Земфира

      Пустота пронизала голову, которая пела так болезненно больно. Так гудела, что Рошель проснулась.       Записки Земфиры:       «Я проснулась после этого кошмара под бас дворника. Сначала полусонной мне мерещился отцовский лепет, на его родном языке, и уголки моих губ, кажется, поползли в разные стороны, искривляясь в сумасшедшей улыбке, думаю, это так выглядело. А затем я услышала застенское: «Вставай, бродяжка». Да, я спала за углом дома, за лестницей. Да, прямо на улице. Я совершенно не понимала, что происходит…»       — Просыпаемся, встаём и идём обратно в приют. Или я сам отведу за шиворот. Фу-у, да от вас смердит дешёвым самогоном! Вон отсюда. Позор! Поколение! Рошель только-только открыла один глаз, затем второй. Дворник говорил и говорил, говорил и говорил, а голова трещала. Она всю вторую половину сна нещадно ныла. Рошель поднесла к горячему лбу холодную ладонь, и стало легче. «Ах…» Изо рта и вправду пахло этим самым перегаром. Затем девочка поняла, как у неё болит тело: кости, мясо – всё ноет, как и голова. Шели осторожно выгнула коленки, она спала в уголке вся съёженная, как мешок. Захрустели колени, и дворник вновь повернулся к расслабленной Рошель. И начал кричать. Рошель закрыла глаза, молча встала и пошла, пошла куда-то туда, где не слышно старого дворника. Но пройдя совсем чуть-чуть, она поняла: что-то там под блузой тянет вниз. Что-то такое тёплое и колкое. И пахло тёплым железом. Лицо Шели невозмутимо, невозмутимым оно и осталось, когда она поняла, вспомнила: то самое тяжёлои под блузой, это то самое, чем несколько часов назад она…       Тошнит.       «Нет…» Также невозмутимо она подумала, стоя на месте.       — Который час? — спросила Шели, не оборачиваясь на дворника. Ныла простывшая и отлежавшая шея.       — Ещё успеешь до приюта. У вас ещё даже завтрака не было.       Рошель до сих пор не понимала, где она находится.       — А как мне пройти до ресторана?       — Чего? – усмехнулся, — какого ресторана? Я сказал, на завтрак в сиротском доме вы успеваете!       — До ресторана Бруно Кандьера, — Рошель еле говорила. Кажется, её голова ныла, не понимая издевательского тона старого мужчины.       Послышался хриплый смешок.       — Идите уже.       — Или хотя-бы до Красной улицы? – Рошель обернулась. Этот поворот шеи ей дался нелегко.       — Вы, наверное, элитный район, извините, со своими халупами на окраине попутали? Идите к себе! А-а, постойте, вы, позвольте, — беженка с Марии? И до нас добрались? Пункт размещения бездомных у нас в другом квартале.       — Нет, мне нужно к Бруно Кандьеру или хотя-бы к его дочери, Иоланте. Или хотя-бы к Филу. К Филиппу, вернее сказать.       Усатый рот дворника приоткрылся.       — К госпоже Кандьер? Позвольте, что? Или к самому господину Кандьеру? Или к его будущему зятю господину Филиппу? Вы, позвольте, перепили… А-а! как вы смеете фамильярничать?!       — Нет, Фил, кажется, приглашал меня домой, у меня ведь вчера был день рождения, - Рошель задумчиво еле улыбнулась, опустив глаза, а затем резко подняв, - мне ещё деньги у мистера Бруно забрать.       Дворник сглотнул, наверное, комок, скопившийся в горле.       — Время почти восемь утра. Мы находимся в … квартале "Побед и поражений". Пройдёте до конца переулка, затем через «Зелёный» садик-аллейку очутитесь на проспекте Центральном, дальше, если уж правда знаете центральных Господ, то сами знаете дорогу, - прочеканил дворник сдержанно, но почти вызывающе.       — А, ага, да, знаю, спасибо.       Рошель развернулась, отчего в глазах на секунду потемнело, и пошла. Вслед услышала:       — А вы, простите, позвольте, кем Господам приходитесь? Господину Кандьеру?       — Я сестра его зятя, — бросила Рошель и пошла дальше.       Голова всё гундела. Кружила глаза. Рошель еле дошагала до того садика-аллейки, о какой бурчал старик. Зверски тошнило.       Но в самом этом мини-саду дышалось намного лучше. Рошель чуть-чуть почувствовала себя почти нормально. В кармашке брюк звенела мелочь, монетка, оставшаяся с тех яблок в карамели. Вспомнив о них, Рошель вновь затошнило.       