Земфира

      — Ты хочешь, чтобы я ушла от тебя навсегда?       — Нет.       Темнота. Слышен приятный слуху свежий треск льда. Весна?       Темнота, которая слепит. Потому что прямо сейчас она спасает от какого-то игривого луча. Свежо, прохладно. И на удивление всё это сочетание, которое невидно пока что сновидице воочию, красиво. На время ей показалось, что слепцам даже повезло. Но она не слепец, поэтому лениво открывает глаза.       Персик заливает небо, которое разлилось перед Нею. Наливной постельно-розоватый персиковый небосвод с прозрачными облаками нежил глаз и успокаивал душу. Она очень любила розовый и все производные его оттенки. Это заря?       Но небо было матовым. От белого тумана, укрывшего землю. Это простынь?       Оказалось, она лежала в высокой-высокой белой траве. Трава была в росе и такая мягкая. Это перья?       Это хлопок. Всегда ей хотелось увидеть хлопковое поле. Такая маленькая безобидная мечта. И никому от неё ни тепло ни холодно.       Мимо пролетели большие белоснежные птицы. Не болотные цапли, благородные, красивые. Это журавли. Бумажные?       Настоящие. Она видела журавлей всего однажды и вдалеке. Всегда хотелось увидеть поближе. Не такая уж и мечта, такой красивый, немного вычурный каприз.       Подул ветерок сквозь лёгкую одежду. Она захотела увидеть, во что она одета, но не увидела.       — Земфира, ты хочешь, чтобы я ушла совсем?       Какой капризный сладкий голос. Это он самый, родной. Пусть он отмаливает её, она пожелает на смертном одре только этого. «Отмолите голосом Рогнеды меня». Так и скажет.       Она оглянулась. А там вдалеке она увидела Её. Волнистые густые льняные локоны, её алые губы, красивое ясное лицо, белые ноги. На голове венок. Нет, венок это слишком безобидно. Венец.       Она подошла ближе, эта дикая лань. И чем ближе родная фигура приближалась, тем страшнее и страшнее Земфире становилось…       Прекрасное тело Рогнеды, переливающееся на свету, оказалось абсолютно нагим. Губы сине-сиреневые, кожа белее смерти, а венец – терновый…       Вода ручьём стекала с насквозь мокрых волос по обнажённому стану. Безумно и умиротворённо улыбнулась Рогнеда в глаза младшей живущей сестре. В глазах – ничего от живого. Она встала напротив.       Земфира заметила, как небо меняется. Сереет прямо на глазах. Вот и ненастье. Один из журавлей неожиданно упал в своём благородном полёте рядом в тёплый от бывалого солнечного луча хлопок. Земфира вскрикнула от испуга, но она оказалась немой. Журавлик, показалось, упал замертво. Но труп его начал сначала судорожно дрожать, затем ёрзать сорокой на колу, биться, подпрыгивать. Птицу одолел бес. Это агония? Нет. Журавль начал чернеть, начиная с бедного брюха. Благородные мягкие перья превратились в облезлые чёрные, редкие. Нос искривился в уродливую для журавлиного клюва дугу. Журавль обернулся вороном. Встал на короткие лапы, а затем взлетел с пронзительным криком и начал кружить вокруг сестёр.       Хлопок сгнил. Запахло перегноем.       Небо затянуло грозными косматыми тучами, а уши забило ветром.       Проклятие.       — Обернись, Земфира, – сестра улыбнулась ещё шире и желчнее.       Земфира обернулась. Увидела ракиту. Ракита покорно склонилась к земле, такая пышная. Сновидице хотелось увидеть хоть что-то святое в сумасшествии.

— И запомни, доча, ива всегда там, где вода.

