Земфира

      — Филипп!       Снаружи был слышен барабанный стук каблучков об асфальт. Кто-то молча мельтешил вокруг перевернувшейся повозки. Какое-то шуршание и…       — Ох, живой… Филипп, напугал… - с придыханием выдал женский красивый голосок.       Рошель услышала лёжа в фургоне басистый радостный голос Фила снаружи. Он живой.       — Здравствуй, Иоланточка!       — Ну где тут здравствуй? Поздравствуешь с тобой… С ума свихнулся на своём мясном рынке? – сладкий красивый голосок был ворчлив и вздорен.       Рошель лежала ничком, прижав горшок с фиалкой к груди одной рукой, а другой держась за большую голову. Она подняла её и сплюнула сырую землю. Глаза щипало от попавшей в них земли. Шели протёрла их, чтобы убедиться в целости горшка. Она попыталась встать, но поскользнулась и упала на коленки. Она успела найти глазами свою бардовую сумку и ухватиться в её ободранные лямки ногтями.       — Кто это? – сладенький голосок был испуган.       — А-а-а, это… сейчас увидишь, Иоланточка, - голос Фила был радостен, - Рошель, выходи из фургона!       Из перевёрнутого фургона вылезло маленькое чудовище. Слизнем из раковины, ондатрой из болота, чертёнком из печи, выскользнула из порванной ткани воза грязная, чумазая Рошель. Её жидкие волосы свисали сальными сосульками, её рот был чёрным от земли, красные и воспалённые опухшие глаза бегали, нос был забит зёмлёй, ей же и была вымазана блуза. Карман жилета порвался. Она криво еле-еле улыбнулась, ноздри её раздулись, казалось, вот-вот заплачет. В руках она держала большой горшок с остатками земли и помятыми переломленными цветками бедной малиновой фиалки.       Перед Рошель стояла женщина, вернее девушка, низенькая, очень ухоженная, в симпатичном платье, но без перстов на коротеньких пухлых пальцах. До того, как Рошель показалась ей, она стояла в обнимку с Филом, но сейчас одной рукой она схватилась за грудь, а другой за щёку. Рот её мог шёпотом выдать только: «Святые женщины…»       Втроём они ещё так простояли молча несколько секунд. Рошель, уже привыкши к невосторгу в адрес её вида, скривила детское чумазое личико, опустила голову, и пошла в сторону пары. Чуть прихрамывая, она доковыляла до девушки и вручила большой горшок с переломанной мятой фиалкой со словами: «Это вам». Горшок тряхнуло от передачи из рук в руки, и лепестки попадали один за другим. Женщина растерялась, приоткрыла рот, свела брови, неторопливо взяла двумя руками горшок, стараясь не прислонять его к платью. Она выдала рассеянно: «Садитесь в экипаж. Пожалуйста. Доедем до дома».       Рошель только сейчас обратила внимание на поодаль стоящий экипаж. Чистый и красивый он ждал их.       — А как же Ужас и Террор?       — Да приведут тебе твоих коней. Совсем как ребёнок… - она пихнула Филу горшок и пошла вперёд. Рошель и извозчик пошли следом.       — Давай я повезу.       — Успокойся.       Внутри экипажа было также красиво, как и снаружи. Рошель села на сидение, положив сумку на колени, и земля посыпалась с её плеч и волос на бурую скользкую обивку. Шели от стыда покраснела. Фил, с царапиной на щеке и грязным рукавом и штаниной, сел рядом. Иоланта вздохнула. Экипаж поехал.       Всю дорогу они ехали молча. Иоланта пыталась не смотреть на Фила и его попутчицу.       Записки Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «Домом Иоланты был одна из квартир шикарного белокаменного дома элитного столичного района, который и назывался «Красным». Красный район был парадным, был лицом всей столичной архитектуры».       