад. Не урод и не красавица, где-то в толпе, там, где-то в стороне, рождённая разбавлять особенных замечательных людей в серой массе.       Герман не брал Рошель на уютные вечерние посиделки с приятелями, особенно когда там присутствовали девчонки, забывал приглашать на прогулки. Они почти не находились рядом на глазах сверстников. Даже с комбината возвращались по отдельности. А когда случалось, что по подворотне они пройдут вместе, то паренёк всегда оглядывался по сторонам: не увидят ли их вместе? Они разговаривали только в заброшенной стайке. Вероятно, Герман стал просто стыдиться беспризорного женоподобного зверёныша рядом с собой.       — Герман. Герман что-то с энтузиазмом рассказывал. Вроде какую-то смешную историю про свинью. Как обычно пошлую и гадкую, такую, над которой ржали его дворовые мальчишки.       — Почему ты общаешься со мной не так, как с другими девочками? – Рошель краснеет, не выдерживает, скоро поступят слёзы обиды. Спрашивает, повернув крупную непропорциональную голову в сторону.       — Это как? – Герман тушит неумело докуренный бычок какой-то самокрутки из табака, который мальчишки в огороде выращивали сами втайне от мамы.       Единственная девочка, при которой Герман курил – Рошель. Когда подходила Мелисса, Герман резко выдёргивал сигарету из зубов, и ещё совсем недокуренную, тушил о ближайшую стену, не глядя. Один раз он потушил самокрутку о Шели, прожёг ей рукав единственной куртки, ради которой она всю зиму промывала свиные кишки. Случайно, конечно. Даже извинился. Когда Мелисса ушла…       — Ну… – Рошель подняла голову вверх. Они сидели в стайке. Были видны гнилые доски, сквозь которые пробивались звёзды. Красиво. Герман ей это показал в самый первый раз, когда они вдвоём пришли сюда, – слова грубые используешь… нет, я, конечно, не против, просто…       — Понял. Не думал, что тебе неприятно. Ты мой друг, поэтому я общаюсь с тобой по-дружески (картавя). Ты же мой друг?       Ответа не последовало.       Опять стекали по щекам слёзы, которые ненавязчиво блестели при лунном свете. Герман взглянул на друга. Рошель смотрела на проблёскивающее сквозь потолок ночное небо мокрыми насквозь глазами.       — Эй, ты чего? (удивление)       Шели подскочила с места и проскользнула мимо Германа наружу, из стайки.       Это была уже тёплая майская ночь, но как холодна для сиротской девчонки. Нет у неё никого и ничего на свете, только короткие, совершенно бессмысленные песни собственного легкомысленного сочинения легкомысленной красавицы сестры, которые та мурлыкала днями напролёт...