      Но где же вода?       Она разглядела большое зеркало. Оно свисало с одной из крепких ветвей за тонкую-тонкую нить.       — Посмотри, какая ты красавица.       Земфира взглянула в зеркало. Той Рогнеды, стоявшей рядом с ней и поглаживающей ледяной скользкой рукой горячее её плечо, не было в мутном отражении. Была только Земфира. Она смотрит на себя. Знакомая сорочка. Та самая… Земфира была одета в сорочку покойницы.       Пролетел ветер, одежда начала злорадно колыхаться на теле. Стало холодно. Рогнеда исчезла. Земфира снова слышит треск льда. Но на этот раз он навёл моментальную тревогу. Треск был слышен под ногами. Маленькая сновидица чувствует, как земля ушла из-под ног.       А вот и вода.       За считанные секунды Земфиру как прокалывает тысяча иголок в каждую пору. Она провалилась под зловещий лёд. Тот, который так сладко ласкал своим треском её уши вначале. Она всплывает, но толстая корка льда, которая взялась непонятно откуда, не дала воли. Она бьёт по ней, но тщетно. Тонет…       Девочка зовёт сестру (взывает), молит о спасении. Но вместо слов – немые пузыри изо рта, который захлёбывается в ледяной воде.       Эта зловещая шиганшинская ночь была предпоследней. Рошель открыла глаза и с облегчением вздохнула. Её засохший от слюны рот начал дёргаться. Она увидела облезлые дешевенькие обои, которые умело подклеены Наталой в прихожке и паутинку на потолке, которая колыхалась на сквозняке. Успокоившись, Рошель повернула сонную голову: окно было распахнуто настежь. Рошель с волнением потрогала свою сорочку. К счастью, даже ткань не та…       Было ещё темно, когда она проснулась от кошмара. Но потом – летняя заря. Солнце озарило крохотную прихожую. Ну, как озарило… озарить можно замки, дворцы, парки, сады с крупными алыми розами вместо полевой ерунды (таких, кстати, Рошель ещё в жизни ни разу не видела в глаза), царские покои или тронный зал, но комнатки крохотного домика Наталы в Спальных рощах можно было только наполнить светом. Просушить от грибного первого летнего дождика, который шептал на уши вчера вечером.       В дом врывались с песнями и плясками мухи и мошка. Ожили пауки, остервенели тараканы, выползли наглые гусеницы и запорхали дурные капустницы, уродины. Подушки и одеяла осадили двухвостки.       Петухи, кстати, особо по утрам не поют. В Спальных рощах даже петухи спальные… кошки унылые, а собаки вместо привычного грозного лая вечерами что-то заунывно запевали.       2 июня.       Сегодня был последний рабочий день тринадцатилетней девочки Рошель на скотобойне.       Умылась в старой дворовой бочке, в которой плавал майский жук. Он в теньке казался абсолютно чёрным, но на солнце переливался всеми цветами радуги симпатичным перламутром. А когда вода колышется от девичьих ручек, то жук оживает, но как-то уныло и безнадёжно перебирает лапками.       Рошель опять даже не позавтракала. Противно было вообще завтракать и обедать едой семьи, которая терпела тебя изо всех сил целых полгода. Такие мысли нагоняли смущение и стыд. Рошель старалась не попадать на глаза Натале: стыдно. За своё нахождение в чужом доме. Старалась помогать, но за Рошель всегда приходилось переделывать. Наташа с раздражением, но с выдавленной улыбкой перемётывала безобразные швы на порванном (Шели и порвала, зацепившись лямкой за ручку выдвижного ящика на гарнитуре и оторвала ручку) фартуке, перемывала посуду, непромытую от жира, мела ещё на раз старенькую терраску.       Из записок Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «Всегда умела умело себя где-то накрутить. Это были не просто нудные грустные заметки о бренности бытия, о своей вине, о вине перед всем миром, это был целый синдром навязчивых состояний, который сопровождался бормотанием под нос, неожиданными бессвязными выводами и поворотами, лёгкой философией, субпродукты от которой поражали своей абсурдностью, но, признаюсь, в этом абсурде была кое-какая праведность, добродетель. Я старалась ей следовать.       