Иоланта вышла первой, неторопливо и неповоротливо. Движения её были странными: отрывистыми, как будто девушке было попросту трудно передвигаться. Она была грациозна, но весьма неуклюжа. Фил спустился следом и, подхватив за туловище Рошель, спустил с экипажа. Иоланта с каким-то рисованным раздражением подождала их, а затем только-только носочек ботинка грязной девочки коснулся асфальта, она некрасиво повернулась и постучала каблучками в сторону своей двери. Фил поспешил за ней, он что-то шепнул её на ухо и обхватил своей рукой её плечо, на что она, резко и уже непритворно раздражённо увернулась и отрезала: «Не надо».       Все трое поднялись на маленькой каменной лесенке до красивой двери. Иоланта отворила дверь своей квартиры.       Записки Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «Лучшие дни нашей семьи застала только Рогнед. Она успела вырасти в красивой светской обстановке, она бы даже успела уехать в Столицу. Она успела пожить красиво, а я успела выжить…»       Иоланта отцепила связку длинных золотистых ключиков на большом блестящем кольце от пухлых коротеньких пальчиков. Ключи упали с лязгом на дорогую тумбу прихожей.       Рошель встала в пороге и застыла, открыв рот. Это была огромная не прихожка, прихожая, для Рошель показалось, холл в белых, бежевых, коричневых и мраморных оттенках. В прихожей не горели свечи, но она была светла и огромна. Потолки были такие высокие, такие белые, они отражали прихожую сверху.       — Разуваемся, чего стоим?       Рошель было даже стыдно разуться и показать дырявый левый носок. Иоланта разглядела в размазанном землёй лице Шели волнение и даже какое-то унижение. Её тон смягчился.       — Не бойся. Разувайся.       Рошель вздохнула и молча разулась. Она оттянула край носочка, который был порван, и придавила краем стопы. Фил уверенно прошёл вперёд.       — Проходи в столовую, пожалуйста.       Столовая была впереди. Из полукруглой узорной белой арки виднелся край стола и красивые стулья с белой узорной спинкой. Шели прошла вперёд за Филом. За ней шлейфом посыпалась земля, уже сухая.       Иоланта неуклюже села, а Фил направился всё также уверенно в другую комнату. Складывалось ощущение, что Фил находится у себя дома. Рошель осталась наедине с Иолантой.       Они помолчали. Шели стояла, ей не хотелось марать белоснежные стулья. Иоланта вздохнула, отвела глаза в сторону, к окну. В столовой было темно, и поэтому она с трудом встала и начала зажигать свечи на столе.       — Так как тебя зовут? Ты садись-садись.       Шели села на ближайший стул как по приказу. Она немножко подумала, как будто вспоминала собственное имя. Искоса изучающий взгляд женщины сделался насмешливым. Вскоре Рошель будто вспомнила имя и подняла голову.       — Рошель.       Иоланта вопросительно глянула на Рошель, выпрашивая взглядом фамилию.       — Рошель Гойл.       Горящая в руке Иоланты спичка замерла, огонёк побежал к пухлым пальцам. Иоланта устремила тупой взгляд в сторону. Огонь спички чуть обжёг ручку, и она, немного испугавшись, задула спичку, а затем стала забавно махать ею в разные стороны, отведя голову вместе с шеей в сторону. Рошель заметила, что произошло что-то не так. Она закусила нижнюю губу и опустила голову.       — А сколько тебе лет?       Пухлая обветренная нижняя губка Рошель освободилась от зубов.       — Тринадцать.       — А сестре сколько?       — Ей восемнадцать бы испо…       Рошель не сразу поняла, что произошло. Иоланта продолжала зажигать свечу на столе. Вскоре тёмную столовую осветили несколько огоньков настольных золотых подсвечников. Огоньки осветили два небольших силуэта. Ожили сидящие тени за столом. Вышел Фил.       — Ну как? Познакомились?       