Земфира

      Распахнутая родная входная дверь выпускала в прихожую тусклый зловещий свет подъезда. Зашли мимы. Пролетели мимо глаз округлые, детские черты лица. Улыбка сверкнула в какой-то пыльной тьме. Это были синеватые зубы. И такие же синеватые белки ярких сумасшедших глаз. Белоснежная перчатка мелькнула, показалась и вторая. Руки чертили узоры.       В неосвещённой столовой не хватало зернистой картинки. Расплывал персиковые тёмные стены пар. Маленькая ручка в блестящем браслете возила по донцу чашечки чай. Кандьерская столовая была полна молчанием и скрипом серебряной ложечки по фарфору. В комнате сидели трое: Филипп сидел на ничем не обитом табурете, видимо, припёртом не понять кем и не понять когда, в самом углу у самого окна. Иоланта, суровая, поникшая, сидела за столом, украдкой поглядывая на своего жениха. За унынием происходящего наблюдала Рошель, теребя ногти на пальцах. Она сидела вместе с Иолантой и тоже совсем молчала, поглядывая изредка на обоих. На обои. Персиковый – очень красивый цвет. Иоланта наконец резко, но неуклюже встала из-за стола и направилась к той тумбе, где глядели на присутствующих тёмной столовой малиново-фиолетовые цветки фиалки. Она погладила один из пёстрых лепесточков.       — Выходит, ты остаёшься. Филипп не обернулся, а лишь боковым взором успел за секунду оглядеть невесту.       — Довольна?       Иоланта продолжила разглядывать, уже нервно поглаживать фиалку, лепестки которой прогибались под полными, ожесточёнными пальчиками. Кажется, в разгар любого напряжённого разговора между ней и Филом, она подходила к цветку и, изображая трепет, гладила его. В этот момент она всегда оказывалась права, всегда и без того мягкий и уступчивый Фил, прощал ей любой каприз. Она во время ссор даже вышагивала к бедному горшку немного по-другому, слегка поддаваясь назад, заставляя змею позвоночника выгибаться в неестественный вид, будто она несёт какую-то непосильную ношу на животе. Иоланта так смотрелась такой несчастной, такой мученицей и жертвой нещадных обстоятельств. А Фил смотрел на эту жуткую походку с такой болью и виной, как будто совесть его приучена выедать душу примерно за несколько сделанных Иолантою шажочков до заветного горшочка с фиалкой.       Иоланта подошла обратно к столу и отпила глоток чуть подстывшего чая. А затем она скрылась за аркой маленького коридора.       Неловко было Рошель наблюдать за такими сценами. Вскоре она поняла, что за любым взаимодействием жениха и невесты наблюдать ей было неудобно. Будь то очередной пустяковый скандал или воркование в объятиях (нескромных). Рошель поняла: третий – лишний. И ей опять пора уходить.       На дворе столичной Красной улицы уже 17 июня. Прошло четыре дня со дня падения стены Мария.       Семнадцатого июня Рошель Гойл как обычно соберётся в ресторан, на этот раз, прихватив обновки, зубной порошок с клубничным ароматом в ванной Иоланты и алую авоську с шестью свёртками шиганшинского табака.       Хмуро, чеканным шагом Шелька шла до ресторана по парку, соединяющему Красную улицу и проспект Центральный. В подмышке бумажные свёртки, перемотанные шпагатом на корявые бантики, во второй руке нестиранная с дороги ранее ярко-красная сумочка. Соседи дочки Кандьера с интересом разглядывали целеустремлённо и злобно топающую по тротуару, напиханную на первый взгляд хламом маленькую фигурку. Широкие брюки клёш развивались при встречном ветре, противоборствующем уверенному и отрывистому маршу только вперёд и не шагу в обратную сторону. Кожаные подтяжки слетали с плеч.       Прозрачные жидкие брови-невидимки сомкнулись. Из карманов вылетали крошки коржика, купленного, кажется, вчера в булочной неподалёку от ресторана. В булочную напротив Рошель больше никогда не зайдёт. Воробьи, чирикая, подбирали крошки, усыпанные шлейфом, с асфальта.       — Здравствуйте.       — Здравствуй. И куда ты это к нам тащишь? – Бруно сидел за одним из столов, читая газету и покуривая папиросу, скорее. Шели не разбиралась в видах табачных изделий.       — Я после рабочего дня… в таверну хочу поехать.       Ресторатор Бруно больше ничего не спросил.       — Как раз вечером хотел подъехать. Значит подъедем вместе. Никуда не убегай вечером.       Разлилася, разлилась       Речка быстрая       Рошель жила в таверне вот уже целый день.       Таверна «Берег» была простой и находилась у самого въезда в Митру.       