Я шла, а потом бежала, потом скакала галопом, садилась на лавку и ёрзала по ней, мотая ногами и агрессивно вылизывая свои губы. Я всегда выбирала какую-то одну дорогу до мясокомбината, эта заветная тропа – через главную площадь, потому в прошлый четверг я перерубила на фарш не ту нарезку, за что получила массу нелестных комментариев от женщин-работниц, порезала палец и упала в грязь, и всё из-за того, что в прошлый четверг я пошла по переулкам. Со сколотого края стакана я не пила молоко – он несчастливый. Не смотрела в зеркало по утрам, пока не умою лицо – иначе завтра произойдёт нечто ужасное. И так каждый день».       Но сегодня воскресение и выходной был у ветеринара и свинопаса, но не у мясника: нужно подготовить мясо в отправке в сам Центр. Поэтому Наташа с сыном спозаранку отправилась на воскресный рынок, а Рошель уже понимала, что вчерашний вечер, когда Наташа нервно разливала дрожащими руками чай в чашку Шели и одновременно читала нотации Херману по поводу того, что с Санни и Арчи водиться нельзя, – был последним совместным чаепитием.       Рошель зашла в дом. Огляделась. Пыль витала в воздухе, её было видно на свету у окон. На подоконниках грелись фиалки, а на самом излюбленном Наташенькином кухонном окошке выглядывали жёлтые круглые цветки-гроздья раскидистой мимозы в самом красивом горшке, который хозяйка могла высмотреть на барахолке. И как она смогла её высадить?       Это был любимый цветок вдовы-хозяйки. Рошель как-то ночью слышала, как миссис Наташа разговаривала, пару раз слышала, как она плачет, сидя у такого жизнерадостного растения.       И Рошель решила хоть что-то сделать в благодарность за такой продолжительный и терпеливый приют. Рошель отыскала ведёрко, налила воды с бочки плавающего майского жука, окунула тряпку.       «… я протёрла все полки, все горшочки, каждый листик каждого цветочка облупившихся подоконников. И это самое малое, что я могла сделать для этой женщины». (записки З., урожд. Р.Г)       Она пришла в пустующую стайку. Через дыры досок, имитирующих потолок, пробивался свет, сено гармонично переливалось. Она отыскала в сене тайник Хермана, про который тот ей рассказал ещё в мае. Тайник – шкатулка. В шкатулке – сушёный табак, который мальчишки вырастили ещё год назад, пока Херман был в кадетском корпусе. Мальчишки поручили держать табак Херману, так как мать Хермана даже не подозревает, чем он промышляет. Картавые заики выглядят максимально беспомощно и безобидно, особенно в глазах женщин.       Шели открыла шкатулку и увидела около шести свёртков, туго перевязанных шпагатом. Она задумалась. Это будет подло. А как же Херман?       Крупная голова склонилась над шкатулкой, жиденькие каштановые волосы упали на сено.       «Что ж, возьму по-дружески».       В этом даже была издёвка. Маленькое возмездие, которое совсем не стоит мальчишки.       Курение убивает. Она взяла пять пачек и положила в бардовую авоську. Ей нужно на что-то жить первое время, когда она прибудет в Центр, какую-то работёнку она найдёт не сразу, в голове Рошель собиралась продать этот сушёный табак на каком-то базаре.       Вернувшись в дом, она ещё раз огляделась. Села у окошка душной маленькой и уютной кухни, налила стакан молока и неторопливо выпила. Костлявые кошки ласкались под ногами, обвивали ножки табурета. Шелька потрепала за ушко одну. Потом взглянула на солнечную мимозу.       Розы, мимозы…       лилии, мак!       точки,       запятые,        восклицательный знак…

Мимозу дарю тебе в утро среды, Ветку мимозы дарю от балды… И на любовь вдруг надеешься ты, Мимозы гроздь чахнет, просит воды. Бессильны желанья, наивны мечты Мимоза засохла от жажды воды.

      Девочка даже подумала, что, возможно, когда-нибудь будет скучать, а потом взглянула на белое донце стакана и усмехнулась. Она помыла стакан под скрипящим краником. Затем вырвала кусок бумаги из своей тетрадки и написала:

Спасибо за всё!