Фил во всех своих смыслах сиял. Рыжие волосы потеряли ржавый оттенок, влажные и чистые, прямые от тяжести воды, они были намного длиннее. Улыбка, немного глупая, широкая, но добрая, всегда была при себе.       — Да, — Иоланта протянула это «да» и гласная перелетала с одной тональности на другую.       Когда Филипп вытерся полотенцем, он смачно поцеловал в лоб Иоланту и присел рядом. С появлением в столовой Филиппа стало заметно живо. В лице Иоланты стала прорезаться сдержанная, но красивая улыбка нескрываемого счастья. Рошель чувствовала себя менее скованно, но всё также боязливо перед маленькой припухлой Иолантой. Вопрос о сестре потряс её: откуда богатая незнакомка знает? Угадала? Бред. Не хотелось выдавать своё прошлое, не хотелось, чтобы ну хоть кто-то в этом красивом городе, среди этих светских богатых людей хотя бы догадывались о том, что её родители – враги народа. Что мать и отец в тюрьме, сестра убила сама себя, а младший брат в детском доме. От одного сплетения этих угнетающих мыслей дрожали руки.       Филипп и Иоланта разговорились. Разговор их был похож на щебет пташек, на мурлыканье котов марта, — на воркование влюблённых. Филипп улыбался по-другому, не как шиганшинским хохотушкам, не как Рошель. В улыбке и в голосе, и в глазах томилась любовь.       У Иоланты, казалось, крутой нрав, кажется, она очень ворчлива. Млея от взгляда Филиппа, она продолжала попрекать мужчину за то, что тот испугал её, за то, что обещал приехать на два дня раньше, и за то, что вообще редко писал.       — А чего мы вообще в темноте сидим? – спросил Фил.       — Скоро ложиться спать.       — Как скоро? – Фил усмехнулся, — время – шестой час дня, Иоланточка.       — А ты как думал? У меня режим.       — Не припомню таких режимов, — Фил приобнял девушку, — и вообще, знаешь, ты за месяц прямо ну…похорошела…       — То есть, до этого я была страшненькая? – Иоланта улыбнулась криво, — да и что ты врёшь… или для тебя «растолстела» это и есть «похорошела?»       — Да что за вздор такой, нет, я ведь в самом лучшем смысле, — Фил взял Иоланту за пухленькую ручку с колечком и притянул к своим губам.       — А тебе что, папа ничего не сказал, да?       Филипп, не успев поцеловать руку, отвёл её от губ и посмотрел на девушку с неким подобием опаски и лёгкого волнения, приблизительно какое было в ресторане. Он посмотрел на Шели, которая была явно лишней в этой столовой.       — Рошелечка, принеси, пожалуйста, нам фиалку нашу, — он взглянул вновь на девушку со смешком.       — Поставь её на тумбу у окна вон в том углу. – Иоланта скомандовала своим голосочком и пальцем указала на тумбу у окна.       Рошель пошла обратно в прихожую. Она была рада хоть как-то уйти от общества Иоланты. Она обхватила большой горшок обеими руками и услышала поначалу робкий шёпот.       — Ну так что мне должен был отец сказать?       — Ну а ты не догадываешься?       — Бросаешь меня? Замуж выходишь?       — Филипп, — девушка протянула вслух.       — Понял-понял, ну а что тогда? – опять шепча.       Послышалось премилое хихиканье. А затем уже сладенький-сладенький шёпот.       — Филечка, — она видимо называла Филиппа так только по особым случаям, — я беременна.       Зарезал слух скрежет ножек стула по паркету. Филипп резко встал, с грохотом невольно ударив руками по столу.       — От кого?! Кто он?!       Иоланта рассмеялась таким же сладким заливистым, но негромким смехом.       — От тебя, дурачок… у нас с тобой будет ребёнок.       