Каменная снаружи и полностью деревянная внутри. Четыре этажа, узкие, немного косые лестницы на верхние, зато как их была уйма. Они петляли и переплетались между собой, а когда надавливаешь на искривлённые бурые ступеньки в надежде прошагать до своей комнаты, скрипели. Пение лестниц слышалось периодически, пока шум скрипки и гармони не заглушит его.       Пару коридорчиков, и, оказывается, много-много комнатушек для постояльцев за такими же деревянными бурыми и косыми дверьми.       Был и декор в этом замечательном месте. Бруно собрал таверну из тысячи мелочей, скорее всего, из тех вещиц, которые дочь Иоланта сочла за ненужный хлам и милосердно пожертвовала в папино дело. Это были стеклянные сосуды с напиханной розовой кашей из различных цветов в каком-то масле, что было в стиле дочери ресторатора Бруно Кандъера. Розовый входной коврик и персиковые плафоны, пано с изящными кустами вишни, оплетающими не менее изящные руки трёх черноволосых девушек. Длинные тонкие кошки, парные, улыбающиеся посетителям, потёртые чуть-чуть, их было около восьми пар по всей зале. Рошель насчитала три со сколами на ушах и лапах. Странные картинки, сюрреалистичные, на них уже никто совсем не обращал внимания. Голые женщины, иногда мужчины, странные натюрморты, имеющие пошлый подтекст. Бубен, коллекционные ложки, с рисунком, гравировкой, запыленные, также висели на стенах. Уже сухие цветы в простеньких вазах. На входной двери красовался венок, совсем уж пыльный, из ёлки с красными лентами, съёженный, каждый раз немного подлетал от беспокойства постояльцев, свечки, разного цвета и размера, есть очень толстые, как в ванной у Иоланты, и розоватые от явных примесей соков розы или клубники. А есть жёлтые, тоненькие, кривоватые, пахнущие церковью, если свечки вообще не из неё. Огромная копилка в виде огромной свиньи стояла со сколом и большой трещиной, проходившей от самого отверстия для монет до середины свисающего брюха. Свинья улыбалась, прищурив глаза. Чем-то она Рошель напомнила себя. Музыка грязная из-за гармони и скрипки, играющих одновременно. Статуэтка двух ангелов вообще казалась сущим сарказмом, особенно наряду с коллекцией пустых бутылок джина и рома, головой лося, вывешенной над барной стойкой. Глаза его были такими грустными.       — Ну вот, с этого и начал. Тут, в основном, извозчики с дороги отдыхают. А ещё иногда полицейские. Я тут редко бываю с тех самых пор, как ресторан основал.       «Ага, да как же. В харчевне своей он от матери без конца прятался. Закрывался в одной из номеров со своими, извини меня, проститутками, и гулял. Иногда через сутки-трое домой только заявлялся. Мы с мамой ведь как-то туда приезжали, заставали папеньку с поличным. Ой, какой гадюшник, Шели, ты не представляешь…»       Но Рошель предпочла подумать о том, что жила в местах и хуже. Например, в кадетском корпусе.       — А почему «Берег?»       — Ну, знаешь ли. Я по натуре человек, ну, хе-хе, романтичный. И вот хотелось по молодости такой экий Бережок, райское местечко, где всё уютно, просто, где можно отдохнуть, вот.       «Он хотел назвать свою развалюшную харчевню моим именем! Сарай «Иоланта»… Заходите! позорище…»       Рошель поселили на третий этаж в комнату 27. Комната была такая же неосвещённая, как и вся таверна. Музыка с зала всё же доходила до номера. Скрип лестниц за дверью всё же был уловим.       Двуспальная кровать с занавесками, цветастый коврик, тумба с зеркалом и кошка на тумбе — что ещё нужно?       Таверна «Берег» не показалась Рошель таким уж гадюшником. Записки Земфиры, урождённой Р.Г:       «Таверна «Берег» не показалась мне таким уж гадюшником. Я не знаю, с каких золотых тарелок ела равиоли Иоланта, чтобы считать обычные среднестатистические заведения в Штайнер-Таче убожеством?»       Работники таверны не отличались особой приветливостью, но и не грубили. Всё время снулые, немного недовольные, но не в коем разе обозлённые. Утомлённые, скорее. Таверна вообще часто пустовала. Работники были осведомлены, по каким дням бывает здесь хозяин. А сам хозяин уж не особо был заинтригован делами «Берега», да и немного имел денег с него, поэтому и в положенные дни мог не приехать. Хотя если и приезжал, то, по его словам, частенько за барной стойкой было пусто.       Рошель пила здесь морс с сухариками каждое утро, а потом могла снова подняться к себе и лежать, лежать…