      Оставила на кухонном столе. Скрипнула старенькая дверь. Послышался лязг калитки. Рошель Гойл больше не придёт.       Боялась встретить их, но не встретила. Прибрела к комбинату и опоздала. Зашла на кухню и прошла к рабочему месту под недовольные высказывания несчастных пунктуальных женщин. Рубила мясо и даже не старалась. Это был её последний рабочий день.       — Потроха вон туда.       Рошель выкинула потроха в урну. Мясничка от удивления за подобную наглость раскрыла рот и начала хлопать глазами. Но зашёл бодрый и радостный Заведующий. Крайне не смешно (счастливые люди, кстати, всегда шутят плохо) отшутился, спросил про настроение и указал план работы на сегодня, с издевательским для дам задором, ведь кто, как не они работают в воскресный летний день, ещё и в таком-то месте. Женщина не решилась рассказать шефу о случившемся, так как он был не на шутку счастлив. И он ушёл.       — Тебе повезло, нахалка желторотая. Своей зарплатой будешь за эти потроха расплачиваться.       Шели как будто и не слышала. Ей кинули шеи, затем сказали не трогать. Но Шели тронула: безжалостно перерубила всё до последнего кусочка в фарш. И вышла: захотелось подышать свежим воздухом. Сегодня подвешенных туш свиней и коров не было, «восторженных» визгов хряков не слышно, но работники, отмечающие день воскресения были тут как тут. Раздавался бас и хохот, сопутствующее эхо. Рошель прошла мимо, даже не взглянув на пьяных.       Рошель вышла из комбината. У «Блудвельза» была своя небольшая конюшня. Она пошла к ней, в надежде увидеть Фила.       Записки Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «… я была рада его видеть. Кормил кобыл в окружении…кобыл».       Румяные пухленькие девчонки окружали Фила, совали ему в карманы и рукава свои ватрушки, шептались, смеялись, шутили. Широкие полные бёдра в длинных юбках перекачивались и переминались из стороны в сторону. А потом, заметив Рошель, все разом обернулись. Забавно наблюдать, как у барышень сползают улыбки с их круглых лиц. Одна скривила поджатые губы, другая зашевелила носом, как бы отгоняя пылинки, третья начала непрерывно глупо моргать, выказывая возмущение. Была ещё четвёртая, та, которая эффектно цыкнула и резко увлеклась красотой своих пухлых пальцев.       — Ой, Филя, к тебе тут пришли.       Филипп в этом кокетливом хаосе даже не смог разглядеть пришедшего.       — Кто пришёл?       С недовольным видом и пренебрежением в голосе:       — Какая-то девочка…       Все шестеро начали оценивающе рассматривать Шельку. Кажется, в каждом существе женского пола, находившемся рядом с Филиппом, они видели потенциальную соперницу.       Они разбежались по просьбе Фила, но не сразу и нехотя.       — Ну, как? Готова?       — Ага.       — Ну молодцом. Не опаздывай только. В шесть утра ровно!       — А…ага…       Девушки долго ждать не стали. Как только увидели заминку в разговоре, сразу подскочили. А Рошель даже не знала, где ей переночевать до утра.       Возвращаться к Натале? Нет.       Часы тянулись долго. Но вот уже девять вечера и все расходятся. Всё готово к отправке. Женщины мыли руки и неспешно уходили.       В кухне осталась ещё одна мясничка, которая умывала руки. У Шели не было выбора:       — А Заведующий ещё тут?       — Что, сама расскажешь про свои пакости? Да, у себя он.       Шелька спешно пошагала до кабинета Заведующего. Не успев подойди к двери, она распахнулась. Счастливый Заведующий уже спешил уйти домой. Он держал свой пиджачок в полных ручках, что-то искал в кармане, и не глядя спросил:       — Чего, дочка?       Рошель не растерялась.       — Я за деньгами.       — Кого? – поднял блестящее от пота лицо.       Когда Заведующий слышал в свой адрес слово «деньги», особенно из ртов своих работников, даже самая его лучезарная улыбка в сей момент спадала и выгибалась в противоположную сторону.       — Я ухожу.       — А, да… стой, да?       — Да, увольняюсь, — Рошель всегда мечтала произнести эту крутую фразу, — по собственному желанию.       — Причина?       — Уезжаю.       — Ясно всё. Ну, за деньгами завтра приходи, – отвечая, скривился.       — Нет, я не могу завтра, я уезжаю уже сегодня!       — Куда, на ночь глядя?       Не дождавшись ответа, он вздохнул, затем неспеша достал свой бумажник. Сначала пересчитал деньги.       — На, вот держи. За тот май и ещё сверху. Всё, до свидания.       Он протянул в маленькие ручки Шельки несколько гладеньких купюр.       — А документы?       — А у тебя они были?       Ну да, не были. Заведующий вежливо дал паузу на ответ.       — Ну и вот. Всё. Я там сам всё сделаю. Удачи тебе, практикантка, Луцыку «Привет» передавай.       Он ушёл.       А Рошель засунула те несколько купюр в свою авоську. Но что дальше?       — Так, ты давай уже домой иди, комбинат закрывается.       Рошель обернулась, услышав где-то там, в широких тёмных коридорах, знакомый хриплый ворчливый голос. Это был сторож, привидение мясокомбината, имени которого она не знала. Очень невысокий, вдобавок сутулый и очень худой, ещё и поседевший пропитый мужчина, которому точно за пятьдесят. Над левым глазом виднелся размашистый шрам. С ним никто не здоровался и не прощался. Кроме Рошель, разумеется.       — Здравствуйте, а мне, это… идти некуда.       — Как это некуда? Весь год было куда идти, а тут раз и некуда?       Говорил он отрывисто, первые слова в его предложениях было сложно разобрать, они съедались, а последние говорились слишком громко. Старые облезлые сторожевые псы на цепи скулят похоже.       — Д-да.       — Всё, давай иди, мне закрывать ворота надо, не придуривайся. Иди-иди! – сторож рычал.       Рошель вышла в полной растерянности, оборачиваясь: как бы он не передумал. Темнеет. Где ей слоняться? Она не знала, куда ей брести, и это было видно по её косой медленной походке. Дверь сзади замыкалась, замыкались и последние надежды на возможный ночлег в стенах комбината. Но тут…       — Эй, стой.       Рошель встала. Повернулась и посмотрела так жалобно, с бардовой авоськой в руке.       — Чё, в натуре некуда?       Рошель посмотрела на горизонт. Смеркается.       — В натуре…       Мужчина посмотрел на треснувший тротуар, что-то невнятное пробормотал. Думал. Наверное, тоже любит подумать. И Рошель будет такой же?       — Ну пошли.       Рошель сначала не расслышала.       — Ну чего? Пошли, говорю…       У Рошель загорелись глаза. Она быстро пошла за сторожем.       Он привёл её в подсобное помещение бойни. Зажёг фонарь с мутным стеклом. Фонарь был криво подвешен к потолку, поэтому свет вместе с фонарём медленно покачивался. Рошель смогла разглядеть небольшую комнату с полками, двумя стеллажами, швабрами, вёдрами, тазами и принадлежностями для убоя. Также был столик, на нём постелена старая жёлтая газета, а на столе одна рюмка и какие-то сухари.       — Тебе надолго?       — Нет-нет, мне на ночь только!       — А, ну вот, ночуй в подсобке, значит. Только чтоб на утро тебя тут не было, проблем не охота… в шесть мясо в Центр повезут, вот чтоб в шесть тебя тут и не было, я приду, если что, разбужу. Вон там лавка, там постелено, там ляжешь… - он указал на деревянную лавочку в самом углу, на котором было постелено одеяло. Лавка была короткая, Рошель уже представила, как будет складываться кошкой калачиком.       — Спасибо.       — Ага, на здоровье. Замкнёшь.       Он повесил ржавый маленький ключ на гвоздь и ушёл. Перекошенная старенькая дверь со скрипом закрылась.       Шели решила, что чем раньше она заснёт, тем быстрее пройдёт время и наступит это самое долгожданное утро. Справедливо.       Но она всё не могла заснуть. Наконец нашлось время вспомнить про жуткий кошмар, который ей снился ночью. Она вспоминала поле сгнившего хлопка, осатаневшего журавля, обернувшегося вороном, покойную сестру, подлую зелёную ракиту с зеркалом, и смерть. Рошель как будто снова услышала тот треск льда.       «… это был самый приятный звук в моей жизни, хоть и нереальный, выдуманный мною. Трещит лёд. Мои уши вспоминают этот сон с благоговением, а сердце с ужасом…       Господи, а если задуматься, как же глупо и страшно: я выдумала в своей голове смерть, я в своей голове себя и утопила…» (записки Земфиры)       Рошель сейчас сама и не заметила, как уже второй раз утонула, но в своих вязких мыслях. И не заметила, как глаза слиплись в глухом сне.