Земфира

      Рошель плакала в белых простынях просторной комнаты красивой квартиры Иоланты Кандьер. Долго и молча, уткнувшись носом во влажную шёлковую подушку. И, казалось, сначала было всё хорошо: она пришла в эту просторную комнату, задела большой головой вишнёвую веточку, ненавязчиво стоящую в очередной изящной вазе хозяйки квартиры, разделась, а перед сном раскрыла три свёртка, немного неаккуратно упакованные Иолантой, которая была немного пьяна и рада приезду любимого Филиппа. Она бережно развязала бантики из шпагата. В свёртках была одежда, красивая, другой и не могла дать хозяйка такой квартиры. Рошель невольно разулыбалась. Сине-фиолетовое платье, с пышной юбочкой (Шели разглядела фатиновый подклад в несколько слоёв, в рюшах по краю тканей), с пышными рукавами по самый локоть, с милым воротником. Модные белые чулочки, маркие, отметила Шели, но таких чулков ни одна смазливая Мелисса из Шиганшины не видела в глаза. В другом свёртке брюки клёш, но из мягкого дорогого хлопка. Цвет бордо ласкал вороний глаз Рошель, которая где-то там, в одной из стыдных своих сторон обожала вычурные, блестящие, и, как обычно оказывается, очень безвкусные вещи. И поэтому она обрадовалась и вложенной к брюкам пышной бежевой блузе, с ажурными рукавами, с мелкими пуговками, с кружевным жабо. «Как пудель», — девочка сказала себе, хихикнув, не отменяя факта, что о таком милом платочке на груди она мечтала.       В третьем свёртке было детское нижнее бельё. Панталоны, маечка, а под самым низом – трусики. Глаза её беспомощно забегали, она судорожно начала выворачивать трусики, высматривая вышитую мелкую надпись золотыми ниточками. Как и ожидалось, надпись была коротка и звучна. «Гойл». У Рошель потемнело в глазах. Крупные глазки заморгали, заблестели от поступающих слёз.       Рошель плакала, сжимая подарки в руках, так и легла и только через часа два смогла уснуть, долго всхлипывая, шмыгая острым длинным маминым носом.       Записки Земфиры: «Шептали мне листья, трава: «Предательница»; напевал ветер столицы: «Отщепенка»; Стены ревели: «Предала»; голоса людей преобразовывались в одно лишь слово: «Израдница». Статуи города смотрели пустыми каменными глазами грозно. И думали: «Умри».       И лишь эхом отражали сны и память последние слова матери и успокаивали мучающуюся Шели.       Выписанные в дневнике строчки Земфиры:       «Забудь о нас, Шелька.       Начни жизнь новую, счастливую…»