***

      21 июня – день солнцестояния. И все стены празднуют самый светлый день в году. В семействе Гойл 21 июня знаменательно рождением среднего ребёнка по имени Рошель Гойл.       Шели шла на Центральный проспект в свой день рождения, чтобы отпраздновать Солнцестояние. И с того сентябрьского вечера так, наверное, уже будет всегда. Грусть в этот день одолевала. Ещё совсем юная для такой самостоятельной одинокой жизни уже четырнадцатилетняя Шели успела проснуться, открыв слипшиеся от засохших слёз большие глаза. С ночи с двадцатого на двадцать первое июня она проплакала в пустой комнате. Скрипучая, осточертевшая, бездушная гармонь вперемешку со скрипкой (музыка) и смех на первом этаже в зале заглушала плач.       Записки:       «Только с ночей с двадцатого на двадцать первое я более красочно понимала, сколько я не ценила все те тринадцать лет».       — Ра-а-аз, два-а-а, тр-р-р-ри-и-и-и…       — Отвали!       — Сколько тебе там? Четыр-р-ре-е-е-е-е…       — Рогнед, отстань! Отстань! Отстань!       — Пя-я-я-ять…       — Ты редкий вонючий крыс, Рогнед! Ты испортила мне причёску.       — Причёску? Ах-ха-ха-ха-ха-ха-ха!»       На проспекте пестрели флажки и шары. Зрел большой праздник до рассвета следующего дня.       Беспечные в Митре были почти все. Роза, а уж тем более Мария не праздновала Солнцестояние. Был объявлен траур. Было некогда праздновать. В Шине траура не было. Блаженные гуляния разливались бурбоном.       Лился звонкий смех и топот неуклюжего хоровода, дети огибали лавочки сладостей и развлечения, сбивая прохожих и зевак. Собаки выпрашивали пряные лакомства у торговок. Звенели в голове знакомые песни.       Рошель никогда не питала интерес к песням на языке Стен. Мотив был довольно понятен и предсказуем, слова, по её мнению, глупы и посредственны. И песни были такими старыми.

Солнце благодарим Солнце благодарим За зарю и закаты За жизнь и надежды За ласку лучей Пусть всегда будет солнце Пусть оно не утухнет Пой же, наша Аврора Солнце благослови!

      «Только народная застенская песня может сделать суровым даже самый светлый праздник».

Солнце, ты – справедливость Пеклом грешных уморишь Теплом и светом согреешь Праведный люд.