Филипп сел, схватился за голову, посмотрел вверх, а затем со смехом радости и счастья обнял Иоланту за плечи. Вертлявые тени заиграли в прихожей под звонкий счастливый смех. Рошель принесла горшок и, поставив на ту самую белую тумбу у окна, села обратно на место.       — Ладно, я чай поставлю.       — Нет-нет-нет-нет-нет, я сам, сам поставлю, тебе нужно сидеть, моя фиалочка, сиди, не вставай, — Фил подскочил и убежал видимо в кухню.       — Какой он у меня…хороший, — Иоланта глядела в проём кухни, куда ушёл Филипп. Шели только успела натянуть чумазую улыбку и с тупым мычанием кивнуть, - папа мой сначала против был, конечно. Я его в «Секретном Саду» встретила, он туда мясо возил сначала. У меня там подружка, и я туда частенько так заходила пить карамельный коктейль. Он прошёл мимо нас, и он мне сначала не понравился (с усмешкой). Подумала, рыжий, конопатый, над такими только смеются. Но потом он к нам как-то подсел, мы разговорились, и знаешь, я поняла, что моё... Это мой мужчина. Я не знаю, как у других, но у меня это самое чувство появилось уж не с первого взгляда, но, — Иоланта засмеялась, — с первого дня. Я влюбилась, а отец как узнал, кем мой Филипп работает, сначала сразу был против, вот сразу, всё твердил, твердил одно и то же, одно и то же: «Извозчик, извозчик, позор…» Но у меня отец такой, любит поиздеваться. И специально взял и с «Блудвельза» купил мясо, и велел, что бы к нему приехал самый рыжий извозчик, — она снова рассмеялась, — вот он и приехал, Филипп. И тогда мой отец всё понял. Он ему сразу понравился. Говорит, настоящий мужик. Пусть не граф и не купец, но тот, кого он рядом со мной видеть и хотел. И теперь скоро свадьба.       Всё-таки у Филиппа всё это время была женщина. Да ещё и не какая-то, а дочь хозяина столичного ресторана. Шиганшинские девчонки на фоне Иоланты казались жалкими.       Улыбка девушки начали медленно сползать. Это было не то женское лицо, на котором так долго могла держаться какая-либо ухмылка. Она как-то резко и внезапно обратилась:       — Давай ты помоешься.       Иоланта указала на полукруглую узкую арку. «Ванная за второй дверью слева». Рошель послушно встала и не раздумывая метнулась в ту самую белую арку. Она мечтала об этом моменте всю дорогу.       Когда Рошель зашла в светлую ванную, то невольно сама заулыбалась от увиденной красоты. Светлая, просторная, бежевая, мраморная – красивая. Ванная комната оказалась маленьким раем для беспризорницы. Каменные выступы заполоняли крупные декоративные свечи причудливых форм. Только чуть позже, когда маленькая Рошель наклонилась к ним, чтобы потрогать мягкий узорчатый воск, она почувствовала приятный успокаивающий запах. Свечи оказались ароматическими. Не сказать, чтобы дорогое удовольствие, но баловать себя свечками с весьма странными не всем понятными ароматами было модно только среди светских дамочек. Рошель прекрасно помнила разговоры Рогнед с её подругами в беседке у их прежнего дома. Свечки, мыла, духи, туалетная водичка, пудра, крема для лица и польза лимонных долек для кожи. Шели было до сих пор непонятен страстный интерес к содержимому красивых стеклянных флаконов и баночек. Она вздохнула.       Рошель поторопилась раздеться, перед этим несколько раз проверив, закрыла ли она дверь. Раздевшись, она почувствовала, как заныло её измученное дорогой тельце, уставши от грязи и дорожной пыли. Полившаяся из медного краника вода с шумом начала заливать огромный белый чан - ванну. Рошель не стала нагло дожидаться, пока вода наполнит её полностью. Ноги дотронулись тёплой воды. Рошель поняла, как она обожает воду. Только усевшись и умыв себя, она увидела, как чан окружали тумбы с различными благовониями, бальзамами, порошками, кремами и мылами. Скляночки, баночки, те самые флакончики томили внутри себя причудливые субстанции. Всё было явно ужасно дорогое, блестящее, всё находилось в изящных незаурядных сосудах самых интересных форм и размеров. Рошель побоялась даже притрагиваться к баночкам и бутылочкам. Она вспомнила единственную банку пудры и грязную бутылочку бальзама с засохшим содержимым в бане у Наталы. И тут в её глазах засияла банка.       