Земфира

      До свиданья!       Середина уже жаркого мая. Уже зелено. Солнечно. Как странна была радость этой весне для Рошель.       Она могла бродить после работы ещё несколько часов по переулкам и о чём-то очень сильно думать.       Сгорбившись, руки по карманам, голову вниз к земле, к пыльным стоптанным ботинкам, прикусив губу и бурча под нос. Песни, доводы, вольнолюбивые лозунги…наверно (внутренний голос Рошель вдохновлял аскетичный футуризм, хотя этого она заподозрить не могла). Она шла наперекор майскому ветру, шла в ботинках, которые уже давно пора заменить согласно сезону, но у неё не было туфель. На работе с деньгами её дурили как последнего поскрёбыша, и она это понимала. Заведующий и так оказал милость, взяв ребёнка к себе, а это подсудное дело! Примерно так и отвечал господин Заведующий, когда Рошель спрашивала о плате, когда она задерживалась по «нормальным причинам»… и Шели затыкалась в миг, кивая.       — А почему мне не выплатили мои деньги за этот месяц?       — Ну ты же практикантка, имей совесть!       — У меня ведь давно закончилась…       — Кто?       — Эта самая…       — А…       — Ага.       — Да?       — Да.       — Когда?       — Уже как три месяца…       — Ну, значит есть на то причины.       — Какие причины?       — Нормальные причины! Иди работай, пожалуйста!       Она поправляла бурый плащик, он был ей велик опять же в узких плечах. Вечное бремя уродливых щуплых детей с узкими плечами и огромной головой. Плащ, честно сказать, выглядел убого. И цвет не цвет и ткань колом стоит, и пуговицы разные, даже по размеру, не говоря о форме.       Есть даже такие люди. Умелые они, сильные, отважные, даже симпатичные – всё равно какие-то жалкие, убогие. И пытаешься разглядеть в них что-то этакое благородное, но что в профиль, что в анфас, снизу, сверху, по диагонали, даже сзади всё в них – сплошная голая нелепица. Они просто идут по улице, а ты уже видишь эту полную безнадёжную обречённость.       Но плащ не человек, а Рошель не жалкая и не нелепая. Она просто совсем немного потерянная. И не стоит жалеть маленькую Рошель, она обязательно найдётся. Солнце слепит, смеются дети. Слышна птичка. Шели бродит по серым улицам спальной рощи. И думает, как сбежать.       В своих дневниках Рошель это признала только будучи совсем зрелой или просто поумневшей. А признала она то, что единственный путь выхода из различных проблем Шели – бегство. Она сбегала от всего, и всегда предпринимала только бег.       Записки Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «…доходило до абсурда. Надёжность данного способа решения моих проблем доказал случай, когда за мной увязалась соседка, которая настойчиво просила вернуть её дорогой браслет из кошачьего глаза, который она дала мне поносить на денёк. Пришла она через месяц.       Так вот, когда она отвернулась, я убежала…       Да ещё так бесшумно и быстро. Вот они – задатки разведчицы.       С того дня я спасалась только так и никак более…»       Шели всё бродит по закоулкам. И что-то настойчиво вспоминает. Сидит на одинокой старой качельке забытого детского двора, закрывает глаза, морщится, брови приподнимаются. Потом она открывает глаза… и разочаровывается. Опять эта Шиганшина. Как она смозолила глаза своими домишками, своими хряками, коровами, детьми, торговками, дядьками, тётками, пьющими участковыми и крайне толстыми градоначальниками…       С Наташей общение поддерживалось на вежливости и уважении. Из совместных дел – мытьё полов и чаепитие. Молча.       Натала ударяла мизинец о койку, на которой спала Шели, с лёгким раздражением мыла под ней, с явным отвращением снимала и застирывала постельное бельё девочки, когда затевала большую стирку.       И Шели всё понимала.       Записки Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «Раньше думала, что быть предоставленной самой себе – просто недооценённая прелесть и везение. Сейчас понимаю, как пусто и внутри себя и вокруг себя... Никому ты не нужен, можешь повернуть туда, можешь свернуть сюда, заглянуть вон в тот проулок – всем поделом. Тебе постелили постель, но если ты не придёшь – ничего страшного». (одна из первых записок дневника)       Меня временами преследовал голос сестры.       Она даже мурлыкала мне что-то по ночам. Рассказывала шутки.       Ветреные тексты девичьих песен и стихов впивались в сознание и долбили по моей голове. Трепет и простая любовь охраняли этот гербарий из воспоминаний от возможного забвенья. Я боялась забыть хотя-бы строчку. Перед сном проверяла, как я помню слова. Мне даже снились эти строчки. Прямо буквы, которые соединялись в слова, а слова в лёгкий напевный текст, похожий на романс мечтательной поэтессы. Один раз приснилась фраза: "Вороны чуют кусок".       Стоит задуматься?       Помню, меня всё не покидали навязчивые философские мысли о том, что Рогнед умрёт только тогда, когда я стану забывать её голос. И эти мысли с каждым днём пожирали мою детскую голову...       Когда было трудно: когда сидела в стайке с Германом и слушала глупые тошнотворные истории, когда гуляла одна, когда бежала, рыдая, после того, как зарезала тех несчастных свиней, когда убегала из кадетки – всегда в голове гудели песни сестры. Каждое моё действие сопровождается не звуками окружающего меня мира, а – песнями Рогнеды…       Я думала, я схожу с ума…       Поняла, что не ошиблась только тогда, когда ощутила колющий холодок где-то внутри от того, что один раз смогла расслышать тишину».       Рошель много думала. И чересчур много задумывалась.