      «Вспоминаю песни на родном языке своего отца. И жизнь и тревога и мотив – всё при них. Вот это песни. Иногда мне кажется, что я очень хочу туда, откуда пришёл мой папа. Но факт того, что он пришёл оттуда сюда и остался здесь жить, лишь означает, что, по всей видимости, жизнь в этих стенах лучше жизни в «том мире». А, казалось, где может быть хуже...»       Все те крендельки, пончики, ватрушки, лепёшки и карамельные фигурки, что обычно томились за стеклами лавок, были выставлены напоказ здесь, на площади Центрального проспекта, который всё-таки было не узнать. Даже тот запах женских духов и мужских одеколонов ушёл. Остался лишь запах свежей сдобы и яблок в карамели. Да, яблоко в карамели, нанизанное на деревянную палочку, было традиционным и самым желанным лакомством праздника Солнцестояние. У Рошель было немного денег с собой. Всё, что успел дать Бруно в день заселения в таверну «Берег». Завтра Кандьер выплатит зарплату. На сцене во всю плясали местные танцовщицы в пышных юбках.       Как и предсказывалось, на празднике присутствовали, в основном разночинцы. Митровская аристократия, со слов Кандьера, появляется на празднике очень рано, стоят на нём не более часа и благородно уходят досматривать за гулянием и выступлениями артистов с балконов своих домов, что стоят прямо у самого проспекта, самые элитные и дорогие. Как сказал Бруно, они приходят только к началу, потому что далее начинается «гул и беспредел». И за этим лучше наблюдать где-нибудь со стороны.       Рошель шла по площади с интересом и растерянностью. Всё было такое яркое, всё пестрило, с шумом взрывалось, а потом рассыпалось, разлеталось на волосы, шляпки, панамки. Все были такие счастливые и весёлые, все суетились, прыгали, танцевали, подпевали, крутились, вертелись, соревновались, все были так красиво одеты. И самое главное – все были с кем-то. А Шели одна. А главное того самого главного только то, что она одна на этой празднующей площади в свой день рождения. Как грустно было.       — Ой, простите!       — Ой, извините!       — Прошу прощения, с праздником!       Даже маленькие дети, запинающиеся о тебя в заваленной народом празднующей площади, преодолевая хрупкой гортанью радостный гул, умудрялись извиняться.       Что же тут поделать? Наверное, ничего. Как грустно.       Но проходя между ярких лавок, Рошель вцепилась взглядом в неоднозначное, но без сомнения манящее и интересное развлечение. Большими, кривоватыми буквами на белой вывеске было выведено: ТИР.       Зелёная палатка привлекала внимание. Мужичок, слегка полноватый, сторожил ружья и револьверы со скучающей физиономией. Толпа мальчиков и уже взрослых подвыпивших мужчин выстроилась в очередь. Кто-то уже стрелял. Очередь закрывала всё содержимое палатки.       — Вот зараза! Эй, мужик, у тебя мушка косит!       Мужик ничего не отвечал, а лишь с улыбкой лениво протягивал руку за ружьём, а второй рукой, вернее указательным пальцем, указывал, куда класть деньги за очередную попытку выстрелить в одну из предложенных целей. А предложенных целей было не так уж мало: металлические фигурки в виде солнышек с волнообразными лучами, от самой маленькой до самой огромной, выстроились в несколько рядов.       После каждых попыток мальчишки махали руками или плевались, с раздражением и неохотой кидали на блюдечко деньги и уходили, не оборачиваясь. Азарт охватывал многих юношей и мальчишек, охватил и маленькую Рошель Гойл. Она сама и не заметила, как невольно заняла очередь, уставившись на множество револьверов и ружей, рассыпанных в ряд по столу. Шели и сама сначала не поняла, как её всё-таки увлекают и интересуют подобные вещи. Стрельба, ружья и пистолеты – все эти несвойственные для девичьего внимания вещи и вправду казались Рошель такими далёкими, непостижимыми ею же. Но то, какие грубые и многочисленные детали, соединённые последовательно, формируют из себя целое оружие, такое грозное со стороны, такое опасное… для собственной и чужой жизни, доводило до постыдных мурашек. Она обратила внимание на курок. На хрупкий и лёгкий под низом любого из предложенных желающим ружей и револьверов на столе, курок, при спуске которого, при лёгком движении руки, нет, даже того же самого хрупкого и лёгкого пальца, вылетающий свинец может решить всё. (Рошель жадно поедала глазами ближайшее ружьё.) О Господи, как же жутко, как же интересно. Как страшно. Как интересно. Как же это отчаянно. Как же это…       — Попробовать хочешь?       Рошель и не заметила, как подошла её очередь. Очередь пострелять. Она сглотнула стыдливо.       — Ну, давай. Давай, подходи сюда.       Усатый невысокий мужичок взял то самое ружьё, на которое и глазела Шели. Но, взглянув на неё, с улыбкой тут же отложил его и спешно взял рядом лежащий револьвер. Он встал за ней и взял её за правую руку. Он переложил в эту самую крохотную ручку этот самый револьвер. Руки немножко дрожали.       — Я-я не умею, – с улыбкой произнесла Рошель.       — Ты что, не видела? Да тут все не умеют. Вот смотри сюда, видишь мушку? Смотри в неё туда, куда хочешь выстрельнуть. В какое солнышко хочешь попасть?       — В самое большое.       — Ну, давай в самое большое.       Самое большое солнышко, находящееся в самом правом углу было самое помятое. Остальные были нетронуты.       — А оно заряжено?       — Естественно.       Рошель начала целиться. Она целилась долго в солнце размером с её голову.       — Нажимай на курок.       Она нажала на курок. И… не промахнулась. Солнце тряханулось от резкого удара пули и выпало из общего ряда.       — Ну! Вот! Теперь ещё. Давай вон в то поменьше, в следующее.       Рошель чуть сместила револьвер влево. Она вновь прицелилась, на этот раз ещё чуть дольше, рука чуть дрожала. Мужичок пока не отпускал её, а стоял сзади и контролировал прицел.       — Чего ж ты так дрожишь-то?       Она ухватила левой рукой свою правую, чтобы та хоть на секунду замерла.       — Ну-ка…       Бам. Снова удар железа о железо и второе солнышко падает в обморок из ряда.       — Вот молодчинка. А теперь без меня.       Она кивнула. Сглотнула в очередной раз и вновь сместилась влево. Третье солнышко было в разы меньше. Шели боялась разочаровать обнадёженного хозяина палатки, который за этот день видал лишь одни промахи, плевки да всплески руками.       Она помотала головой и выдохнула. И начала тщательно прицеливаться. Вскоре она замерла.       Бам.       Рошель, кажется, даже глаза прикрыла. И услышала знакомый звук.       — Вот умница. А теперь давай попробуем с ружья.       Хозяин тира довольно подбежал к лавке и схватил то самое ружьё. Обретённая моментальная эйфория с уверенностью также моментально улетучились.       Он поднёс ей ружьё.       Это самое солнышко, не самое маленькое, но слева предпоследнее, казалось непостижимой целью. Рошель выдохнула. Она долго прицеливалась, даже успела задуматься. Руки немножко затекли. Но она очень ясно видела то, что нужно… поразить. Рошель как раз об этом и задумалась.       Она вспомнила те предыдущие три раза. Всякий раз такая же поразительная вспышка сопутствовала скорейшему выстрелу, как будто глаза на долю секунды слепли под внезапным ослепительным блеском. Ничего не было видно эту долю секунду, но зато потом выстрел выходил точным.       Шели сосредоточилась. И с помешанным желанием поразить желанную цель вспышка проявилась. Рошель не стала медлить. Спустила немедленно курок.       Бам.       — Вот же!..       — Ты же раньше не стреляла!       Рошель не могла поверить. Попала.       «Как это здорово!»       В ряду оставалось самая маленькая фигурка. В самом левом краю, блестящая и переливающаяся на солнечном небе.       Все замолчали. А Рошель сместилась ещё влево.       Она сконцентрировалась, сфокусировав весь свой пронизывающий взгляд на мушке, вернее на том, чтобы прямо посередине в ней оказалась она. Цель. Она стояла так с пол минуты и вспышка ударила в голову. При малейшей слепоте в глазах она спустила курок. Все замолчали, и только голос сзади послышался ласковый и удовлетворённый.       — Вот это я понимаю стрелок! Я за призом!       Рошель приоткрыла ошалевшие глаза. Ряда не было.       «Как это здорово…»       — Добрейший денёк.       Хозяин тира резко обернулся.       — С праздничком. А что это тут у вас такое?       Во всей физиономии старика была видна злоба и раздражение.       — Патронки холостые?       — Х… холостые…       — Да даже если так, — подхватил второй, — опасные развлечения придумываешь, старик.       — Я ничего…       Это были двое полицейских. Следят за порядком, скучающе заглядывают за каждую палатку и вынюхивают опасности. Обычное дело, два дебила, как говорится, великая сила… Но Рошель замерла, приоткрыв маленький рот.       «Этот что ли…»       Да, это он. Безобидные детские черты, крохотные глазки и ненормальная улыбка. Это он. Он тогда стоял в пороге обнищавшего дома. Они уводили отца. И мать. И…       Шели зажмурилась от рези в глазах. Ослепил свет солнечного луча, похолодевший от серебра, принявшего на себя солнце, упавшего на землю небольшого крестика. Он был на такой же серебряной цепочке, бесшумно выпавший с грубой жилистой руки. Четыре камня заблестели при дневном свете. Они были самого потрясающего цвета. Это был гром, свечение молнии, шумная река, серость ненастья, лазурь вечера, разбухшие от тяжёлой воды тучи, и даже фиалка Иоланты была в этих камнях. Камни и блеклые и насыщенные, всегда казалось, что на груди Рогнед цвет камней время от времени менялся.       