Открытая банка, совсем без крышки, держала внутри себя нечто красивое. Рошель подползла по скользкой от воды ванной ближе. Девочка приоткрыла пухлый ротик от переполняющего счастья. В банке лежали целыми горстями алые, алые-алые, матовые от своего неповторимого бархата лепестки крупной розы.       Рошель видела настоящие живые розы всего два раза в жизни: когда-то давно маленькой ей давали подержать большой красивый букет таких же алых роз в день рождения сестры, а во второй раз в той цветочной лавке за витриной она смогла разглядеть целую охапку неприступных, казалось ей бесценных, недотрог-розочек. И хотя те витринные розы были практически увядающими, неудачными от своей мелкости бутонов, с отвалившимися лепестками снаружи, и цвет их был совсем не алый, а бледно-розовый, даже белый к краям, для Шели это были самые прекрасные цветы в её жизни.       Да, розы были очень дорогими. Непозволительная роскошь после дамских трусов её матери и мыла с гранатом и мятой отца. Стена Роза каждый год праздновала день Розы. День, когда всё усыпано розами как знак благодарности одной из божественных сестёр. В этот день влюблённые дарят друг другу розы, дети дарят розы своим родителям, старикам, учителям. Усыпано розами всё, даже вода. Ведь прекрасные цветки роз пускают по течению реки, загадывая свои желания. Загадывают свои заветные желания девушки, в чьих косах вплетены эти самые прекрасные розы, на головах их суженых розовые венцы. Такой вот прелестно красивый народный праздник. Но вот тонкость: розы не настоящие. Из бумаги. И покрашены фуксином. И поэтому ни один житель Розы никогда не видел розу вживую.        А сейчас одна из ныне живущих за прекрасной стеной Розы видит, как эти лепестки, ранее безжалостно вырванные с бутона, лежат в обычной банке, прямо около неё. Ей захотелось хотя бы потрогать бархатные лепесточки руками, хоть и искалеченную, но подержать в руке настоящую розу. Думал ли кто-нибудь, как падка на блестящие мелочи маленькая сорока Рошель? Она взяла банку, но скользкие пальцы не удержали, и лепестки посыпались разом в воду. Дверь стала подёргиваться. Рошель подняла голову. От испуга она даже в первые секунды предприняла собирать лепестки по воде, но, как оказалось, безнадёжно. Ручка двери подёргивалась всё сильнее. Рошель уже ждала появления в ванной Иоланты.       Так и вышло. В ванную вошла Иоланта.       — Я тебе помочь пришла.       Иоланта увидела алую воду, усыпанную её розовыми лепестками из той самой её банки. Рошель стало жутко стыдно.       — Я не хотела. Я только потрогать, и случайно уронила.       Иоланта моргнула два раза, показалось, что даже пожала плечами. А потом она непринуждённо и легко сказала:       — Ой, да ничего страшного. У меня целое ведро этих лепесточков.       Рошель подняла крупную голову. Целое ведро? Ужас.       — Я помогу. Голову твою грязную ещё промыть нужно.       Иоланта подошла к бортику ванной и присела на золотистый пуф. Она достала хрустальную шкатулку откуда-то из ряда прочих мыльниц и коробочек. Она открыла крышечку с красивой ручкой. В шкатулке была белая стружка. Рошель охватила ностальгия: такой стружки у мамы было очень-очень много. Её нужно было разводить с водой. Иоланта так и сделала.       — Не бойся, это просто мыло, которое натёрли в стружку. Кстати, хорошее мыло. С гранатом.       Сглотнуть густую слюну Рошель стало до боли сложно. С гранатом. Девушка взяла красивый ковш и сполоснула волосы Шели.       — Можно я помою тебе голову?       Рошель кивнула.       Иоланта взяла разведённую стружку и намазала на свои ручки, затем эти ручки, пухлые и маленькие, бережно и заботливо втирали мыло в волосы девочки. Она промазывала каждый локон, и во время каждого её вдавливающего на дно ванны движения Рошель поддавалась головой вперёд.       — А я тебя сразу узнала.       Рошель подумала, что не так услышала. Ничего на это не ответила. Иоланта продолжала. Она стала говорить чётче и громче.       — Сестру твою знала. У тебя и братик есть, так?       Рошель всё ясно и доходчиво расслышала. Она сначала выдержала паузу, но потом решила, что история про маму и папу разведчиков здесь уже вряд ли поможет.       — Да, есть.       От одного напоминания, что где-то там, в Розе, в Штайнерском приюте есть её брат, стало так тяжело. Она вспомнила лицо брата Микаэля, такого светловосенького, голубоглазенького, щекастого, пухленького и маленького мальчика. Невольно вспомнилась мама. Папа. Вспомнился дом и двор. Те страшные дни сентября вспоминались туманом и чёрной пеленой, как будто сквозь пальцы. Вспомнился изрезанный, влажный посиневший труп сестры. Арест папы, арест мамы, безвестное исчезновение младшего брата, анисовая соседка Марчш, спрятанная лживая газета «Штайнерская земля» Луизы, её бедный дом. А потом и вспомнились мерзкие лица людей, выводивших родителей из дома. Так отчётливо запомнились детской памяти трое пар коварных чудовищных глаз.       Иоланта добивала. Она подтащила к глазам Рошель то самое мыло, на котором было вырезано название практически легендарной для гигиенического производства фирмы. «Гойл».       — Твоё?       Рот Шели скривился.       — М-моё.       Рошель пребывала в состоянии тихого ужаса. Стало так не по себе, окутала дрожь, ощущение полного разоблачения настигло её. Рот тоже подрагивал, его как будто свело. Глаза Рошель закрыла, чтобы не попало мыло.       — А откуда вы нас знаете?       Умелые суетливые ручки продолжали втирать в большую голову маленькой Рошель благоуханное мыло.       — Ну, твои мама и папа, сама знаешь, кем были. Очень хорошими торговцами. Твоим родителям вообще много кто раньше завидовал. «И дело хорошее, и дети красивые» — раньше так выражались. Мой папа общался с Гойлами. Хм-м-м…, — голос Иоланты допустил усмешку, — знаешь, я думала, ты хоть узнаешь этот дом. Рошель непонимающе взглянула на Иоланту.       — Гостили вы у нас. Неудивительно, что ты ничего и не вспомнишь. Вы обе совсем малышки были. Одной лет восемь, другой и трёх не было. Правильно? Я потом через несколько лет на твою сестру взглянула: Ой, глаз не оторвать, красавица! Мне очень жаль, что так вышло. Ты прости, что я заставляю всё это ворошить. Но жизнь продолжается. Прости. Наша власть – гнильё, твари последние. Прости. Ты ведь не веришь, что твоя сестра сама?       Рошель стало ещё хуже. Иоланта заставляла вспомнить, что смерть её сестры гадко оклеветали.       — Нет, не верю.       — Я тебе даже прямо скажу: это они её убили. Они её убили. Убийцы. Мрази. Ещё и такого вранья написали. Просто мрази. Сволочи.       В это же время она втирала мыло в голову Рошель сильней и тщательней, вдавливая саму девочку на дно ванной.       — Но сейчас поделать ничего нельзя, Рошель, — она назвала её по имени в первый раз за разговор, - ничего нельзя сейчас ни сделать, ни поделать. Жди, девочка. Отец мой, конечно, говорит, что против нашей власти, как говорится, не попрёшь, но, знаешь что, а я считаю, что скоро народ ополчится. Знаешь что? Да вот даже если восстанет народ подземелья. Да поубивают они этих лестничных сторожил, выбегут на поверхность, и всех тут поубивают. Ты знаешь про Подземный город? Страшное место. Одни воры, головорезы, проститутки, прости, бандюги. Да туда эта власть даже не суётся. Стоит их только с цепи сорвать – всё.       Она зачерпнула воду в ковш и начала поливать девочку сверху. Вода струилась по маленькому уже чистенькому тельцу, вода забиралась во все места и изгибы. Рошель отплёвывалась водой, которая лилась в рот. Вода смешалась с мылом и попала в глаза. Защипало.       — Рошель, — Иоланта вытерла своими красивыми пальцами её большие глаза, а затем взяла её за маленькие мокрые плечи, — они все заплатят.       Рошель кивнула, глядя в её карие глаза, смотря на её красивую родинку у рта. Красивое, здоровое, ухоженное лицо внушало доверие.       Иоланта показала ей ещё несколько бальзамов, похвасталась дорогой пудрой для тела, разрешила зажечь ароматические свечи, достала соль для ванны.       — Слушай, — Иоланта улыбнулась, — а ты ведь работала с Филиппом. Рошель, а он там... хорошо ведёт? Как он без меня? Ну... с женщинами. Не флиртует? Амуры не заводит? — она хихикнула от собственной осознанной глупости.       — Ой, вы что, не-е-ет, не в коем случае, нет, нет... Он молодец. Ни одной ватрушки не взял!       — Какой ватрушки?       Позже Иоланта удалилась, позволив Шели наконец отдохнуть.       Слова девушки Иоланты зацепили маленькую Рошель. Она размышляла, были ли это мысли самой Иоланты, или она наслушалась отцовских сплетен и разговоров за праздничным ужином. Рошель была потрясена. Она была в этом доме намного раньше, но даже не смогла узнать его.       Записки Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «Если подумать, то насколько тесны наши стены. Как можно было, по приезду в столицу, сходу попасть в гости к, казалось, незнакомой семье, у которой раньше гостил. Ужасно. Может быть, юноши и девушки решают бороться с титанами, прежде попав в подобную ситуацию? Она, наверное, поняли, как узок тот мир, в котором они вынуждены жить. Мне страшно».       Иоланта вновь заставила вспомнить о прошлом. О маме, папе, о брате и сестре. Слёзы одна за другой покатились, но затерялись в множестве капель мыльной влаги.       Через час огни большого красивого дома всё же зажглись. Подоспели две горничные, запахло шарлоткой, зашипело шампанское под возражения Филиппа. Иоланта отмахивалась.       — Отстань, мне можно.       Бодрые и весёлые разговоры и смех слышны из открытого балкона. Белый пушистый ленивый кот вывалился из спальни и устроился на коленках у гостьи Шели. Рошель повеселела, отдохнувши.       — Иоланта, знаешь, ваша фамилия, вернее её начало «ДэФон» достаточно странное.       — Чем же? – Иоланта пьяно улыбнулась.       — Насколько я знаю, «Дэ» и «Фон» — это одно и то же.       — Какая ты внимательная, — чуть пьяненькая румяная Иоланта захихикала, а потом поставила бокальчик на стол, — и правда, бред полный. Когда мы жили в Розе, наша фамилия звучала просто Д’Кандьер. Но потом мы переехали сюда, где совершенно по-другому всё устроено, и невнимательная женщина записала рядом с «Дэ» приставку «Фон». Конечно, папа был возмущён, но мама, когда прочла новую фамилию, была удивлена, как она благородно звучит. С тех пор мы ДэФон-Кандьеры, а эти приставки уже давно ничего не значат. Скоро наш Филипп тоже станет ДэФон-Кандьером, — Иоланта обхватила маленькой ручкой щёку Филиппа и поцеловала его в губы.       