Земфира

      — Ой, как оно на тебе хорошо, ой, не маркое, правда? Прямо по тебе, я тоже в двенадцать такая маленькая была. Повертись ещё. А давай чулочки надень…       Иоланта настояла на том, чтобы Рошель пожила у неё ещё какое-то время. Филипп на следующей неделе должен был всё-таки уехать в Марию, уволиться и забрать кое-какие документы.       — А письмом нельзя это всё устроить?       — Ну Иоланточка, ну…       — Что «ну»? Филипп, ты в кой-то раз приехал, тебе напомнить, что тебя полтора месяца не было? Ни ответа, ни привета, ни единого письма, Филипп. Я же знаю, я же знаю, с кем ты там время проводишь, со своими девками. Ты к ним, да? Филипп, посмотри на меня.       — О, Мария святая сестра, Иоланточка…       — Без Марий и без сестёр, пожалуйста!       — Иоланточка, ну, — он подошёл к ней и поцеловал в макушку, — не надо такое говорить. Я еду в Марию увольняться. Они ведь ждут меня. Письмом оно, конечно, можно, но надо всё по-человечески решать. Я еду туда в последний раз, чтобы больше никогда не приезжать, чтобы с тобой всегда быть, ты ведь понятливая у меня.       Иоланта лишь отвернулась в сторону, посмотрев в окно, а Фил погладил её по щеке, поцеловал в висок, и принялся собираться к мистеру Кандьеру по вызову. От таких сцен Шели лишний раз тошнило.       Иоланта жила по чёткому расписанию. Утро её начиналось, «словно у старой повитухи», в шесть утра, спать она ложилась уже в девять или десять вечера. Завтрак, обед и ужин по графику. Входит и полдник с паужином. Иоланта сама не готовила, сама не убиралась, на всё была личная кухарка и горничная. К не родившемуся ребёнку женщина уже присматривала нянек.       Записки Земфиры, урождённой Рошель Гойл:       «Фрау ДэФон Кандьер ела изысканно. В больших тарелках поданы маленькие порции, странно оформленные. Омлеты на завтрак, недожаренные, недоваренные, как позднее оказалось, специально, мясные куски, политые тонкой струйкой кисло-сладкого соуса на обед. А на ужин лечо бабушки Марчш, которое Иоланта называет «Рататуй», очень редкое блюдо, которое передавалось по наследству у какого-то особенного рода потомственных великих поваров. Также на ужин Иоланта наказывала себя до ужаса пресным овощным рагу или лёгким и таким же пресным куриным бульоном с отварной куриной грудкой. На вопрос Фила, зачем себя так мучить, Иоланта лишь успевала сменить свой замытаренный вид, и, делая невозмутимое лицо, совершенно серьёзно отвечала, что их с Филиппом ребёнку нужны витамины, и «всякой дрянью» она его кормить не собирается. Обычно о своих вопросах к Иоланте по поводу сомнительных новшеств в её новый образ жизни, Филипп жалел как никогда: любой подобный разговор почти всегда заканчивался тем, что Филу совершенно плевать на здоровье его будущего ребёнка и жены. Но всё-таки полдник и паужин Фрау любила по-особенному, потому как на них Филипп не попадал, и именно тогда она могла сорваться со своей суровой диеты. Тайком со мной она уминала клубничные и клюквенные тарты, плетёнки с черникой, слойки с топлёным молоком, уверяя о том, что её малыш просит мучного. Затем она могла открыть бутылочку вина, но объяснить такие порывы ей было нечем».       От запаха вишнёвых веточек, воткнутых в каждую тонюсенькую вазу, которые были расставлены на каждом выступе, вперемешку с десятком другим ароматических свечей разных ароматов, уже кружилась голова.       — Мне всегда казалось, что мой отец холоден ко мне. Мне кажется, он всегда хотел сына. Он никогда не уставал вторить о том, что ему не на кого оставить свой несчастный ресторан и жалкую придорожную таверну, с которой он и начал. С мамой он всё без конца ссорился, чуть в могилу её не свёл. Вот так, всё ему всю жизнь и дочь не та, и жена не такая. А у меня по-другому будет. Я своего ребёнка буду любить, будь то сынок, то дочка. И муж мой тоже. Хорошего я мужа выбрала. Так ведь?       — Здравствуйте.       — Здравствуй-здравствуй, — Мистер Кандьер стоял, облокотившись на стойку ресторана, и рассматривал с гордостью свой безупречный зал, а затем неторопливо окунул взгляд вниз, к девочке, — э, Ро… Рокель?       — Рошель.       — А да, точно, Рошель. Ну садись. Всё обговорим.       Рошель взглянула на высокие металлические стулья у стойки. Ресторатор подхватил Шели за рёбра и посадил на ближайший.       — Давай сразу. Я взял тебя, очень рискуя, и этот риск оправдывает моё уважение к Филу, как к будущему мужу моей дочери, и…       — Здравствуйте, господин Кандьер! – хозяина поприветствовал немолодой посетитель.       — Добро пожаловать, Фрау Дюссо. Ах да, этот риск оправдывает…       — Я понимаю, — Рошель кивнула.       — Хорошо, что понимаешь. А теперь обговорим, что следует из того, что ты понимаешь. А следует то, что ты должна осознавать, что любая маленькая проблема, которая будет связана с тобой, будет связана и со мной, и с моим рестораном, и выльется, следовательно, в большую огромную проблему.       — Да-да.       — Что «да-да?»       — Поняла.       — Я не договорил. Во-первых, то, что тебе двенадцать лет…       — Тринадцать.       — … никто знать не должен. Из кухни ты не высовываешься по пустякам. Если хоть один ревизор узнает о том, что в моём ресторане мясо разделывает ребёнок, мы все хлебнём. Ясно?       — Ясно.       — Будешь получать плату и работать под другим человеком. Это Элла, наш повар, мясных дел мастер прошлый, но сейчас работать не может, она в положении. Так вот, ты будешь за Эллу.       — Ясно. Элла.       — Ко мне в ресторан приходят очень серьёзные люди. Сомнений в моей еде быть не может ни у кого. Я доверяю словам Фила о том, что с мясом обращаться ты умеешь, и я поверю тебе на слово без всяких испытательных сроков, потому что знаю, что тебе нужны деньги. Но так как ты живёшь опять же в моих апартаментах, в моей таверне, то часть твоих денег всё равно уйдёт ко мне в карман. Ты всё понимаешь?       — Понимаю. Часть моих денег в ваш карман.       Бруно скривился.       — А ты когда вообще туда заселишься? Мне никто не говорил о том, что в таверну вчера пришла девочка, хотя предупредить своих успел.       — Я… мне Иоланта разрешила первое время пожить у неё. Я не настаивала, она сама. Я согласилась.       — Ага. Вот как. Ну раз она сама, то что ж… хорошо. Работать начинаем в девять утра. Приходи раньше.       Первый и второй рабочий день Шели очень понравился. Хорошая и чистая обстановка, отзывчивые коллеги-повара всегда помогали разобраться с сюрпризами, которые преподносил хозяин.       — Он у нас охоту любит. Будет привозить к тебе всяких уток, вепрей, и диких козлов. Элла обычно так делала: от уток оставляла только грудку, от кабана самое вкусное и не жёсткое-то только и всего – шеи, а про козлов вообще ври, что он оказался старый, и такого козла подавать на стол нельзя! Чтобы меньше мороки было. А то с этими козлами… и зачем он их вообще привозит. Ты не подумай, мы нашего мистера Кандьера обожаем и уважаем, но иногда с его пристрастием кого-то убивать столько мук.       Но к счастью, пока что Рошель приходилось вырезать шеи только с хряков, привезённых ею же вместе с Филом.       — А почему, если мистеру Бруно нужны только шеи и грудки, он заказывает целые туши из комбината? Не проще ли сразу заказывать шейки да грудки?       — Наш мистер Кандьер убеждён, что техника приготовления того же мяса в его элитном заведении должна быть настолько свежа, что поданные на стол шеи должны быть только-только на кухне вырезаны из туши целого хряка. Поэтому-то отдельный «мастер по разделыванию мяса» есть только в нашем ресторане.       «Глупо, конечно…»       — Сложно у меня работать? – господин ДэФон Кандьер спросил Рошель на следующий день работы, сидя за одним из столиков. В этот момент в ресторане никого не было.       — Нет. На скотобойне было труднее.       — Понятно. А как тебе моя Иоланта?       Шели не была готова к неформальным вопросам.       — Нормально.       — Вы поладили?       — Да, поладили.       — Она у меня выдумщица. Зашёл к ней как-то, а у неё всё в каких-то баночках, вазочках, цветочках, везде какие-то водички, благовония всякие. Я в этом ничего не понимаю, и никогда ни жену свою, ни дочь нашу не понимал. Думал, она помощницей вырастет, ресторан ей отдам. А она… вся в мать. Такая же хмурая, суровая, но у обеих слабость к этим модным побрякушкам. Никогда не понимал. Никакой предпринимательской жилки.       — У меня моя сестра тоже… всякие женские вещи любила. Но мой отец на неё всё равно надеялся. Она была ответственная.       — Ах, да. У тебя же сестра была. Красавица такая. Ты извини, но вы мало похожи. Я тебя по маменькину носу узнал. Имя твоё услышал и само вспомнилось. Ты же меня так и не дослушала. Я ведь тебя не только по просьбе Филиппа взял. Я ведь знаю, кто ты, что ты, кто мама твоя, кто папа. И сестру помню. Иоланта тоже помнит. Мне жаль тебя. Не надо было отцу твоему так рисковать.       «Мой отец не виноват» - хотела сказать Рошель, но лишь промолчала. Она ускользнула обратно в кухню.       Рошель быстро привыкла. Чудесная обстановка дорогого ресторана, милые повара, хорошенькие приветливые официантки, очень красивые, только таких выбирал Бруно Кандьер. Рошель из крохотных щелей дубовых дверей кухни могла рассматривать богато одетых дам и их кавалеров. Но не более того. Даже домой ей приходилось возвращаться по запасному выходу, лишь бы ни одна привередливая дамочка не смогла взором прихотливых заевшихся глаз заметить новой работницы кухни.       Маленькая уроженка Розы успела проехаться с Филом и посмотреть красивые столичные местечки. Фонтаны, мостовые, красивая набережная, огромные парки, скверики и аллейки. Огромные магазины, дорогие рестораны, витрины чудных лавочек, модная музыка, танцы прямо на улице, – всё это определённо впечатлило провинциальную Рошель.       Шели успела приноровиться и к Центральному проспекту Митры, на краю которого и находился ресторан, как и объяснял Филипп. Центральный проспект - это единственное место, где и богатые и люди попроще встречались в одном месте. А людей «попроще», как оказалось, также было немало, но для маленькой провинциальной Рошель это было пока совсем неинтересно.       Конечно, Рошель пришлось блуждать по большим суетливым улицам Митры, спрашивая дорогу у прохожих, что мило и вежливо указывали верный путь. Рошель успевала и поблуждать по улицам города после работы. И всякий раз она давалась диву, какие прекрасные люди проживают за стеной Шина.       Красная улица пестрила девушками в красивых нарядах, в модных шляпках. Ароматы дорогого ненавязчивого парфюма сбивался в один большой навязчивый благоухающий букет. Рошель могла поклясться, что за каждой столичной красавицей шлейфом струился приятный аромат духов. Улыбки были всегда при себе под стать кавалерам, которые везде и всюду провожали своих дам, стуча тростями в хороших костюмах. В мужских вещах Шели мало что понимала.       