Похолодело. Полицейский выругался в шутку, резко поднял с земли крестик и по-варварски обмотал вокруг запястья. Он поднял голову на девочку с ружьём, обезоруженную на самом деле зрелищем. Он как-то долго всматривался, даже прищурился, но позже хмыкнул, разогнулся.       «Это они её убили. Они её убили. Убийцы. Мрази. Ещё и такого вранья написали. Просто мрази. Сволочи.»       Да. Он убил.       — Ну ты смотри. Мы тоже смотреть будем. Всего доброго. И они ушли, задев случайно лежащий на краю револьвер, который упал с лязгом на землю.       — Твари, — прошипел старик.       Почему проснулось желание навредить?       Вред. Никогда Рошель не делала никому ничего вредоносного нарочно. Может быть, хотелось навредить бывшим одноклассникам за их грязные слова, но всё прошло, забылось, Рошель жила будто бы уже совсем другую жизнь, будто как кошка уже начала использовать запас резервных девяти жизней. Но кое-что осталось из той, первой, несчастно закончившейся. Сделать плохо, чтобы самой потом было хорошо. Отомстить, в общем.       Она сжала ружьё крепче.       Увидев полицейских, кое-кто, вернее более половины желающих попробовать себя в качестве стрелка, разбежались от греха подальше. Остались только взрослые.       — Два идиота. Неужели сейчас таких тупиц в полицейские набирают?, - старик, заряжал использованные ружья, — Я вот проходил военную школу, раньше такого не было.       Мужики стали крутить в руке револьверы. Хозяин всего этого опасного развлечения начал нервно перезаряжать все использованные оружия.       — А ты чё стоишь? А, я ж приз тебе не дал.       Старик закопошился в палатке. Шели увидела лежащий на земле револьвер. (Те двое специально задели стойку и уронили один пистолет.) Она облизнула губы и огляделась по сторонам, глаза судорожно забегали. Она раздумывала, а правильно она поступает?       «Конечно неправильно»       Но они все поступили с ней и её семьёй крайне неправильно. Настолько крайне, что это повод… повод поквитаться. Повод взять расплату кровью.       Смешно выглядели подобные думы в голове четырнадцатилетней девочки. Ну и если она заберёт этот револьвер, все посмеются и заберут его обратно без всяких обвинений.       Что терять? Она просто поднимет его, ведь он упал.       Нужно ведь помочь старику подобрать револьвер, вдруг у него больная спина?       А вдруг кто-то пройдёт мимо невнимательный и рассеянный, наступит на револьвер и сломает его? Ужас, его нужно подобрать!       Шели подобрала револьвер дрожащей рукой, обернулась: всем всё равно. Она задрожала вся. Она запихала револьвер подмышку, зашла за палатку и… убежала.       Рошель бежала, смеясь над самой собой.       «Господи, это всё не сон? Я правда это сделала?»       «Я не буду этого делать, к вечеру подкину револьвер обратно, и вообще, я его просто украла для острых ощущений, а не чтобы убить».       Убить?       Как-то в детстве Рошель поклялась себе, что никогда не будет пить, курить и убивать. Как она вообще скатилась даже до малейшей мысли о том, что хочет всерьёз убить?       Она забежала за ближайший дом проспекта и, убедившись, что никто не смотрит, достала из подмышки то, что стащила из тира.       Красивый, блестит. Блестит как та странная вспышка, предвидящая скорый успех. Да нет, она не сможет даже достать эти самые патроны. И как вообще работает эта круглая штука?       Ха, да нет, бред. Выстрелить в живого человека. Да даже в мёртвого и то страшно. Господи, да Рошель не выстрелит, да даже не нацелится в того полицейского с крестиком погибшей сестры. (Руки вновь затряслись, держа оружие.) Шели замотала головой, волосы с укором били по щекам. Из головы не вылетала эта ужасная картина.       Вода, нужна вода…       Рошель стало нехорошо. Она села на асфальт, держа револьвер в руках, сгорбившись над ним, бледная. Всё плыло от волнения.       — Вам плохо, юная леди?       Подбежала какая-то дама с собачкой, дотронулась до плеча. Пистолет успел занырнуть под плотную Рошелину блузу.       — Нет. Нет-нет, дайте воды. Воды, пожалуйста.       — Точно?       — Воды, пожалуйста… можно?       — А, да, да конечно, сейчас.       Дама забежала в подъезд. Но немного погодя, выбежала со стаканом воды.       — Вам точно не плохо?       — Нет-нет, я попью, и всё будет хорошо.       — Тогда оставите стакан под этим окошком, я заберу чуть позже.       Рошель закивала, а дама, успокоившись, убежала.       «Надо же, бывают и такие тут».       Рошель начала жадно пить. Рошель поперхнулась.       Вдруг глаза вновь начинали слепнуть.       Шели, помотав головой по сторонам на несколько раз, убедилась, что за ней не смотрят, вытащила из блузы револьвер. Внимательно наблюдая за движениями старика из тира, она открыла, нажав на язычок круглую штуку.       «Барабан, вроде».       Да, барабан с патронами. А их всего три из шести предложенных отверстий под патроны. Она вздохнула так удручённо и жадно, закрыв барабан и тут же спрятав обратно. Воздуха категорически не хватало.       Мимо проходил пьянчуга. Раньше его здесь никогда не было, никто бы не позволил. На дворе ясный день, а он уже успел напиться так, что еле ходил, хотя старался делать это ловко. Он обернулся, взгляд долго концентрировался на единственной, сидящей на земле девочке с пустым стаканом. Он, шатаясь, подошёл. Пьяница был пропитан пьяным смрадом.       — Что сидишь? – спросил он.       Рошель ничего не отвечала. Пьяницы возможно уже рефлекторно настроены на то, что если стакан пуст, он в тот же миг должен быть наполнен. Боязнь пустого стакана, никак иначе. И поэтому, мужчина достал из старого пиджака сомнительный сосуд и вылил прозрачную, вполне похожую на воду жидкость. Шели до этого момента парализовало, она просто наблюдала.       — Полегчает.       И ушёл еле-еле.       Рошель не дурочка, чтобы пить всё, что подольют ей на улице. Но в последний раз на душе ей было легко очень давно.И так хотелось, чтобы «полегчало». Тело уже не принадлежало никому. Оно было ватным и податливым от дикого страха. И в то же время, как же было плевать, что же подлил этот пьяный дед, хоть керосин с солью. Как же дурно было. Как грустно и страшно. Рошель, сначала принухавшись и поморщившись, немного погодя, выпила содержимое.       — Ой...       Как горько, и только. Шели поставила стакан на окно, немного посидела и ушла, держа револьвер за пазухой, так и не зная, что с этим делать.       На празднике пришёл черёд пьяниц. На фоне музыки кипеш поднялся посреди площади. Драка. Рошель обходила по краю, ближе к торговым рядам, чтоб не быть втянутой в потасовку. Проходя мимо самой тёмной лавочки, закрытой со всех трёх сторон бурым палантином, как куб без четвёртой стены.       — Недоброе замышляешь. Рошель вздрогнула. Хриплый голос заглушил празднично-потасовочный людской гул.       — Что? Это кто?       — А какое тебе дело. Спроси лучше меня, кто ты. Рошель ускорила шаг.       — А я ведь знаю.       Рошель остановилась. Покосилась большими мелькающими в сумерках глазами, пытаясь разглядеть хоть что-то в глубине лавочки, самой косой, тёмной и невзрачной.       — Ты крутишь тёмные мысли. Чёрные, вернее. Земфира.       Последнее слово Шели не поняла, даже не расслышала, но прозвучало созвучие согласных бриллиантом в ушах. Это она её так назвала?       — Что молчишь, Земфира? Я разве не права?       Но до Рошель дошло. Шели еле ухмыльнулась.       — Хех. Вы меня с кем-то перепутали. Я не Земфира. Хах.       Редко когда Шели ухмылялась, издевалась над кем-то, хотя бы даже надсмехалась.       — Ничего подобного, Земфира Кровожадная.       — Всего доброго.       — Не бойся. У тебя получится. Иди к кабаку того проулка – она указала вон туда, в самый узенький переулок, — Каменный свет на грех пробудил – отчистит от греха.       «О, боже…»       Рошель пресмыкалась по краям площади в раздумьях, пакостных и пытливых. В основном, она сидела на перилах здания городской Думы, которая находилась прямо на площади по середине, но у края, и доедала третье яблоко в розовой карамели. Гуляние заполонило площадь ржаной водой. Детское время прошло, началась настоящая пьянка.       Люди, ушедшие с празднества ещё в обеденный час, с цыканьем громко закрывали двери балконов и резко задёргивали занавески, как сговорились.       Свет из окон балконов покинул фонари, на улице во дворах стало темнее. Револьвер постукивал о ребристую грудь за пазухой плотной блузки.       Рошель решила уже идти к остановке, Омнибусы ещё должны ходить до таверны «Берег». Путь к остановке пролегал через тот самый переулок.       Рошель прошла мимо проулка специально, во зло той старухе.       — Это так глупо, — повторяла она без конца.       Револьвер прижался к груди, уже такой тёплый, совсем как родной ребёнок.

