Земфира

      Рошель проснулась от полушёпота извозчика Филиппа: «Просыпайся, Шели, — Митра»       Рошель резко открыла глаза, резко подняла спину, моргнула несколько раз, затем отодвинула дверцу маленького прямоугольного окошка и не поверила глазам: перед ней открылся яркий серебряный вид на два красивых пёстрых павильона, белокаменные дома и магазины, и много людей.       Было утро, где-то семь часов, а хмурые снулые люди куда-то упрямо спешили. И их было так много. Воз шёл медленно, и Рошель смогла разглядеть, как все шедшие были прилично и красиво одеты. Она опустила голову и рассмотрела свой наряд, сальные волосики спали с шеи.       Рошель хотелось запечатлеть момент пересечения стены Шина. Она бы не смогла его увидеть, но ей необходимо было его хотя-бы прочувствовать. Услышать краем уха, как человек на таможне о чём-то весело беседует с Филом, а потом желает приятной поездки, услышать, как ворота с грохотом поднимаются. Почувствовать позвоночником, как колёса сначала подпрыгивают под кочками, а потом плавно перекатываются по гладкому ровному асфальту. Где-то в голове, и даже не голове, а в сердце она отложила такую мысль о том, что этот момент станет началом новой её жизни. Рошель, как оказалось, была склонна к болезненному символизму.       — А мы давно приехали?       — Ещё ночью. – Рошель увидела из-за спины, как Фил чуть улыбнулся. Рошель этой новостью возмутилась. Стало грустно. Она осознала, что ради того, чтобы пережить этот момент, побег и должен был состояться. Было обидно до слёз.       — А почему не разбудил меня? – так жалобно она спросила, как капризный ребёнок. Так и было.       — Я подумал, чего тебя будить? Ночь же, и так намучилась днём в этой душном фургоне, отдохнёшь, отоспишься перед столицей!       Рошель кивнула и закрыла дверцу окошка.       Начала поправлять свою одежду, которую поправлять было бессмысленно: блуза помялась и стала серой, жилет на кармане испачкался в стакане морса, который ей предложили в одном из трактиров, башмаки на носках имели разводы: странники решили перекусить, лил дождь, а Фил остановил фургон прямо на луже. Да и вся Рошель насквозь пропахла мясом. Делать было нечего.       — Мы через минут десять уже подъедем. Собирайся.       Рошель в последние минуты прибытия растерялась: а что она будет там делать? У неё ведь ни жилья, ни работы. У неё только авоська с пятью свёртками сушёного табака, который ещё нужно продать, и несколько купюр на первое время, чтобы не умереть с голоду. Стало даже страшно. Она даже схватилась за крупную голову.       Фургон резко остановился. Рошель встряхнуло, она упала корпусом на покрывало с мясом. Звон копыт умолк. Ужас и Террор зафырчали.       Рошель следила из маленького окошка, как Фил слез с сидения воза, поправил бурую кополу, и подошёл к проёму повозки, чтобы высадить её. Он помог ей слезть. Она выпрыгнула из Фургона и обрадовалась свежему ветерку, который обдумал рот, нос и щёки. Шели огляделась. Они находились на столичном главном рынке. Выскочили из дверей каменного здания три грузчика. Они дружно поздоровались с Филом, видимо, давно знакомы. Рошель отвернулась, чтобы они не видели её плохого вида: даже перед грузчиками с рынка ей было стыдно себя показать.       — А это кто? Дочка что ли? А чё не рыжая? – грузчики заулыбались. Они были красивые, смуглые и белозубые, их насмешливые, но добрые улыбки блестели на утреннем свете, от чего было ещё больше не по себе.       — Да нет, это Рошель, моя попутчица.       — Роше-ель? Ну привет, Рошель! Как дела?       Рошель повернула свою большую голову, и грузчики стали улыбаться не так широко. Показалось её несимпатичное измученное долгой дорогой лицо. Она кивнула, натянуто и вымученно улыбнулась, и вновь отвернулась. Она рассматривала сам рынок.       Он был тоже каменным, ровным, большим, красивым, не то, что в её родном Штайнере или Шиганшине: лавки все были из камня, у входа высажены жарки, забор оплетали вьюнки, которые уже ранним летом успели открыть свои розовые и фиолетовые глазки. Ворота были металлические, не ржавые, а железные прутья не были погнуты или оторваны. Мусора на каменной земле не наблюдалось.       