Да, Красная улица кишела лицами исключительно аристократичными, богатыми.       — Не обольщайся. Они все на этой улице прекрасно видели, к кому в дом ты попала. Поэтому они такие милые. И вообще: все они тут последние гниды.       — Иоланточка! Что за слова?       И правда, вытянутые напудренные лица приветливо провожали, глядели больно ласково. Большие лбы больно блестели. За внешним изяществом аристократичных женщин можно углядеть мерзость. Шели всегда успевала углядывать такие женские телодвижения, которые были рассчитаны на незамеченность.       Но всё-таки как признательна была Шели, когда элегантные и обаятельные мужчины всякого возраста поддерживали для неё дверь, здоровались и прощались, отмечали вместе с дамами её миниатюрность и хвалили «обаятельный породистый носик».       — Как мы могли упустить такой шанс познакомиться с гостьей Фрау ДэФон Кандьер, когда у этой гости такой обаятельный породистый носик? – вот так говорили они, - а фигурка совсем как у маленькой госпожи Иоланты!       Разумеется, все на Красной улице знали, где и у кого сейчас живёт никому незнакомая девочка. И разумеется, про нос врали.       Шели возвращалась домой с работы и увидела на улице Красной похороны одного очень богатого старого человека.       Рошель увидала лишь одну замужнюю пару, которая смотрела на гроб перед дверями элитного многоквартирного дома по соседству с домом Иоланты. Они единственные, кто провожал покойника в последний путь. Пара молчала, но лица их были непринуждённо умиротворёнными. Поднятые дугой брови обоих нагнали холодок по телу маленькой Рошель.       И что-то проскальзывало скверное сквозь переулки красивых домов и аллей Митры.       Запись Земфиры, написанная многими годами позже: «Огромные сквозные щели столичного общества забивались тихим пороком. В Митре был самый уродливый клочок неба. Грязный, ядовито-жёлтый, бурый, серый».       И вот уже в пятницу, Рошель вновь собиралась на работу.       Встав спозаранку, как и вставала госпожа Иоланта, Рошель умылась и принялась одеваться в подаренные обновки. Филипп ещё отлёживался в большой постели. Не секрет, что спал он с Иолантой в одной спальне. Но были и моменты, когда Филиппу приходилось ночевать в соседних комнатах.       Иоланта записалась в «сообщество беременных дам», или «клуб Фрау в положении». В шутку благоверные мужья этих же самых женщин прозывают этот клуб «сообществом повёрнутых дам».       «Ой, они там, конечно, все чудные. Даже сначала подумала, что они совсем со своей беременностью с катушек посъезжали. Я «самая младшая», то есть с самым маленьким сроком. Я познакомилась с очень милой женщиной Камилой, которая рожает вот уже третий раз! Она мне говорила, что если кушать больше яблок, то можно увеличить вероятность рождения мальчика. Ох, смешная женщина!»       Но какой бы смешной госпоже Иоланте не показалась новая знакомая Камила, в доме госпожи Кандьер вот уже четвёртый день пахло Шарлоткой.       Причина, по которой Филипп иногда коротал ночи в соседних комнатах, был «вечер очищения ментальной зоны».       — Это мне девчонки с клуба подсказали! Чтобы малыш развивался в очищенной здоровой обстановке!       Иоланта попросила перед самым выходом Рошель купить «чего-нибудь сдобного».       — Рошель, по возращению купи эклеров. Нет, купи пончики, посыпанные сахарной пудрой. Нет, можешь и то и это понемногу. Возьмёшь в кондитерской лавке напротив ресторана, в котором ты работаешь, наверняка видела. Если будешь брать эклеры, то глазированные в белом шоколаде, и попроси, чтобы шоколадом поливали при тебе, и спроси, глазурь из шоколада топлёного или растопили обычную кондитерскую плитку, хорошо бы, что бы это была не плитка. А если будешь брать пончики с пудрой, то обязательно попроси, чтобы пудрой посыпали при тебе, и спроси, в каком масле жарят пончики. От растительного у меня изжога. Потрогай их, если не свежие, не бери. И сок возьми. Сливовый. Свежевыжатый. Попроси, чтоб при тебе выжали. И спроси у отца утиную грудку. Возьми, если есть. Только не залежавшуюся. До вечера, Рошель.       Рошель освободилась намного раньше. При подходе к ресторану, золотистая табличка на двери ясно говорила: «Учёт».       Но по дороге в ресторан, гуляя по аллейкам Красной Улицы, Рошель смогла заметить подозрительное. Впервые на лицах некогда ласкающих взглядом прохожих нельзя было увидеть непринуждённости или умиротворения. Только суровая, насупившаяся потерянность. Люди ходили по парам. Одинокие лишь, пренебрегая правилами приличия, совали руки в карманы и шли, глубоко и забавно задумавшись. Стоящие ели перчатки, грызли в зубах, кусали ногти, оглядывались, перешёптываясь. Дамские веера колыхались с бешеной скоростью у щёк молодых девушек. Всё вокруг будто двигалось крайне взволнованно и напряжённо.       Рошель перепрыгнула на Центральный проспект. Бедняки выглядели злее, агрессивнее. Шептанье их было взвизгивающим, не на ушко, около которого колыхался на ветерке рыженький завиток волос, а в лицо, в плечо, в грудь. А богатые шептались аккуратно, отходили в сторону, боязливо оглядывались. Но шёпот массы казался лишь безразборным шипением, Рошель не хотела ничего разъяснять.       Записки Земфиры: «... сколько помню себя, никогда не была любопытным ребёнком. Происшествия, случающиеся вокруг меня и остальных лишь беспокойные режущие кого-то, но не меня, осколочки, которые собираются в одну размеренную спокойную череду под названием жизнь…»       — На учёт не приходи. Тебя там вообще быть не должно.       Рошель вздохнула то ли радостно, то ли с некой досадой. Работать в ресторане Кандьера ей очень понравилось. И что ей делать оставшееся время?       После увиденной таблички на дверях ресторана, Рошель находит глазами ту самую кондитерскую лавочку. Яркая, в розовых цветах, уличный фонарь рядом выкрашен красно-белыми полосами по диагонали, имитируя большой леденец. Умиляющая вещь. Рошель перебегает через пустую дорогу и рассматривает чудную лавку ещё раз. Витрины показывают ей самые яркие и красивые булочки, крендельки, кексики, пончики, эклеры. Рошель улыбается и заходит внутрь.       Дверь толкнула навесной колокольчик, и женщина за прилавком оживилась. У Рошель есть конкретный запрос, поэтому она сразу подходит к прилавку.       Вид продавщицы смутил. Шели заметила скатавшуюся по щекам пудру. Комочек в горле то и дело гулял вверх-вниз, женщина учащённо сглатывала, а глаза налились полопавшимися капиллярами. Признаки туши для глаз были лишь на рукаве левой руки. Шели подумала, что стоит немедленно купить всё, что угодно Иоланте и покинуть лавку.       — Здравствуйте, — Рошель смотрела в глаза продавщице, та, в свою очередь, смотрела на рот Рошель притуплённо, жутко, — мне нужны пончики в сахарной пудре.       — Нет. – отрезала продавщица.       — Что?       — Нет его.       Рошель растерялась.       — А… а эклеры…       Женские глаза наполнились слезами.       — Эклеры. Есть?       Женщина развернулась неповоротливо, и пошла чеканным шагом, но, не дойдя, тут же споткнулась и с грохотом упала на пол. Послышались глухие, затем влажные всхлипы, на конец рыдания. Женщина протяжно простонала: «Мой сынок. Он там».       