***

      20 мая 845 года. Шиганшина.       Позднее утро. До начала рабочего дня ещё где-то два часа. Рошель заворачивает к набережной. По дороге взяла какой-то корж в булочной. Часто отсиживалась, ходила по этой набережной. Здесь было всегда одинаково. Всегда набережная была всем рада. В этом прелесть всех набережных. Река всегда вам приветливо отражает солнце в своих водах, заставляя морщиться, потому что слепит.        Пришла. Прибрела. Неторопливо, как всегда заглядывая в каждый подозрительный угол. Уже не от любопытства, как это было в первые два месяца жизни в Марии, а от скуки. Сидит, смотрит на воду. Даже не на реку.       Река – что-то романтичное. Вода – что-то рутинное. Разглядывая реку, можно увидеть подводные камни, они такие таинственные. Можно разглядеть косяк пескарей, милых дружных подводных жителей. Можно почувствовать подводную травку, так приятно щекочущую щиколотки, пальцы, пятки. Можно выдумать кракена, который по ночам забирает лодки.       Разглядывая воду, можно просто довольствоваться тем, что ты зрячий.       Кто-то из шумной утренней ребятни запустил камень очень далеко, словно диск. Рошель тоже попробовала. Пнула камень с набережной. Полетел вниз в серо-голубую воду. Попала в утку. Выкинула корж в воду. Загладила вину. Корж плюхнулся, разбух в воде и превратился в кашу, которая расползлась по поверхности речки. Никто из уток даже не притронулся.       Рошель взгрустнулось. Она подобно коржу плюхнулась на лавку. Ножки не доставали до земли в сидячем положении. Плащик расплылся по лавке. Утки противно орали.       Она ещё долго осматривала прохожих. А они её – нет.       — Смотри, а это пустыня!       — Чего?       — Там горы песка! Да там не горы, там всё в песке, Эрен! Ты не веришь мне, да?       — Армин, ты где это взял?       — У деда. Да ты смотри, тут не только песчаные горы, ту ещё…       — Прячь быстрей!       — Да успокойся… смотри…       Рошель лениво поворачивает голову. Малолетки листают подозрительный фолиант с подозрительным интересом. Звонкий голосок взахлёб тараторит после каждой пролистанной, скорей всего, иллюстрации. А второй голос, более грубый, более отрывистый, чеканный, что-то пытается возразить. Но в конце видно, как он сам всматривается в книжонку и что-то спрашивает.       Что интересного в двух дворовых мальчишках, укравших с дедовской пыльной полки какую-то книжку? Шели так бы и отвернулась, если бы не увидела рядом сидящую черноволосую кошку. Эта кошка – девочка. Сидит на краю каменного берега, обхватив коленки своими ручками, и уныло смотрит в воду. Наверное, всё-таки в воду. Она ждала мальчишек. Пока они налюбуются своей фантастической находкой. А ей, кажется, даже не было интересно.       Она сидела неподалёку от тех фантазёров. Все трое сидели прямо на каменной набережной. Позволяет детская беззаботность. Её густые чёрные волосы даже не переливались на солнце. Они были как смоль. Волосы развивались на ветру. Лица Шели пока не разглядела. Ну и поделом. Пора на работу. Свиньи ждут.       Рошель встаёт с лавки с неохотой. Поправляет бурый плащик, убирает волосы, испоганенные ветром. Оглядывается как обычно и идёт в сторону комбината.       Проходит мимо этих детей, ненароком и дважды оглядывается на девочку, а потом и вовсе в ступоре замирает. Одни крайности у девочки Рошель: если и замирать, то только в ступоре.       Вот это лицо…       Записки Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «Какое необычное лицо я увидела на той набережной.       Эй, узкоглазка, взгляни на меня!       Подари мне свою любовь.       Можно мне с тобой под солнце? (что-то из песен Рогнеды)       Бледноватая кожа отдаёт желтизной, глаза показались мне бесконечно чёрными, в них запросто утонуть. Сам разрез крайне интересный, уголки глаз смотрят верх. Поджатые розоватые губки и аккуратный носик, само лицо ещё по-детски пухловато. Она смотрела на меня отчуждённым и безучастным взглядом, это заставило меня вспыхнуть. Моя реакция была самой неожиданной…»       Рошель остановилась и повернулась корпусом к девочке, которая сидела, согнув колени у самого краешка.       — Эй       Молчала.       Мальцы обернулись непонимающе.       Я стояла просто и рассматривала её с головы до пят.