Рошель почувствовала за красивым и ухоженным только рынком совсем другую жизнь: жизнь столичных горожан. Она уже слышала и видела Их надменные взоры и возмущения по поводу хамоватого и жульнического поведения продавщиц и наличие на территории рынка бродячих собак и кошек, просящих милостыню. Хотя о чём это она: такого тихого беспредела тут точно не наблюдается. Она вздохнула тяжело и одновременно легко. Легко от того, что теперь эта эстетика столичной повседневности будет окружать её постоянно, а тяжело от того, что этой эстетике она будет не соответствовать.       Они ещё поговорили немного, а потом начали разгружать фургон. Это происходило быстро и собранно, в отличие от загрузки повозки еле передвигающимися шиганшинскими грузчиками. Молодые бодрые рабочие городского рынка браво и с усмешкой таскали свинину и говядину в здание.       Не прошло и получаса, как повозка была почти пуста. А что дальше? Фил уедет обратно, домой в обиженную жизнью поникшую Шиганшину и оставит её совсем одну в огромном городе среди хорошо одетых людей. Рошель продумала план на этот день, который не превышал и двух пунктов: продать на этом же рынке табак и найти очередной приют. Но Рошель ещё раз окинула взглядом потерянных широких глаз красивые прилавки, а потом взглянула на пять жалких свёртков с табаком в её бардовой сумке и невольно заметила, как те вдобавок слегка помялись в дороге. И тогда в её план вошёл ещё один пункт: найти рынок попроще.       Но всё было не так. Фил отчего-то взглянул на Рошель с жизнерадостной лёгкой улыбкой, с какой обычно и не думают прощаться навсегда, что озадачило девочку, которая и без того была крайне озадачена.       Он велел ей сесть обратно, в этот самый фургон, от чего она удивилась, выпучила и без того большие глаза.       — Ты как думала-то? Я тебя тут одну малявку брошу? Что ты про себя придумала? Одна в таком большом городище? Не гони дурочку. Сейчас заедем кое к кому. Фил с самого начала не хотел оставить свою попутчицу на произвол судьбы, хотя об этом не было и уговора. Рошель почувствовала, что этот рыжий конопатый смешной извозчик шиганшинского мясокомбината – один из лучших встретившихся ей на пути людей в её пока такой непродолжительной жизни. Она смотрела на его рыжую голову из маленького окошка. От счастья в зелёных наливных глазках заблестели крохотные слёзки. И когда она успела стать такой сентиментальной?       Повозка тронулась. Она была почти пустая. Рошель была счастлива. Она закрыла дверцу окошка.       Через четверть часа фургон вновь остановился.       — Выпрыгивай.       Рошель спрыгнула с повозки. Перед ней оказался небольшой ресторан. У самого входа из распахнутых длинных окон была слышна скрипка.       — Заходи.       Рошель забежала, аккуратно открыла входную дверь. В холе по бокам стояли две большие длинные вазы. Она задела одну, но поймала. Руки её задрожали, глаза в страхе забегали. Она поставила на место вазу и отбежала от неё. Зашёл Филипп, снял бурую кепку и пригладил густые рыжие кудрявые волосы.       — Открывай вторую дверь.       Перед Рошель открылся просторный каменный зал с вьющимися цветами, гладкой барной стойкой и хлопочущими официантками. Она взглянула на Фила исподлобья. Что дальше?       — Ждём, – сказал с улыбкой.       Из самой дальней двери вышел мужчина.       — О-о, Фил, привет.       — Здравствуйте, я там…       — Понял-понял, свиные шейки мои любимые завёз, спасибо тебе, – ресторатор вытирал руки вафельным полотенцем.       Мужчина был чуть ниже Филиппа. Не то, чтобы толстый, но и совсем не худой, коренастый мужичок в хорошей рубашке цвета слоновой кости, в брюках, ремень которых явно перетягивал живот чуть выше пояса. Ничего примечательного, только проседь у висков и маленькие и светлые и, как показалось маленькой Шели, злые, хищные глаза. Он смотрел на Фила грозно, хотя, похоже, отношения у них были прекрасные.       — Ты к Иоланте заезжал?       — Нет ещё.       — Ну ты заедь, заедь. Сказать тебе она кое-что хочет. – ресторатор говорил настораживающе, как будто Филу, даже если он не подозревает, есть о чём на самом деле тревожиться. И в голосе Филиппа прозвучала уловимая нота волнения.       — Хорошо, заеду.       Он посмотрел на Рошель.       — А это кто? Никак, дочка? Ты смотри…       — Нет, это Рошель, она попутчица моя, ей жить негде.       — А что, дочки попутчицами не бывают? Хе-хе, ну ладно-ладно, и так понятно, что не дочка. Она ж не рыжая! – старик, глядя на тёмно-русую голову Рошель, рассмеялся.       