Присев на одну из лавочек, Шелька схватилась за лоб, который совсем немного остыл. В глазах всё равно всё кружилось. Еле нащупав карман, проникнув внутрь, Рошель начала выколупывать пытливо монетку, одну единственную. Вскоре после потугов, монетка была перед глазами. И Рошель прошептала:       — Воды…       На выходе из садика вода всё-таки была. Её продавала женщина в стеклянных бутылочках. Рошель подползла к стойке с водой, протянула монету без слов, но в ответ услышала лишь, что этого недостаточно. Через минуту продавщица, поглядев на позеленевшую девочку с закатанными глазами лет двенадцати, всё-таки продаёт бутылочку с водой, взяв сколько есть.       — Спасибо большое. Спасибо.       Рошель зашла за последнее деревце, стоящее на пути и жадно выхлестала всё до дна. Чего оказалось совсем мало. Рошель, не удовлетворённая, пошла до ресторана.       Старый дворник не обманул: показался Центральный проспект. Весь такой неряшливый непривычно, неубранный. Цветные флажки и и лопнувшие лоскутки воздушных шариков катались по асфальту, ветерок играюче поддувал их. Поддувал и мусор, оставшийся после праздника: вся площадь была усыпана окрашенными розовой карамелью палочками, на которые нанизывались карамельные яблоки. Торговые ряды не в полном составе также остались стоять на проспекте. Вдоль них Рошель шла к ресторану, до которого ещё совсем чуть-чуть. Ни души на проспекте. А их никогда и не было.       Хотелось пить, а эта малюсенький сосудик с водой лишь подбил к жажде ещё более! Загундела голова вновь. Ресторан очерчивался в голове Шели светлыми оттенками, на него единственный падал солнечный луч при том, что облака затянули Митру.       В двадцать минут девятого утра Рошель сидела и ждала ресторатора за одним из столиков. Пришли только уборщицы.       — Что-то ты рано. С прошедшим.       — Спасибо.       — Какая-то помятая. Чумазая, вон у рта, - снимая пиджачок, Бруно показал на себе рукой место, которое у Рошель измазалось, - видать хорошо отмечала.       Рошель торопливо вытерлась.       — Да…       — Ладно, вчера в честь праздника у тебя был выходной, а сегодня в честь твоего дня рождения у тебя будет. Говядину привезут послезавтра, запомни, чтоб прийти чуть пораньше. Только помним, пожалуйста, — Бруно взглянул на Рошель даже как-то пронзительно своими бесцветными глазами, — мы идём по чёрному входу. А то, знаешь, я сейчас зашёл и мне тут уборщицы сообщают, что госпожа Гойл у нас по парадным дверям «с кислой физиономией вломилась». Ты смотри, кто что заподозрит, что, например, ресторатор Бруно к себе на работу детей берёт, тем более, — выделил он, — девочек… ой… ты думай о том, что попадёт не тебе, а мне.       — Извините, а есть попить воды?       Бруно взглянул на Рошель так удивлённо, а зачем отчаянно, ведь для кого был сей монолог и все распинания. Затем, вглядываясь в Шелины глаза, затем во всё лицо, он неожиданно заметил, что девочка выглядит болезненно. Впрочем, она нынче всегда выглядела не совсем хорошо, сравнивая с последним разом, когда Кандьеры видели дочерей Гойлов в гойловском доме.       — Что-то ты… заболела?       — Н-нет.       — Ах, ну прости.       Бруно смотрел на неё как-то грустно. Смотря на Рошелино лицо, вспоминая, когда оно выглядело беззаботным и по-настоящему весёлым, а не задумчивым и таким местами потерянным… В след за этим и предположилось время, когда всё у дочери Гойлов было здорово, счастливо. Когда союз двух молодых предпринимателей, продающих мыло и новомодные навороченные панталоны, били по всем трём стенам монополистическим феноменом. И все так удивлялись: девчонка, из бедных-бедных дворян и непутёвый неграмотный парень добились таких денег и признания. Ни туда-ни сюда. Всему учила мужа жена, и жена осталась повсюду главной. Господин был добрый, хитровыученный своей благоверной, как думали все. Но местами чего-то ему не хватало. То ли хитрости, то ли доброта подводила. Всегда всех в своём деле она подводит…       Бруно совсем задумался.       