Земфира

      До свидания!       Записки Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «Решение. Перед этим словом я задерживаю дыхание. Стараюсь, конечно, потом произнести это слово не позже, чем через пять минут… в общем, трудное понятие для меня, человека образов и неопределённостей.       Я никогда не могла сказать, в какое время со мной можно встретиться. Я не знаю. Никогда не могла указать, где со мной можно увидеться. Не знаю. График – дикое. Вопрос: «Что ты делаешь сегодня вечером?» погружает в уныние. Хотя, скорей всего, человеку, который задаёт тебе подобный вопрос наверняка плевать о твоих планах на вечер…       Тогда, в тринадцать лет, в шиганшинском палисаде я приняла «роковое» решение – сбежать из этого города и никогда, никогда сюда больше не возвращаться».       После того, как в её голове со свистом пролетело слово «сбежать», с поразительной скоростью заблестели крупные суетливые глаза. Лицо налилось кровью, разлилась нездоровая улыбка. Потом Рошель, кажется, вспоминает, что распахнутые в Розу ворота – это разрешение на пересечение стены, побег – это кров за наёмный труд, а в случае удачного побега это – поиск новой унизительной работы от той самой нужды. Нужды денег. И глаза померкли. Веки захлопнулись, как ворота Марии зимой. И Шели не хотелось верить, что для неё они захлопнулись навсегда.       Что делать?       Это сочетание подводило к какому-то решению. Рошель, кажется, задыхается.

***

      Вот и конец рабочего дня. Мяснички не чувствуют рук. Хряки тоже.       Мужчины опять поддают лютым самогоном согласно расписанию. Рошель жмётся по кровавым стенкам. А когда они её замечают, вылетает из бойни стрелой. Под синий смешок, естественно.       Рошель преодолевает все широкие тёмные комбинатские коридоры, сквозь них через окна даже не пробивается солнце. (Не хочет дарить этому месту свой свет.) Но не может преодолеть свои навязчивые мысли о побеге. И поэтому она спотыкается о невидимый порожек и падает, да ещё и так неуклюже, что ничком. У Рошель особенность – громко вздыхать при каждом падении. Это прибавило ситуации должной глупости. Незамеченный порожек не стоил такой драмы.       Но Шельку поднимает мимо проходящий комбинатский извозчик. Поднимает одной рукой. Это Фил. Филипп. Комбинатский извозчик, который развозил мясо по Стенам. Средний по всем параметрам, кучерявый на зависть девчонкам и огненно-рыжий до рези в глазах, конопатый, зубастый, всегда обаятельно улыбался. Крепкий и лицо симпатичное. Не иначе как «кровь с молоком». За Филом приходило в начале, в середине и, особенно, в конце рабочего дня компания одних и тех же пышненьких миленьких хохотушек, которые носили ему ватрушки и что-то шептали на слегка оттопыренные уши. Всем бы так беззаботно жить.       А другие мужчины-работники комбината удивлялись, откуда «Ржавому» такое внимание? «Фил, может, поделишься?»       — Филя, а ты меня покатаешь? (Фийя, а ты меня покатаеф?)       — А меня?       — Нет, Филя уже мне зарёкся!       — Это ещё когда он тебе зарёкся, вруша?        — Вчера – не хочешь?       — Девочки, не ссорьтесь, Фила на всех хватит!       Только и слышно было…       — Ты давай аккуратнее, Рошеля! Взяла бы отпуск, ходишь, глаза опустит и всё равно порожки пропускает, э-хе-хе…       Это был один из немногих работников комбината, который знал Рошель по имени. Вернее, один и был. Но что интересно, Фил – последний, с кем Шели вообще хоть как-то взаимодействовала на работе…       — Да я нормально, – с улыбкой говорит, – А ты куда?       — А я к Заведующему нашему дядьке, это самое… послезавтра в Шину ехать, мясцо везти.       Так вышло, что мясо «Блудвельз» на рынке во всех трёх стенах – самое лучшее. Когда вспоминаешь, в каком помещении, по каким технологиям и, что главное, кем и как рубится и разделывается это самое мясо, то невольно начинаешь переживать за другие марки той же говядины или свинины.       — А, понятно.       — Ну да. Ладно, не падай.       Филипп пошёл дальше. И Шели пошла. Но потом остановилась. В шальную голову ударила очередная страшная мысль.       — Филипп.       Филипп оглянулся. Видит, как Шели подходит к нему.       — Слушай, Филипп, а можно с тобой?       Извозчик моргнул, почесал кучерявую голову.       — А тут кто будет?       — А я уволюсь.       — Не понял юмора…       — Да нет, правда. – Рошель опустила голову – мне в Центр надо. Очень…       — Зачем?       Рошель отвела взгляд в сторону.       — В Центре жить хочу.       Филипп улыбнулся.       — Ты кому там вообще в Центре нужна?       Рошель замолчала. Посмотрела вбок, вниз, в другой бок, а потом устремила взгляд на Филиппа и тихо произнесла:

      — Помоги мне.

      Рошель прожигала Фила воистину жутчайшим взглядом последней надежды. Шели это умела. Хоть какой-то природный талант да есть. Доведение до шока маленьких девочек на улицах.       Наступила долгая, давящая своей тугой мясокомбинатской тишиной, пауза. Фил смотрел, не отрываясь. И, кажется, всё-всё отчаяние этого проклятого города собралось в одних девичьих глазах.       Он сказал, не отрываясь от блестящих в тёмном коридоре глаз: «Выезжаем послезавтра. В шесть утра».