Только сейчас, когда Иоланта была розовощёкая и весёлая, Рошель могла разглядеть как можно лучше черты её лица. Это было красивое женское лицо с родинкой у широкого, но изящного рта. Губы были длинные, но имели красивую, чёткую форму. Они имели природный розово-коричневый оттенок. Курносый носик выдавал в девушке высокомерие или горделивость, которое, очевидно, имело место быть, это и доказывает озлобленный, грозный, вечно что-то выпытывающий тяжёлый взгляд, который был явно унаследован у отца. Голубые её глаза были блеклыми, почти белыми, маленькими, но красивыми. Чёткая форма бровей была подобрана неудачно, как показалось самой Шели: она как будто делала лицо более злым и безжалостным, а идёт ли это женщине, вынашивающей ребёнка? Этому образу подходили только искусственно деланные кудряшки на недлинных волосах, что, не сказать, что было модно, но было строго и по-классически, как и следует быть дочери важного и влиятельного, работящего человека. Формы её были плавными, изгибы к месту, но, по правде сказать, Иоланточка и вправду было раздобревшей: её второй подбородок проявлялся всякий раз, как она чему-то возражала или смеялась, но это можно было сослать на беременность. Её ручки крендельком вызывали сильное умиление, но видимо от отёков своих припухлых пальцев, красивые и дорогие кольца были отложены в одну из её шкатулок.       К десяти вечера бутылочка шампанского была пуста, а горничные отпущены домой. Фил отправился в спальню, а Рошель для чего-то была приглашена Иолантой в гардеробную.       Пьяненькая румяная Иоланта лихорадочно сдирала свои прекрасные платья с вешалок и бросала на диван и рядом стоящие пуфы. Одежда буквально сыпалась. Охапки платьев, брюк и блуз падали на пол. Рошель скромно сидела на самом дальнем из пуфиков в углу.       — Вот тебе и здорово. Ни одного размера на тебя, - Иоланта брала вешалку с платьем, выносила на свет, морщилась, а затем откидывала в сторону молча. Так происходило ещё некоторое время, пока на её взгляд не пал дальний комод. Она ещё более неуклюже добралась до него. Происходящее далее Шели не смогла увидеть. Иоланта что-то долго перебирала в суетливых ручках, а затем медленно и, кажется, пронзительно вглядывалась в это. Завершающим было шуршание бумаги в руках стоящей спиной девушки. Она подозвала Шели к себе. Та всё также послушно подошла. Даже пьяную её Рошель искренне побаивалась.       — У тебя же скоро день рождения, да? Ну вот, подарочек тебе от меня. Это не заменит тебе ни папу, ни маму, ни сестричку, ни братика… ни дома. Тебе ничто этого не заменит, девочка моя. Наверное, только любимый человек, и то когда ещё… вот как мой Филипп. Ой, какой он у меня хороший, девочка, ты не представляешь, как я его люблю. Желаю, чтоб у тебя такой же мужчина был, как мой. И желаю тебе отомстить этим сволочам по полной программе. Вырасти и отомсти им раньше, чем это сделают бандюги из подземелья, девочка. И пусть у тебя всё будет!       Сияющая, румяная, пьяная Иоланта выпроводила Рошель из гардеробной и отправила в одну из спален. Уставшая Шели, по дороге до комнаты, заметила, в мраморных стенах вставки перламутровых обоев в крупный цветочек. На тумбах и по углам стояли, сидели и лежали коллекционные и эксклюзивные кошачьи статуэтки, чьи премилые белые мордашки выглядывали из-за углов и приветствовали гостью. А вместо цветов хозяйка в вазах предпочитала веточки дикой белой вишни с видимо давно приевшимся в квартире стойким, приятным запахом. Как же всё-таки изящен, красив и мил дом Иоланты ДэФон-Кандьер.