Земфира

Мои любимые цветы – лилии. А твои?

      Рошель открыла глаза сразу, непосредственно и незамедлительно. Этот голос, казалось, приговаривал к смерти.       Она проснулась сложенной пополам в одежде на твёрдой лавке под тонким одеялом. Спина ныла ровно посередине. Фонарик потух. Она отчётливо слышала сквозь вопрос сестры возражения её сну хриплого петуха. Сторожа ещё не было. Ещё даже не шесть утра.       Она протёрла глаза и села. Она нащупала свою бардовую авоську, которую подложила под голову вместо подушки.       Она расчесала волосы тонкими маленькими пальцами и ещё раз протёрла глаза. Всё также темно. Она смогла прощупать путь до стенки, где висел маленький ржавый ключик. Она сняла его и, с большим трудом, но смогла рассмотреть во тьме кладовой кривое отверстие для ключа в старенькой двери, которое совсем было ей не к месту: закрытую дверь подсобки можно было пнуть чуть агрессивнее, чем её пинают обычно, и она бы развалилась.       Дверь со стоном открылась и пропустила в сонный глаз тусклый серый свет из высокого грязного оконца коридора комбината. Каменные холодные коридоры пусты и молчаливы, хотя понедельник. Детские шаги отдают лишь каким-то приглушённым шуршаньем.       Путь до выхода пролегал через дверь в бойню. Рошель посмотрела в проём зловещей дверцы с табличкой «Бойня № 2». Прошёл на удивление приятный холодок по телу. Она отвернула голову. Прошла кабинет Заведующего, прошла отдел кадров, прошла медкабинет, кабинет Наталы Луцык. Рошель постаралась для самой себя как-то не особо вглядываться в имя на табличке.       Вот и дверь. Она переминает авоську, проверяет, всё ли на месте. Затем забрасывает бардовую сумку за плечо и открывает дверь. Шели жила грёзами открыть эту дверь дерзко, смело, победоносно. С ноги, например. Но в последний момент стало как-то совестно. Она осторожно надавила на дверь плечом. Яркий свет серого безоблачного неба впился в зелёные глаза. Небо и вправду было затянуто серым однотонным полотнищем. Она ощутила утренний плотный, сдавленный воздух, и дышать ей было немного трудно. Да и холодно.       Рошель одета в свои брюки клёш, ткань которых намертво стоит и даже не думает играться на ветерке, кремовую блузу, огромные рукава которой уже как парус раздувались на ветру, и такой же стоящий жилет с оттопыренными, как уши Рошель, большими и широкими карманами. На ногах пыльные башмачки с круглым носком. У широких брюк настолько высокая посадка, блуза так надулась от ветра, башмаки были такими громоздкими, а карманы жилета были такими нелепыми, что Рошель казалась суровым и несчастным шутом. То есть обычным среднестатистическим шутом. Какому арлекину весело по-настоящему? Только сумасшедшему…       Как глухо. Ни птиц, ни лошадей, ни, главное, людей. Наверно, сам сторож, который грозился выгнать из подсобки в шесть утра, сопит в сторожке, и как всегда не трезв. Рошель иногда казалось, что вокруг неё не бывает трезвых людей. Но и этому выводу нашлось оправдание: Рошель так рано пришлось стать взрослой. А во взрослой такой тяжкой рабочей жизни так сложно не пить. Да что уж там, даже богачи успевают спиваться…       Она постояла неподалёку от дверей и никак не могла понять, от чего же так вокруг пусто и тихо.       В конюшне, кроме сонных лошадей, никого и не было. Это огорчило. Все и забыли про такой важный день? Важен он был только тринадцатилетней сироте Рошель. Она присела на шабашку и посадила сумку на коленки, опустила голову, и уже было разочаровалась во всём. Но вот встало солнце.       — Здравие всем путешественницам! Как штык?       О, этот спасительный баритон из широкого припухлого рта. Рошель повернула голову с этим вспыхнувшим неожиданно обнадёживающим теплом на сердце. Средняя симпатичная фигура шла на фоне разгорающегося апельсинового рассвета. Рыжие кудри «горели», очень симпатично переливались на солнечной заре, блестели щёки, усыпанные веснушками, у этих щёк по бокам виднелись ямочки. Эти ямочки казались Рошель этим утром особенно очаровательными.       — Долго меня ждала?       — Неа.       Рошель подскочила с места бодро, живо, радостно, как будто и не хотела спать. Филипп, совсем немного сонно улыбаясь, надел свою бурую копполу. Её интересовало:       — А сколько времени?       Времени оказалось без пяти минут пять. Подоспели снулые грузчики. Вместе с Филиппом они медленно поплелись за комбинат на задний двор. Накрыло оранжевым маленькое анисовое поле и крыши шиганшинских домиков, виднеющиеся рабочим комбината. Попало лучом и в глаза. Ещё не проснулись птицы и насекомые. И пока не припекало, Рошель жалась к деревянному косому и толстому столбу конюшни. Успела пересчитать в озябших ручках свои деньги, нащупать свёртки с краденым табаком.       Где-то через минут сорок с мясом было кончено. Повозка была загружена, а кони запряжены.       