И всё-таки хорошая была семья. Странная, выделяющаяся на фоне других. Воспитание как будто бы иное. Благоразумное, но вместе с этим раскрепощающее. Старшая дочь, видел он её всего два раза, вот, была вежливой, скромной, но при всём задорной, игривой. Такой он её запомнил. И он вздумал, что они с сестрой совсем не схожи. Не то, что бы даже характером, это даже не то, подумал Бруно. Старшая, что ли, более фактурная… красивая была, чего уж там. А вторая… ни там ни сям. Любая из черт тела, лица, либо совсем уж… либо никак. Одни крайности. Жалко, чего уж...       И всё была гойловская особенность. Все считали себя неровней рядом с ними, что в полном составе, что по отдельности. И тут дело даже не в деньгах. В каком-то духовном плане. Или даже не в нём. Вот соберутся все Гойлы в кучу на каких-нибудь новосельях, юбилеях, свадьбах, просто гостях, да начнут перешёптываться после каждых монологов, диалогов. И будто не на нашем языке. Как будто есть особенный гойловский шифр, позволяющий перемывать кости каждому из сидящих рядом прямо при них. Неприятно. Поэтому в последнее их время всё реже их стали звать куда-то.       По отдельности тоже не лучше. Каждый Гойл имел этот взгляд абсолютной гордыни в глазах. Как будто забыли, откуда выползли, так говорили все вокруг. Как взглянет кто-то из них во время разговора, в обращении, в просьбе, в душевной беседе или споре, и совсем не по себе, холодок пробегает.       Как будто эти Гойлы что-то скрывают от нас, вот так все думали.       А потом Бруно подумал.       А теперь что? А теперь всё чуть хуже, чем было. По-хорошему, у родителей с таким прошлым и должны так жить дети: один в приюте, другая бродяжничает, а третья вовсе наложила на себя руки… Это была их судьба, которую невозможно изменить.       Родившись ничтожеством, не брыкайся.       — Воды. Можно?       Бруно очнулся, помотав головой.       — А, да. Конечно, можно…

***

      Рошель стало лучше. Голова отстала от лба, который похолодел. Пить не хотелось. Наконец-то захотелось есть. Признак здоровья. Раз уж сегодня выходной, можно идти.       — Ладно, я тогда домой поеду.       Бруно, что-то ища в карманах пиджака, повешенного на одну из вешалок, с недоумением повернулся.       — Домой, это куда?       — Э, в «Берег.»       — А. А… Стой.       Рошель встала.       — Стой. Тебе же Фил подарочек вчера занёс. Сейчас, секунду.       Брови Рошель немного приподнялись. Подарочек.       Бруно вынес пышный букетик мелких кустовых бледно-розоватых розочек, по краям которых подтарчивали и красовались веточки жемчужной гипсофилы.       — Вот, в вазочке стоял. Прими, пожалуйста, - с улыбкой он произнёс, отдав его бережно Шели.       Шели улыбнулась. На какую-то минуту она забылась, и по-настоящему, хоть и на совсем мало очень была радостна и счастлива.       — Надо же, какой..       — Да-да, Фил передал, что завтра, то есть уже сегодня, он приглашает тебя домой, то есть к Иоланте. Пойдёшь? Или снова застесняешься?       Рошель подумала.       — М-м, мне нужно переодеться. Помыться.       Пауза.       — Хм, правда. Ну ты всё это сделаешь у Иоланточки и Фила.       — Ну, как-то…       — Вполне хорошо. Ты предлагаешь мне везти тебя в «Берег?»       — Я вообще туда сама собиралась.       — Я не собирался. Привыкла тут, со мной на каретах подъезжать.       — Я хотела на омнибусе.       Бруно замолк.       — Хорошо. Едь. Но я тебе сказал о приглашении. Через пять минут воз приедет.       Путь от центра Митры до её окраины, именно там, где находился «Берег», был неблизкий. И всю дорогу, трясясь и покачиваясь из стороны в сторону, Рошель думала о том, что натворила вчера.       Зайдя в комнату, поставив букет в предложенную с самого начала вазу в форме кошки, она помылась, вымыла волосы, причесалась, надела васильковое платье, которое подарила ей Иоланта при первой (если верить ей и её отцу, не первой) встрече. Это всё уже более всего напоминало день рождения. Шели горько вздохнула.       