Земфира

      До свидания!       Последние семь дней мая были просто невыносимыми.       Эти семь дней Рошель слонялась по дворам Шиганшины вдвое чаще и дольше обычного. Как много тупиков. Их и так вдоволь хватает. Шели пыталась уже мыслить «по-взрослому» и поэтому после каждого встретившегося на пути тупика в её голове проносилась красивая мысль о том, что, возможно, вся её жизнь – сплошной тупик.       Но в пыльной Шиганшине были не только дворы. Были и рощицы с деревцами и цветочными полянками. Был палисад. Была и речушка без вычурных пошлых набережных, на скромном бережку которой воркуют эти нескончаемые влюблённые люди. В силу Шелиного неинтересного возраста, которому тот самый блаженный окрыляющий романтизм ещё не присущ (и любовь здесь совсем не при чём), девочке совсем были не интересны все эти цветочные сады, кустарники, цветущие папоротники... ни небо, ни облака, ни восход с закатом. Что можно взять от ребёнка?       Записки Земфиры, урождённой Рошель Гойл: «В Шиганшине у меня было два пространства и одно промежуточное: дом Наташи, комбинат и шиганшинские дворы, на первый взгляд бесконечные. Вот что значит клетка. Так от скуки можно и делов натворить. Оно ведь правильно говорят: Все преступления – от тоски! Как же болела голова. Этот запах скотских туш, эта кровь в ямах! Мне пару раз снилось, как эта кровь гейзерами разливалась по бойне. Мне снилось, как вспоротые туши на крюках оживали, вставали на копыта и гнались за мной, мне снилось, как свиные головы разговаривали со мной! Голоса были просто как ноготь по стеклу, я просыпалась немедленно. Начались галлюцинации. Из краника на работе один раз скупой струйкой полилась красная вода. Видели бы вы моё лицо мыши с карикатуры! Красный мозолил глаза, надоел…       А ещё эта самая Наташа. Постоянно горевала, постоянно лихорадочно вытирала стол от крошек, постоянно вспоминала своего самодура мужа. И непонятно, добрым ли словом. То винила в том, что тогда отправил в кадеты сына, что только и делал, что рычал на бедную мышку-жену, то с таким трепетом рассказывала, как он после рождения Хермана каждый день стоял под окном роддома с мимозами до самой выписки и плакал от счастья.       А ты слушаешь эту историю уже раз в четвёртый и всё ещё непонятно чего ждёшь… но продолжаешь слушать с такой чистой трепетной нежностью…»       Но у Наталы всё-таки была в запасе одна из десятка примитивных фраз о любви, которую Рошель захотела запомнить. В конце каждого своего рассказа о муже она выдавала:       «Ой, и что поделать, где любовь там и разлука, Рошелечка, такие дела…»       Такие дела…       Где любовь, там и разлука… надо же…       Детский мозг Рошель восхищался такой народной мудростью. Скорее всего, даже женской.

Послушай камни, Земфира. Камень укрывает нас от смерти и от правды… Ты слышишь меня? Ты слышишь?...