Записки Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «Пришло моё время садиться. Перед тем как сесть, я ещё раз окинула взглядом здание комбината и вид на полянку с анисом, который преследует меня повсюду.       В фургоне с мясом было… мясо и не одного свободного места.       — Слушай, людей мне возить нельзя, а детей – тем более. Поэтому только так.       Филипп велел мне сесть в самый-самый угол, там, где было пусто. Мне пришлось снять обувь, аккуратно проползти по свинине и говядине, которая была накрыта покрывалом. В самом углу, к счастью было окошечко с дверцей, через которую можно было общаться с моим рыжим извозчиком и смотреть дорогу. Но и то не всегда. На пересечении той же стены Марии и Розы, где проверяли груз, мне приказано было вообще притвориться одной из них: коровой, свиньёй… хоть кем, лишь бы мёртвой. За мясом меня не было видно. А потом нас пропускали и, мы с облегчением ехали дальше. Фил на таможне особо и не нервничал, что было странно, везёт ли он человека в первый раз?       Ехали мы около трёх дней. За это время я успела много о чём подумать и много о чём вспомнить. Мне впервые выделили на думы три дня.       …во время того, как открывали ворота Шиганшины, я старалась лежать и дышать менее слышно. А внутри всё билось, колотило от переполняющей радости. Грустно было осознавать, что за полгода моя жизнь стала настолько сложной, что звук открывающихся ворот стал для меня чудом.       Потом мне разрешили смотреть в то самое маленькое прямоугольное окошко. Я видела чёрные поля, видела зелёные редкие лесочки, рассматривала деревянные деревни и даже каменные города, морщилась от отражающегося солнечного света в отдающихся мнимой голубизной речках, любовалась лазурным бескрайним небом и стоящими грубыми густыми облаками.       Радовалась, когда смогла уловить взглядом перебегающего через дорогу суслика, удивлялась, когда видела длинноногую грязно-белую цаплю в болоте, ползала по всей повозке, когда через окошко внутрь залетел шмель, усмехалась над матерными возмущениями Филиппа, когда начинался дождь или ветер, а это было на второй день пути. Тогда одинокую повозку окатило ливнем, и пришлось отсидеться в ближайшем трактире на два часа больше запланированного.       К слову, о запланированном: с Филом было по-настоящему надёжно. Он знал каждую придорожную забегаловку, каждую деревушку, каждую полянку, лесочек и озерцо. Знал, где дорога плохая, а «где терпимо», знал, когда Ужас и Террор (так звали лошадей Фила, которые, к слову не кони) устают или хотят есть. Даже мне, человеку вечных сомнений, не пришло в голову ни разу, что что-то может выйти не так. Уж слишком Фил внушал к себе доверие. От того, наверное, и девушки на него вешаются.       С Филиппом было и весело. Всякий раз, когда мы что-то проезжали, он рассказывал что-то забавное, связанное с этим местом.       Например, так, когда мы ехали по какой-то лесополосе, он рассказал, как из деревьев на дорогу навстречу его коллеге-извозчику выскочил медведь, и ему пришлось отдать весь свой мясной ассортимент повозки, чтобы самого только не съели. Когда он вернулся обратно в Шиганшину, то сказал, что товар довёз. Его уволили.       Ещё Фил рассказал, как второй его подвыпивший коллега на одной из посиделок решил достаточно изощрённо отличиться: привязал к пяткам две доски, ухватился сзади за особо длинные поводья коня, чтобы таким способом прокатиться вдоль всего города по главной дороге. Вначале всё было хорошо, а потом он споткнулся и упал, а конь пошёл дальше и не останавливался, пока не сделал круг и не пришёл обратно один. Оказалось, бедняга стёрся насмерть.       Последняя история была про цаплю. Вступление было такое:       «Цапли – жуткие животные, Рошель. Все-то что обычно думают? Цапли мирно жуют лягушек в своих трясинах? Ага-ага, как же! Сидят, лягушатами зубы чистят, ждут, пока какая-нибудь маленькая глупенькая Рошель за клюквой к ним в топь пойдёт. Чтобы сожрать!       Я помню, был маленький, в лесу заблудился как-то, прибрёл к болотцу, а там вместо солнечной кладовой сидела здоровая серая цапля! Ты видела глаза у них? Жёлтые, выпученные такие, бешеные. Жуть, так сказать.       Она как раз нажёвывала такую здоровенную жабу. А когда меня увидела, как побежала за мной! Я рванул по зыбуну, так испугался. Когда на кочкарник зашёл, она только тогда меня оставила.       У меня был сосед, его сына заклевали три цапли».       И:       Цапля вовсе не чахла.       Цапля вовсе не сохла.       Цапля вовсе не сдохла…       А в конце он добавил: «Мораль, она-то вовсе проста, Рошель: не ври, не пей и с цаплями не связывайся».       Ещё Фил пел. И пел очень по-мужски красиво. К слову, я тоже умею петь и питаю интерес к всяким красивым строчкам.       Фил пел что-то простое. И пел же от балды, но холодок пробегал.