Как раз подъехал омнибус, направляющийся обратно в центр, и Шели поехала обратно.       — Привет!       Филипп открыл дверь немного потрёпанный, его рыжие кудри беспорядочно были уложены.       Рошель зашла на порог знакомой квартиры с улыбкой. Ну очень хорошо было у Иоланты.       — Иоланточка, разгадай, кто пришёл?       Омерзительный шёпот донёсся из столовой.       — ТАК СКОРО?! ФИЛ!       «Фил» пронеслось совсем мерзко, будто вилкой по блюду.       — Прежде чем звать в такую рань, ты хоть что-нибудь приготовил?!       «Опять…»       — Ой, здравствуй, именинница!       Иоланта выглянула из столовой со своим неповторимым радушием, словно деланным.       Рошель-то понимала, что это лишь особенность Иоланты, и всё она на деле искренно, и не злая она, и всех она на деле любит.       — Проходи, не стой. Ой, ну платье на тебе сидит бесподобно!       — Спасибо!       Шели хихикнула. Всегда не к месту на любой комплимент, который якобы не требует благодарности, Рошель отвечала. По-другому ей казалось совсем невежливо. Рошель всегда волновало, что о ней подумают.       Иоланта и Рошель уселись на кресла.       — Ну рассказывай, что вчера делала? Тебя, надеюсь, мой папенька работой в твой день не загрузил? Он на всё способен.       — Прекращай. Хороший батя у тебя, - Филипп клал на стол ложечки.       На столе уже стояли чашки. Пахло персиковым зелёным чаем Иоланты. И чем-то свежим, сдобным, пряным, сладким… А ещё играла музыка. Новинка – граммофон с виниловыми пластинками. И уже стоял в квартирке у Иоланты. Наверное, на месте Иоланты Рошель никогда бы не говорила плохого про своего отца. Рошель бы и на своём месте никогда больше не сказала про него ничего плохого…       — Ну, — Рошель вновь уже в какой раз прокрутила вчерашний день, — я сначала была на празднике. Правда днём уже ушла. Уже начались беспределы, - Иоланта одобрительно и согласительно закивала, — и вот, поехала в таверну. Там уснула. Спать хотелось. Устала. Иоланта выпучила глаза и протянула: «О-о-о… ужас».       — Бедная девочка…       Филипп вновь, обернувшись, улыбнулся. Наверное, тому, что такие дни рожденья были вполне приемлемы для него. Он, наверное, все двадцать три дня рождения отмечал так же, как и Рошель однажды вчера.       — Фиалочка…       Иоланта закатила глаза, выдохнула, проигнорировала.       — Иоланточка.       — Чего изволите? — повернулась она резко.       Филипп отпрянул назад от лёгкого испуга и указал на кухню.       — Иоланточка, там же мы…       Как она его надрессировала за это время… и что будет потом?       Иоланта отвела глаза, развернулась обратно к Рошель. И протянула два раза так мерзко и противно!       — Ми-и-ила! Ми-и-илка!       Милка, Мила, домработница квартиры госпожи Иоланты выглянули из балкона.       — Госпожа-с Кандьервн?       — Принеси там… — Иоланта даже не соизволила повернуться лицом к Миле.       Она, кивнув щекастой головой, быстро ушла на кухню.       Иоланта полушёпотом:       — «Кандьервн»… Деревенщина…       Филипп не повернулся. Иоланта была такая злая сегодня.       Вскоре принесли серебряный, отливающий на просочившемся через тюль балкона солнце поднос с крышкой-куполом, большой. «Ах, да это торт». Мила убрала крышку. И правда, красивый, в бежевых оттенках тортик, не очень большой. И, наверное, не очень дорогой.       — Угощайся. С твоим днём. Всех благ.       Рошель не хотела здесь долго оставаться. Иоланта то и дело дёргалась то на Фила, то на Милу. Её привычка плохо отзываться о родном отце сказывалась и в сей праздный час.       Спрашивала, сколько Шели папенька дал денег, не пожадничал ли в день рождения, заваливает ли работой. Не обижают ли в «этом старом сарае-свинарнике».       — Нет, вовсе нет, нет и неправда - такие были ответы.       — Ну как нет, я же его знаю, это мой отец, — такие были возражения.       Рошель поняла, как её утомили разговоры с Иолантой, и как надоела ей она сама.       