«…у тебя получится…»

      — Это так глупо…

«… иди вон в тот проулок…»

      — Это так глупо.

«… к кабаку…»

      — Глупо.

«…иди…»

      — Да я даже стрелять толком не умею!

«…не бойся…»

      — Выигрыш в тире – просто повезло!

«…Земфира…»

      Рошель остановилась.       «Двое атаковали её сзади, но были отброшены в стороны. Храбрая и отважная Лили выхватила кинжал у головореза и воткнула прямо в сердце, с дикого размаху».       — Фу-у-у-у-у… она проткнула ему сердце.       — Вот это книга, я понимаю!       — Рогнед.       — Вот это книга…       — Рогнеда.       — Лили такая классная…       — Рогнед.       — Я тоже хочу делать сальто назад…       — Рогнеда-а-а.       — Что?!       — А сердце говолореза лопнуло?       — Чего?       — Она проткнула ему сердце ножом. Лопнуло сердце?       — Да не знаю я!»       Земфира. Красивое имя, конечно.       Крики доносились из площади, выскочили полицейские, крики усилились.       Рошель обернулась и задумалась. Что делать? Задумавшись, она прислушалась к музыке, вульгарной, раскидистой и отсюда казавшейся совсем глухой. Откуда она играет? Да что за чушь, Рошель знает, откуда. В проулке играли жёлто-красные огоньки. Револьвер начал прижигать кожу, стал липким от пота. Хоть вечер был прохладным, гонял жёсткие волосы вечерний насвистывающий на ухо ветерок, Шельке было совсем душно.       Раздался грохот, огоньки из проулка соединились воедино в оранжевый, а затем после заливистого женского смеха разбежались вновь кто куда, а вскоре опять же пропали.       Раздался мужской гогот.       Сердце забилось, прожигала грудь сталь пистолета. Рошель чувствовала телом оружие так явно, очерчивая в голове длинное элегантное дуло и широкие лепестки барабана. Внутри барабана – три патрона со свинцом.       В проулке без огней так темно, совсем там нет фонарей. Кто увидит её во тьме переулка?       Место, где револьвер прилегал к груди стало совсем липким. Рошель достала то, что выкрала. Она пронзительно всмотрелась в каждую деталь: тонюсенький язычок внизу, курок. Из покошенной лавки в темноте донеслась усмешка.       Где ещё? Когда ещё будет такой шанс?       Закрыв глаза, она представила крест с камнями и злость вскипела вновь. Стиснулись зубы.       Рошель развернулась и пошла в сторону переулка.       Не такой уж он и широкий, и совсем не короткий.       Записки:       «Господи, он сужался с каждым шагом ближе к кабаку. Господи, что я сделала…»       Окна первого этажа не горели, но множество пар глаз рассматривали её жадно, так ей чудилось. Чем дальше, чем с более лютым бешенством бьёт грудь сердце. Развернуться? Кажется, старуха всё ещё пронизывает её своим проклятым взглядом. Чтобы окончательно не передумать, она пошла в два раза быстрее. Как дрожало левое колено, как тряслось правое…       Но свет кабака был всё более отчётливым и явным, и вот он уже слепит глаза, и вот теперь его видно, деревянный, небольшой, со ступеньками и дверью по центру. Огромная урна, до краёв наполненная отходами стояла по левую сторону, и как только дверь распахнулась, Шели отпрыгнула за неё. Сердце снова забило тревогу, колотив Шели изнутри. Воздуха стало не хватать. Рошель начала закатывать глаза.       Женский хохот после грохота резко распахнутой двери и говор сразу нескольких мужчин. Стук каблуков навёл на мысль, что на крыльцо кабачка вышла вторая женщина. Рошель осмелилась подсмотреть сквозь щель между стеной и урной: и вправду две слегка потрёпанные женщины в компании не менее потасканных где-то мужчин в полицейской форме стояли на крыльце и шумно и весело беседовали. Компания вышла покурить.       Ха-ха-ха, хо-хо-хо, слово за слово, как вдруг одна из дам вспылила.       «Убери руки, козёл, у меня муж есть».       Пьяная ссора. Рошель уже даже наскучило. Она встала, не полностью разогнувшись и отряхнулась.       «Уже решила идти, как вдруг слышу знакомый голос…»       — Барышни не ссорьтесь, пудра у меня!       — Пошёл лесом.       Старуха не обманула. Рыжий мужчина с детской ухмылкой, которую видно даже из щели между стеной дома и переполненной урной, показался в дверях кабака. Он достал сигарету, подкурился у соседа и сделал короткую затяжку. Выдохнул так громко. Завязался ещё один разговор. Раздалось дружное ржание. Позже Рошель не смогла расслышать, что он мог сказать двум дамам, после чего обе переглянулись, и одна спешно зашла обратно, а другая начала копаться в сумочке. А затем немного погодя она убежала, громко клацая острыми шпильками по асфальту, бормоча что-то.       Смотря в след уходящей женщины, Рошель сглотнула. Снова смешок.       — Ладно идите, я ещё покурю немножко.       И после топота ботинок наступила тишина. Тлела сигарета в руках полицейского. И в этот момент Рошель расстерялась. А наневидит ли она его? Ненавидит ли она всех, кто разрушил судьбу всей её семьи?       — Да.       Рошель достала револьвер и открыла одним щелчком барабан, прямо так как и делал мужичок в тире. В темноте не видно было ничего, что находилось в руке. Задрожала рука, забилось сердце.       — Я ещё ничего такого не сделала, спокойно.       Захлопнулся барабан, Рошель посмотрела в небо. Звёзды свисали с тёмно синего полотна, и, кажется, в тех камнях на сестринском кресте жило это небо тоже. Как блестит.

«Начни жизнь новую, счастливую!»

      Так и заблестела ярость внутри. Кровь закипела при воспоминании о тех сентябрьских дней. Всплыло на берег синее исполосованное тело. Рошель обдало сначала кипятком, а потом холодом.       Вдруг послышался ещё один довольный смешок. Он, наверное, был изрядно пьян.       Запульсировали виски.       Глаза помутнели.       «Мам, пап…»       Не договорила она, даже не знала, что же можно сказать при таком раскладе. Ярость стихла, пришла грусть, но желание такого же горя ЕМУ застало оба чувства внутри. Теперь звёзды сквозь щель переулка казались просто прилипшими к иссиня-чёрному полотнищу.       «… простите меня».       Маленькая ручка сжала пистолет, костяшки пальцев ощутили жар нагревшейся стали. Этот жар был сама Рошель. Она повернулась и встала на колени, выбрала удобную позу. Она вставила дуло в ту щель между стеной и мусорным бачком. Он всё курил, не уходил. Но вдруг отчего-то стал коситься из стороны в сторону. Животные чуют неприятности, или даже собственную смерть.       Пистолет заряжен, стоит только нажать на курок. Мутные глаза Рошель пришли в себя от осознания происходящего безумия.       То, что произошло в тире – не просто повезло. То, что было в тире – не везение! Вспышка поразила глаза. Как в тот раз, как в тире. То, что произошло в тире – не повезло.       Мушка словно портретная рамка, объяла человека внутрь себя.       «Храбрая и отважная Лили выхватила кинжал у головореза и воткнула прямо в сердце, с дикого размаху».       Бам.       Переулок оглох. Оглох весь мир. И даже убегающей из тесного проулка девочки тринадцати лет с пистолетом в руке не было слышно.