Рошель заглянула за прилавок, туда, где распласталась продавщица. Она лежала ничком и не двигалась. Она начала задыхаться в слезах. А затем руки её заскребли по дереву. Визг заполнил тесную лавочку.       — МОЙ СЫН ТАМ. МОЙ СЫН ТАМ. МОЙ СЫН ТАМ.       Рошель, перепуганная, выскочила из душной лавки под крики продавщицы. Разогнался ветер, разлетелась пыль и, что было поначалу непримечательным, разлетелись по округе газеты. Затянулись косматые облака, лишь слегка сероватые, не набухшие и не отяжелевшие от скорого дождя. Дождя и не было. Безлюдный проспект был мёртв. Трости не стучали по асфальту, не слышен был шелест юбок, не падали яблоки с рук полоротых детей, даже нескончаемый на этом проспекте, да и везде, кажется, в этом прежде шумном, но из-за шелеста газет в воздухе, всё таком же суетливом городе, топот копыт, сопровождающийся скрипом колёс не надоедал. Лишь заглянув за угол, на центральную площадь у центральной стены, Шели смогла увидеть целое столпотворение. Красиво одетые люди пожирали глазами прибитый к стене лист. Одетые попроще лишь окружали толпу богачей чуть поодаль, выкуривая, мотая головами, вырисовывая руками какие-то явно внушающие собеседников габаритами вещи. И снова шептанье, уже надоевшее, уже раздражающее, воспрещающее хоть что-то расслышать. Рошель поспешила домой. Рошель, всё более удаляясь от проспекта, замечала на лавках людей, склонивших к коленям, подпирая высокие лбы ухоженными руками. Дождь заморосил по щекам. Деревья шуршали в созвучии с большим людским шептанием. И вдруг людей стало много. Прибитых листов стало больше. Газет летало ещё больше. Уже стоптанные башмаками, они валялись по асфальту. Люди толпились у каждого столба, поднялся людской гул, шипение прерывали ахи и вдохи. Рошель не смогла понять, что случилось в кондитерской лавке с бедной женщиной, Рошель не оправдала в голове уличное волнение.       Записки Земфиры, урождённой Р.Г:       «… как много курят мужчины, и как ещё больше они курили в тот день. Дым сигар, кажется, затянул то грязно-жёлтое небо. Как в тот день по-необычному осточертел стук женских каблуков, мельтешащий, бесконечно беспокойный. Мельтешила и одна и та же газета, казалось, в миллионном экземпляре, летающая по всей Митре…»       Рошель шла домой упрямо. Женщина в лавке просто устала. Шели поняла, что она хоть сейчас бы завалилась на тёплый асфальт и кричала в рыданиях, бив кулаками бордюр, мотая ногами. Наверное, эта женщина в лавке тоже совсем одна.       Она шла уже по Красной улице. Навстречу ей, на проспект, шла толпа. Но мысли Рошель опять запутались в прошлом, которое лишь с каждым днём всё дальше ускользало от неё.       Записки Земфиры:       «… вспоминаю сон. Под порывом ветра пытаюсь пройти по канатному мосту над пропастью. Меня сбивают чайки, врезаясь клювами в спину, в руки. Ногтями впиваюсь в канат, ревёт ветер. Я то ли ползу, то ли просто сижу на коленях, согнув спину тем же мостом. Дует ветер, я падаю и просыпаюсь…»       Зачёркнутое пояснение, выписанное на полях:       «Мой разум мой единственный друг»       Она уже подходила к дому. Встретила дворников, один из них уже знакомый мистер Рич, он метёт около подъезда Иоланты каждое утро.       — Добрый день!       Дворники лишь презрительно оглядели радостную девочку, почему-то скривившись.       Рошель открыла домработница. Она быстро вошла, спросив, где же хозяйка с женихом, на что ей лишь указали в сторону раскидистого балкона в столовой. Шели зашла в столовую и лишь услышала ворковавших влюблённых на фоне раздувшегося от ветра из открытых настежь панорамных дверей балкона, бежевого тюля.       — Эй, ты меня слышишь? Это я, твой папка.       — Да не слышит он ничего, перестань. Там ещё вот такая горошинка сидит. Не трогай, щекотно!       — Ну всё равно он всё слышит.       Шели откинула тюль.       — Привет, Шели. А ты чего так рано?       — В ресторане учёт.       Иоланта немного переменилась в лице.       — Н-ну и отлично. Ты всё купила?       — В ресторане учёт, а в кондитерской лавке, — Шели дотронулась кончика носа, — привоз только через два часа.       Иоланта кивнула, а затем обратилась к Филу.       — Ну и когда ты уезжаешь?       — Завтра, фиалочка.       — Опять на месяц…       — Фиалочка, — Филипп потрепал госпожу за уже пухлые щёки, — ну я ведь уже давно говорил, что такого больше не будет.       Послышался звук дверей, затем невнятный разговор горничной. Дверь закрылась. Послышался шелест бумаги.       — Кто там?       Показалась горничная в проёме балкона. Откинув тюль, очень встревоженно она обратилась к Фрау с номером газеты в руках.       — Госпожа Иоланта. Вы читали?       Иоланта, сидя в своём плетёном креслице, отпрянула от объятий Филиппа и с усмешкой спросила, чего такого она ещё должна была прочесть. Женщина дрожащими руками протянула газету.       Иоланта лениво начала читать заголовок. Её миловидное личико слегка перекосило, она схватилась за еле заметный живот, она продолжила вчитываться. Глаза забегали вдоль строчек, вскоре рука с живота переместилась и закрыла рот. Она боязливо взглянула сначала на домработницу, а затем на стоящего рядом Филиппа, который, совсем недоумевая, молча и вопрошающе глядел на невесту. Она ахнула, также прикрывая рот своей крохотной ладонью, совсем не торопясь подавать свежий номер газеты. Рошель застыла, ничего не понимая. И лишь что-то то самое внутри, отвечающее за тревогу, щекотнуло в груди.       — Что такое? Иоланточка.       Вскоре Иоланта всё же решилась отдать газету.       — Филечка…       Филипп принялся жадно читать заголовок. Но прошла уже целая минута в тишине, как Филипп показал обезображенное в ужасе бледное лицо из-за газеты. Он положил её на столик медленно, оглядел каждую на балконе и сглотнул. Взгляд его, растерянный, упал на пол, Фил задумался, а затем его как осенило, и всё такой же взгляд, плавно переходящий в горечь начал скользить по ногам, туловищу и лицу Рошель снизу вверх.       Шели подошла боязливо к маленькому столику и взяла газету, отвернувшись. Пафосная фраза, напечатанная жирной, заглавной буквой, заставляла перечитывать и вчитываться в себя саму по нескольку раз, чтоб, наконец, дошло.

СТЕНА МАРИЯ ПАЛА ПОД ГНЁТОМ ГИГАНТОВ

      Лишь пару слов в небольшой статье о Шиганшине, как о городе, «с которого всё началось», и который «полностью уничтожен». Полностью уничтожен.       — Э…э…э-это как? Их там всех… съели что ли? — Шели повернулась к Филу.       На бледном посиневшем лице горели все веснушки. Фил боялся сказать «да». Рошель увидела, как его глаза наполнились слезами.       Иоланта молчала, опустив голову. Наступила тишина на фоне ахов толпы на улице. Как же шумно там было. Взошло ядовитое злорадное солнце.       Рошель вышла в столовую. Нахлынули безумные вспышки.       Трудящиеся женщины и заведующий мясокомбинатом «Блудвельз»?       Сторож, который снова тенью слоняется по стенкам пустой скотобойни? Смазливая Мелисса и её подружки проходят мимо, украдкой смотря на неё?       Девочка-чужестранка с красным шарфом в такую жару, с двумя мальчишками, что на набережной листают старую книжку?       Глаза ничего не видят. Но потом Херман убирает ладони? Херман прожёг кофту самодельной сигареткой. Да, обидно.       Наташа опять плачет на кухне? Бедная Натала Луцык...