Цветут сады, разбухла ива, А ты с другим, родная Мила.

      (Дальше Фил, видимо, дорифмовал сам.)

Ты ушла от меня в первый день декабря, Какая же, Мила, ты всё-таки дрянь…

      Мы останавливались раз десять, если не больше. И половина из всего была благодаря моим периодическим рвотным позывам. Ведь была ещё одна веская причина, по которой приходилось выглядывать в крохотное окошко чуть ли не каждые пятнадцать минут. Это жажда чистого воздуха. Внутри повозки стоял дичайший запах мяса. Меня тошнило с самого начала пути до самого его конца. Даже не помню, когда мы стояли на открытии ворот Розы; меня никто не услышал, потому что я умело притворяюсь, что меня нет, или от того, что упала в обморок…       Ещё одной моей задачей было отгонять залетевшую мошку от мяса. Мне приходилось периодически махать руками и ногами над покрывалом и задерживать дыхание. В общем, скажу наперёд, к мясу как к пище я не притрагивалась три года точно. И не из-за того, что его не было.       После пересечения ворот стены Мария мне не хотелось любоваться здешней красотой природы и рассматривать жителей.       Когда в моей голове невольно вспоминалась моя малая родина, сердце обливалось кровью. Да и до сих пор обливается…       Я никогда не писала о своём городе более, чем просто о соседях. Город, в котором я родилась – Штайнер-Тач – очень маленький городок, который находится под Джинаем, это на Востоке.       Эрмих и Стохесс были первыми промышленными населёнными пунктами за Стеной Роза. Штайнер-Тач был первым населённым пунктом по заболеваемости чахоткой, а сам район Джиная – первый в Стенах. Следовательно, Штайнер-Тач – первый по заболеваемости город из всех городов Застенья.       Знаменитые гости Стохесса – певицы, музыканты, артисты, демонстраторы одежды, учёные, политики, очередные главнокомандующие и прочие общественные деятели, желающие посетить единственную в Стенах стохесскую выставку алюминиевой проволоки и фольги. Единственный знаменитый гость Штайнер-Тача – лидер криминального клана в Митре – Шатан, который сидел в штайнерской колонии.       Население было маленьким, все друг друга хорошо и отчётливо знали. От этого и одиноко в Штайнер-Таче холодными днями и нетёплыми вечерами.       Пейзаж городка нагнетал. Облака всегда над Штайнер-Тачем затягивали небо, которое казалось потолком, а от этого сам город оборачивался его жителям тесной коробкой. Штайнер-Тач настолько невелик, что ты всегда придёшь туда, откуда пришёл.       Что из прекрасного в родном городке, так это косые одинокие качели во дворе дома. Когда было грустно, присядешь, полюбуешься на неказистый, но уютный детский дворик перед домом: на детишек, мучающих местную уличную кошку; на Марчш, развешивающую своё раскидистое бельё, на девушку с кудрявой собачкой; на продавщицу булочной, которая выносила зерно голубям и воробушкам; на глухую старуху, которая тут же пугала этих голубей и кричала в след уходящей женщине-продавщице; на коренастого паренька, который прямо сейчас клеит на столб объявление о том, что готов снять комнату в центре; на синичку, которая своим кислотно-жёлтеньким брюшком дразнила сидящих на лавке голодных котов. И на перистые, торопливые облака. И грусть куда-то уходила».       Тёмная ночь. Фургон покачивался и подпрыгивал, вместе с ним с хлюпаньем подпрыгивало липкое мясо. Спокойный ровный лошадиный аллюр уже приелся неприхотливому уху. Ткань, покрывающая воз на ветру шумно шуршала. Комары не поспевали за шустрой повозкой. А полнушка-луна и гроздья пёстрых звёзд преданно озаряли долгий путь.