Фил снисходительно улыбнулся, посмотрев в глаза Шели. Шели не смогла понять ни умора молодых грузчиков, ни ресторатора.       — Ей жить негде.       — Ага, так и что?       — Она со скотобойни. Она с вашими свиными шейками на раз-два управится. Да и вообще с мясом есть опыт. У вас ресторан же… всё-таки. Я и подумал, может, пригодится.       Ресторатор подумал, затем хмыкнул, возразив:       — Она ж маленькая.       — А кто будет смотреть, кто у вас на кухнях обитает?       Ресторатор подумал ещё раз.       — А что с жильём?       — Я подумал… трактир же у вас ещё… есть недалеко. Пусть живёт там. С зарплаты будет оплачивать номер, и с вас не убудет, и девчонка не пропадёт.       Ресторатор взглянул в глаза Рошель, но не присматривался к самой девчонке.       — Рошель, говоришь? Ну давай, от чего нет-то, можно. Если придерутся всякие ревизоры, чёрт их, то я тут хозяин, и всё решаю сам. Всё. Рошель, значит. Ну, будем знакомы, Рошель. – он протянул ей крепкую руку.       Рошель улыбнулась робко и так же робко пожала её, она испугалась злобных мужских глаз. Она нашла смелость в себе спросить имя своего нового работодателя, на что он со смешком коротко ответил: «Бруно ДэФон-Кандьер».       Из записок Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «Когда мы вышли из ресторана, то Фил сказал, что мы поедем к женщине, которую звали Иоланта. Некой Иоланте необходимость была подарить цветы. Фил обозначил наш путь: к цветочной лавке, а затем в дом к госпоже Иоланте.       Мне показалось, что букеты цветов без повода покупают только величавым важным госпожам. В моей голове предо мной предстала высокая немолодая женщина, с перстями на длинных белых пальцах, в хорошем платье, с безупречным, породистым прямым носом, родинкой под глазом…»       Они подъехали к входу маленькой каменной лавки с сияющей витриной. Это была очень милая лавка: до входа в обитель умирающих цветов нас провожали клумбы с живыми. Долговязый вьюночек, один из таких же, какие оплетали заборы центрального рынка, кудрёй как прядь волос Фила, обвивал входную арку двери.       Фил всегда пропускал Рошель первой. Она с осторожностью открыла полукруглую дверь со стеклянными вставками в лавку, зазвенел колокольчик над дверью. От лёгкой неожиданности Шели подняла голову и заметила, как к колокольчику были привязаны подвески в форме двух стеклянных рыбок, которые после каждого движения и звона маленького колокольчика «плавали» в воздухе.       Лавка была переполнена разными цветами на любой вкус. На стеллажах жили живые цветы в горшочках, они тянулись вверх и улыбались каждому посетителю крохотной лавки. Срезанные же либо распластались по прилавку, либо стояли в вазах и в ведёрках, покрашенных в разные цвета. Особо дорогие цветы, розы, пионы или герберы, стояли в специальной витрине. А около входа в непокрашенных вёдрах лежали полумёртвые цветы, непригодные к продаже, обрезки и сухие листочки.       В небольшой лавочке стояла немолодая женщина в кружевном бежевом чепчике, украшенном сиреневой широкой лентой. Она высматривала хризантемки в углу, которые стояли в большом ведёрке с водой, покрашенном в синий цвет. Когда колокольчик зазвенел, она обернулась и, увидев Щели, свела брови, поправила чепчик и отвернулась. Зашёл Фил.       — Знаешь, почему я тебя с собой сюда взял? Ты девочка, должна знать, какие цветы любят женщины. Какие?       — Ну, — Рошель расстерялась, — каждой нравятся разные.       — Да? Я вон думал, пионы всякие, хризантемы. Вот эти, например.       Фил легко наклонился и потрепал одну из розовых странных пышных хризантем за бутон. Пару листиков отвалились и перьями полетели на пол.       — Мужчина! Не трогайте эти хризантемы своими руками! Это крупноцветковые хризантемы Халцедон, они выращиваются только в лучших столичных садах. Это очень редкий сорт! – женщина в бежевом кружевном чепчике с сиреневой лентой возмутилась.       Фил выпрямился и с невозмутимой искренней улыбкой спросил:       — А вы торгуете?       Женщина раскрыла маленький рот, две носогубные симметричные морщинки выделились.       — Спрашиваю, вы торговка?       — Н-нет, я покупатель, но это никакого значения не имеет. Цветами любуются, а не, извините, лапают их грубыми, грязными руками! – она невольно, но специально выплюнула два последних эпитета.       — А вы не знаете, где продавщица? – Фил всё также приветливо улыбался.       Женщина вытаращила глаза, понимая, что её нравоучения были не услышаны и от того бессмысленны. Её глаза бегали по всему Филу, а затем перескочили на рядом стоящую Рошель.       — Варвары… Вахлаки…понаедут со своих Марий да Роз, да начинают свою культуру продвигать, некультурную, деревенскую. Цветы портят, а что дальше?…       Фил как будто и не слышал. А Рошель, немного встав на носочки пыльных ботинок, шепнула:       — Не думала, что женщина с такой красивой шляпой, может вести себя как бабка на шиганшинском базаре…       Женщина, всё услышав, была поражена таким поведением. Она хотела вскрикнуть, но, заикаясь от гнева, не могла подобрать слов. Оскорблённая и униженная, она забыла про хризантемы и ушла, возмущаясь довольно громко. Тем не менее, Рошель прочувствовала свою ничтожность в глазах городских людей ещё более, но она была восхищена невозмутимости и блаженности Фила в такой момент. Ведь любой бы деревенский мужлан за такие слова от какой-то городской снобихи перевернул это самое синее ведро с цветами ей прямо на голову. И в тот момент в голову Рошель пришёл вопрос: а кто по-настоящему вахлак: блаженный извозчик Филипп или желчная женщина-флористка?       Из второй арки в углу выпорхнула средненькая светло-русая торговка в светлом платьице. Она вежливо поздоровалась и спросила, определились ли мы с выбором? Слышала ли она скандал?       Фил обратился ко мне? «Ну и что?» Я решила подумать рационально. Иоланта переводится как «фиалка».       — … как следствие, дарить нужно фиалки.       — Фиалки? Хм-м…       Фил повернулся к продавщице.       — А вы фиалками торгуете? – он спросил всё с той же доброй улыбкой.       — Конечно торгуем. В горшках. – она приятно улыбнулась в зубы.       Фил непонимающе взглянул на свою некомпетентную советчицу. Торговка вмешалась.       — А вам девушке? Если девушке, то знаете, как-то дарить букет с цветами – это банально, немодно и совсем уже неромантично. Представьте, вам трупы растений подарить? А вот живой, цветущий и источающий свежий кислород в ваш дом цветочек в горшочке, опыляемый насекомыми и вдобавок неувядающий – это действительно и романтика, и что-то новенькое и приятное! Вы представьте, как ваша возлюбленная будет ухаживать за фиалочкой и думать о вас! Это подготовка к материнству, к ответственности…       Рошель вспомнила продавщиц цветочных ларьков в Штайнере и Шиганшине. Молча заворачивают цветы в бумагу, ответы на интересующие вопросы звучали с одолжением или вовсе игнорировались. Купил – хорошо, не купил – и ладно. Здесь Рошель видит профессионала, видит, как человек любит то, чем он занимается, видит то, как какая-то торговля срезанных с садов растений превращается в искусство. Видит в торговце торговца и искренне и с восхищением удивляется. Наконец-то Рошель увидела настоящую романтику в продаже и ухаживании за такими чудесными и радующими глаз вещами, как цветы.       Она смотрит на Фила. Он почесал голову, а потом сказал: «А вы вместе с горшком продадите?»       Рошель решила подождать Фила, который не мог определиться с цветом цветка на улице. Через три минуты из ларька вышел Филипп с тёмно-коричневым горшком с малиновыми крупными фиалками, которые своими тёмно-розовыми пёстрыми глазками глядели на солнце.       — Садись, я тебе горшок подам.       Рошель села в пустой фургон. Фил подал ей большой горшок с фиалками. Полупустой воз тронулся. Горшок с фиалками в маленьких ручках запрыгал.       Фиалки благоухали. Она наклоняла голову к ним ближе, руки оплели горшок на два раза.       И всё бы было замечательно, как вдруг Рошель начала слышать глухой звук стучания. Глухой стук переходил в слышный и явный. Беспокойная Рошель через окошко спросила, в чём может быть дело.       — А я пустой бочонок плохо закрепил, вот он и стучит.       Рошель закрыла дверцу и облокотилась на стенку фургона, ослабив свои объятия к горшку с фиалкой.       — Почти подъехали.       — Лад…       Фургон резко затормозил, Рошель с цветком полетела право. Влажная земля засыпала щёки, нос, рот и глаза. Шели не успела опомниться, как воз склонился вправо, и девочка кубарем покатилась вниз. Слышно было ржание лошадей, благой мат извозчика. Повозка с грохотом перевернулась.