      Сегодня у Рошель был выходной. Она проспала до самого обеда. Проснувшись, поняла, что выходной был только у неё. Ни мамаши ни сына не было в доме. Она умылась, разоделась в какой-то выходной мешок, расчесала пушок на голове, накормила худую собаку и худых кошек и побрела… даже не ела. Пошла на главную площадь. Думать.       Дом Наталы находился в одном из спальных районов, называется «Спальные рощи». Это совсем недалеко от площади. Очень странное расположение спального района, располагающегося прямо в центре. Этот город казался Рошель одним большим абсурдом. Площадь же – это главная и самая широкая улица у самых ворот Шиганшины, которые почти разделяет застенье от того неизведанного опасного внешнего мира. От такой мысли шли мурашки по коже. Камень укрывает нас от смерти и от правды.       Дома в «рощах» давали офицерам за службу, это Шели хорошо запомнила. С самой калитки дома откуда-то далеко слышался людской шум. Вроде-бы рощи, вроде-бы спальные… А когда Рошель шла к площади, и вовсе разразился грохот. Он проходил медленно и двое кратно. Шели пошла быстрее.       Подходя к площади, она не смогла разглядеть саму площадь. Толпа привычных людей совсем непривычно выстроилась в так называемый «живой коридор».       Рошель решает просочиться внутрь. Ей нужно перейти через дорогу, но живой стене нет края. Маленькая Рошель проскальзывает в толпу.       Шёпот, говор, возмущение, громкое возмущение, усмешки, слёзы? Всё смешалось. Внутри толпы тень, пахнет женщинами, мужчинами, рыбой, фруктами, семечками, одеколоном (который принимался внутрь) и чем-то ещё пряным вроде зловещего аниса.       Рошель выбирается в передние ряды и сразу выбегает в центр «коридора», чтобы перебежать на другую сторону.       Рошель врезается. Ахает, теряется, отпрыгивает назад и поднимает большую голову. Перед ней мужчина в грязной военной форме, крайне высокий, смотрит под ноги, выронил такую же грязную накидку, которая видимо до какого-то переломного момента была тёмно-зелёной. На накидке пестреют кровавые пятна. Мужчина-солдат пошёл дальше. Даже не поднял тряпки. Из-за столкновения некоторые крупные пряди волос выбились на глаза. Рошель убрала волосы с лица, оглянулась в след мужчине и увидела вышитую эмблему крыльев на его куртке. И ничего не поймёт. Поворачивает голову и видит целую делегацию, которая просто идёт, будто бы не замечая вокруг себя никого. Рошель сразу перескакивает на другую сторону к людям, и теперь она может получше разглядеть идущих.       Рошель заняла «первый ряд». Рядом с ней стояла немолодая короткая женщина, прилично одетая, в соломенной шляпке на кучерявой голове, с соломенной корзинкой в ручках-крендельках. В шляпке пиончик, в корзинке яблочко. Какая смешная.        — А вы знаете, что здесь такое? – Рошель спрашивает.        — Ну, как не знать. Разведчики с вылазки вернулись.       Бархатный голос этой интеллигентной женщины разливался с таким тоном, как будто маленькой Рошель грех и не знать об этаком мероприятии. Причём выражение сказанного было смиренным и отчасти уставшим, с долей какой-то утешительной усмешки. Что за загадочность такая?       Из толпы к Шели выбились какие-то совсем дети. Лепетали что-то восторженно. Восторг Рошель был крайне непонятен.       Рошель вновь обратилась в той женщине:       — А это обязательно?       — Что обязательно?       — Стоять, смотреть…       Тётка ничего не ответила. Поправила шляпку, что-то поискала в корзине с единственным яблоком и растворилась в толпе. Рошель продолжала высматривать хоть что-то зрелищное из происходящего.       Конечно, Шели прекрасно знает о вылазках Разведотряда. Но никогда не знала, какое гражданское внимание уделяется этим вылазкам.       Столпотворения Рошель никогда не понимала и не принимала.       Записки Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «…по отдельности люди добры, трепетны и чувственны друг к другу, в толпе – готовы разорвать по кускам. Всегда пренебрегала подобными мероприятиями, где люди сбиваются в огромную массу, как в стадо. В толпе люди как будто звереют, в раз глупеют и теряют всякий разум. В толпе люди непредсказуемы. В толпе люди обретают единство, но это единство пугает больше всего».       — Мужчина, вы можете не курить? Я с ребёнком стою…       — А что ты ему показать тут хочешь? Каких Зелёные* трупов навезли или чё?       — Не ваше дело!       — Ну и то, что я курю тебя парить не должно!       Женский голос фыркнул: «Хамила…»       — Ты как меня назвала, змея? Я же слышал!       — Вы что себе позволяете?       Шели почувствовала толчок сзади. Её случайно толкнули.       Шли перебинтованные калеки офицеры, за ними рядовые, вели лошадей да повозки, но шли не все. Перевязанные покалеченные солдаты сидели в этих самых повозках. Но абсолютно все идущие пытались не смотреть в глаза людям. Кто-то морщился от стыда. Забавно, но именно женщины-разведчицы, преодолевая этот «живой коридор» кривились, смотрели в землю, краснели, а некоторые мужчины всерьёз плакали. Это была неудачная вылазка. Но Рошель не разделяла такой досады. Всё сопровождалось под людской шум, остроумные выкрики, открытое громкое возмущение и детские перешёптывания. Всё шествие переливалось на солнце (было злорадно солнечно) в красно-зелёно-бурых тонах. И как всё жалко смотрелось, пробивало у глупых на слезу, у умных на отвращение.       Пилигримы, очарованные странники...       Тьфу...       Она бы так и ушла оттуда. Если бы не заметила, как из одной из набитых повозок, накрытых тканью, вывалилось тело неизвестного солдата. Рошель попятилась назад, даже несколько раз моргнула. И начала жадно рассматривать труп.       Это женское дружное «АХ!» подлило масло в огонь. Женщины взялись за головы, мамаши начали прислонять головы своих детей к длинным юбкам, закрывать глаза.       «Ой, мама, это что ж делается-то?!»       Несколько солдат вмиг подбежали и начали, никак иначе, запихивать тело обратно в переполненную повозку. В это время парочка солдат закрывала зрелище от народа. Некоторые старики начали отмахивать руками и идти по своим делам.       Шели удалось разглядеть, что солдат был не старый, наверное, при жизни был коренастый. Труп был сильно изувечен, изуродован. Левой кисти не было видно, само тело нелепо упало на землю, как кусок свиной вырезки в тазик.       Впереди всего этого хаоса шёл Командир Легиона. Шёл, не оглядываясь, забавно перед собой держа узду и ведя коня.       — Шадис утром не такой седой был.       Раздался мужской раскатистый хохот.       Вдруг на середину «шествия неудачников» выскочила старушка. Перегородила путь отряду. Кажется, мать кого-то из разведчиков.       — Мой сын… я его чего-то не вижу… Почему? Он где-то сзади идёт?       Даже когда она это спрашивала, уже всё понимала. Она упала на колени перед командиром. Начала в слезах что-то жалобно вторить. Какие-то люди начали её поднимать, она сопротивлялась.       Любуйся, Петра...       Рошель не досмотрела до конца. Стало так противно. Кольнуло. Она выскользнула из этой душераздирающей буффонады и вновь увидела её. Её бардово-красный шарф вновь заиграл в отражении глаз Рошель. Чернявая Чужестранка с раскосыми чёрными глазами, увидев сумасшедшую в толпе, спрыгнула с какого-то ящика и рассыпала свой хворост, который держала в связке за спиной.       Рошель же больше не было интересно узнать её имя. Ей нужно было подумать. И она решила, что сегодня в одном из городских палисадников будет спокойней…