      — Папа, а кто такие Азиаты?       — Народ такой. Очень славный. И необычный.       — Как именно необычный?       — Как именно? Ну, так они и выглядят не так, как все.       — А как они выглядят?       — Ты их сразу узнаешь, если где увидишь. Другой вопрос, увидишь ли…

      Мимо Шели как сухая листва по ветру пролетали какие-то фразы отца из прошлого о народе-изгнаннике. Это ей помогал отец? Это из-за неё у Шели нет семьи? Она – одна из них?       Определённо она та самая, дорогая отцу в своё время. Чужеземка. Девочка-Азиат. Чужестранка.       Глаза черноволосой девочки были как горный хрусталь – пустой. Глаза как стекло. Созданы лишь для того, чтобы отразить картинку. Самое низкое предназначение для глаз…       В Рошель билось какое-то отчаяние. Дикое, лютое. Рошель уже смотрит не на девочку, а сквозь неё.       Поднялся ветер над набережной. Заиграл волосами. Чёрные локоны плавали по воздуху. Девочка продолжала сидеть, а Рошель продолжала неподвижно стоять и смотреть.       И на них уже пристально во все глаза смотрели двое тех самых мальчишек позади.       Вдруг Шели осознаёт неловкость своего положения. Наверняка она напугала девочку. Выпалила следующее:       — Ты.       Девчонка молчит, но на лице уже проблёскивает волнение.       — Слушай… лето на дворе. К чему этот шарф?       Она захлопала раскосыми глазами.       —Тебе какое дело?       Это сказал один из двух мальчишек. Мальчик, который был выше, сильнее, и, кажется, глупее своего друга. Рошель узнала только голос. Даже не обернулась. Он выкрикивал это, оставаясь на своём месте.       —Эрен… — второй мальчишка снова утихомиривал друга. Это его бремя в их дружбе?       Рошель подошла ближе к тому, кто её и вправду интересовал. Черноволосая девочка замерла.       — Как твоё имя?       Она продолжала молчать.       — Скажи что-нибудь…       Молчит.       — Имя.       Молчит.       —Тебе трудно?       Молчит.       Рошель даже не узнает имени той, за помощь которой её счастье разбилось на куски. Хотя носитель этого самого имени сидит прямо перед ней и упорно, умышленно молчит. Как она смеет. Как она смеет…       Рошель делает шаг вперёд, хватает её за руку и просит назвать имя.       — Ты можешь мне хоть что-то ответить?!       Разразилась настоящая истерия. И без того высокий голосок Рошель взвизгивал на каждом слоге, надрывался, обезумевшие глаза бегали, врезаясь в каждую деталь молчаливой бедняшки. Рошель вцепилась в неё своей дрожащей ручкой. Казалось, сейчас она отправит маленькую в пролёт на дно реки. Мальчонки подорвались со своих мест на помощь. В глазах маленькой черноволосой «ундины» блеснул неподдельный страх. Она быстро вырвала руку из слабой хватки Шельки, отползла в сторону, неуклюже встала и быстро удалилась, вместе с мальчишками.       Рошель только посмотрела вслед убегающих напуганных детей. Она удручённо вздохнула, в последний раз окинула взглядом зеленоватых глаз шумную навязчивую реку и пошагала на работу.