Вдруг кто-то постучал. Милка подскочила открывать       — Нет! — крикнула Иоланта, и побежала сама. Скрывшись за аркой прихожей, через минуту послышались восклицания полнейшего неожиданности и торжества. Рошель не видела, кто вошёл, только слышала.       — Ой, дорогой мой, дорогой друг, здравствуй, — они начали целоваться, обниматься, - ну давно, давно не видела! Парис!       — Золотце моё, сдоба! Ой, как ты раздобрела! А тебе к лицу! Жертвы благородные!       — Ладно тебе!       Пришёл друг Иоланты, талантливый пианист и художник, и писатель, и актёр театра, и философ и рассказчик, и юморист, и сценарист, и постановщик, и певец – Парис, фамилии которого Рошель не запомнила, поскольку она была навороченная, модная и весьма длинная. Сразу стало видно, как реагирует на таких друзей невесты, жених Филипп, когда тот сразу же нахмурился, встал и скрылся в спальне.       Высокий, не толстый, с длинными волосами, с вытянутым лицом и прищуренными глазками, и пухлыми, но широкими, распластавшимися вдоль подбородка губами, модно одетый, мужчина прошёл в столовую, как в свою родную и плюхнулся на первое попавшее креслице, рядом с диваном, где сидела Рошель. Рошель тихо:       — Здравствуйте.       Молодой человек повернулся, но даже не прошёлся маленькими глазками по Шели, и не поздоровался. Рошель смутилась и обиделась. Что-то в ней не так? Или такие, как она, совсем пустое место для таких, как он?       Иоланта прошла и начала обхаживать своего нового гостя получше Милы. Такого любезного, сверхмилого тона говора не слышала от Иоланты Рошель прежде никогда. Она стала расспрашивать, почему ж он так редко заходит, и то – по праздникам. Нашёл ли себе кого? Как его новые произведения, инсталляции, прочие множественные работы. О дне рождения Рошель Гойл Иоланта даже не упомянула, не представила её новому гостю. Иоланта сделала вид, что Шели не существует, как это сделал почти весь мир.       — Весь трудишься, дорогой. Бедный.       Они поели, сыграли на фортепьянах, сплясали. При каждом движении, Иоланта хваталась за живот. Парис отметил сверхдорогую модную новинку и сказал, что ему в пору бы была такая в его кабинете или в зале,или как у Иоланты в столовой. "Чтобы музыкою своею вдохновляло душу..." — сказал Парис.       Парис начала говорить о себе.       Они говорили как будто на другом языке. Шутили смешно только меж собой. Парис настолько болтлив, что Рошель было удивительно: она впервые увидела мужчину, который так много говорит. В этот момент Рошель понимала, как далёко это общество, как далеки даже эти двое от неё и… от Филиппа. Иоланта, его невеста, очень далека от него, простого.       Записки Земфиры,урождённой Р.Г. «… вот вопрос: понимает ли это Филипп? Конечно. Конечно, он понимает, он бы не ухо дил в тот раз…»       Иоланта так хохотала. Никогда такого хохота от неё не слышала Рошель и никогда её такой не видела. Такой задорной, весёлой… счастливой. Она так смеялась.       А потом Парис из хрустального стеллажа без всякого спросу вытащил два тех же хрустальных бокала. Иоланта посмотрела хитро, прищурено, встала и понеслась, поскакала к резному шкафчику, стоящему рядом с тумбой у окна, и чуть не снесла томящуюся в горшке рядом малиновую фиалку. Затем она ахнула звонко, хихикнув по-детски, почти подпрыгнула, поднеся указательный пальчик к губкам, и понеслась куда-то сквозь арку на кухню. Никогда Иоланта не носилась так по своей квартире. Даже про живот забыла.       Выпрыгнув из арки, звеня связочкой малюсеньких блестючих ключиков, она взяла какой-то видимо самый-самый заветный. Она открыла шкафчик. Рошель не разглядела, что в нём было, но в следующие секунды Шели поняла, что ничего хорошего так и не томилось. Иоланта, цокнув восклицающе радостно, постояла с две секунды, а затем торществующе и демонстрирующе шла к столу, держа изумрудную бутылку в руках.       — Ай, ай, ай!       — Ему век, милок! – она поставила к громким стуком на стол, устланный белой скатёркой, которая накрывалась к приходу Рошель.       — Правда что-ли? Или удачно округлила?       — Как только стены эти возвышались над нами, эта бутылка лежала в погребе какого-то торгаша, а потом мой папа выкупил эту бутылку на аукционе! – Иоланта усмехнулась.       — Бутылка виноградного забродившего сока! Аукцион!       — Стоит дороже пса Госпожи Дин.       — Да быть не может!       Иоланта стала разливать. Дошла очередь до её бокала.       — Слушай, золотце. А тебе, это, ну?       — Что ну, Парис? Как некультурно!       — В твоём положении. М-м?       Иоланта зависла на секунду, а затем расхохоталась как умалишённая.       — Да ты совсем уже что-ли, я в первый раз, маленько.       — Ой, ну чума!       — За здоровье!       Благородный гогот стал всё тщательнее врезаться в Рошелины уши и приземляться где-то в голове с неприятными чувствами. У Париса окончательно развязался язык. Он начал петь свои новые песни, пересказывать одну из своих свеженьких новелл, каких-то очень трагичных. Иоланта слушала, не отрываясь, уповая.       — Талантище. Достояние. Наше культурное наследие, — всё повторяла она, глядя на Париса восхитительно.       — Это ещё не достояние, Иола. Я тут кое-что написал такое, что истинно достояние и не только для тебя. Я, между прочим, принёс! Сейчас…       — Нет-нет-нет-нет-нет, сиди, сиди, миленький! МИЛКА!       Мила прискакала по первому рёву.       — Принеси, что господин принёс в прихожей.       Мила покорно кивнула и убежала. Когда послышались шажки Милы в пороге и шелест обвёрточной бумаги, Иоланта прикрикнула: «Аккуратней там, прошу тебя!»       Мила принесла Пряугольный свёрток к столу. Парис тожественно стал разворачивать его.       — Вот! Прошу внимание сий шедевр!       Он одним движением руки сорвал бумагу. То, что увидела Рошель на картине возмутило. Сердце забилось от тихого бешенства. Улыбка Иоланты стянулась. Она чуть шире раскрыла глаза и замолчала.       — Ч-что это, дорогой?       — Это – «Последний день Марии!»       Картина была мрачна. Полчища титанов, ходящих на четёрых,на одной, на восьми лапах, с огромными клыками, с длинными багровыми склизкими языка. С краснющими светящимися глазами на фоне обрушенной стены пожирает бедный народ. Руины, и площадь, по всему представлению, Шиганшинская, совсем не такая, какой её помнила Рошель. Этот Парис даже не знает, о чём калякает на своих холстах. А в самом дальнем углу огромный-огромный титан. Всё его тело было усыпано тысячью зубами.       — Парис, миленький мой. Как жестоко.       — Иолочка, это жестокая правда!       — Да, я понимаю, светик…       — Это неправда, — не выдержав боязливым голоском отдалось откуда-то из краешка дивана.       Парис медленно повернулся к источнику звука, этого отчаянно смелого звука, который оскорбил его талантливое ухо. Иоланта раскрыла глаза ещё шире.       А Рошель не унималась. В купе с тем, что было вчера, это лишь глупая детская выходка. А потом Рошель пришла мысль: Рошель может позволить себе больше. Это её день рождения. Она встала, оттряхлась от крошек на пол.       — Это чепуха. Мозня поганая.       Кулаком она ударила прямо в центр холста, прямо в то место, где Парис написал поедание титаном бедной женщины, прорубив его на сквозь с ужасающим для художника хрустом.       Парис выпучил свиные глазёнки, подскочил, вдохнул в себя вес воздух, который мог, и…       Стук в дверь.       — Здравие желаю,— пожилой полицейский с усами посмотрел в свою мятую бумажку, - госпожа Кандьер?       — Чего угодно господам полицейским?.. — Иоланта расстерялась.       — (Да ещё и центральным), — прошептал Парис. Его пыл охладился при виде мужчины в форме.       — Хм… Да ещё и центральным.       — Мы, госпожа, — полицейский ощупал свои усы, — мы пришли кое-что узнать, спросить… расследовать.       Пауза возникла не совсем ловкая.       — Я пройду, — совсем не вопросительно сказал мужчина в форме и перешёл через порог, обойдя хозяйку квартиры.       Губы Иоланты поджались, а брови нахмурились. Никогда патрульные не позволяли такой наглости.       Мужчина прошёл до столовой, как не в первый раз здесь находясь, ничем не уступая в этом моменте Парису. Иоланта как-бы возмущённо прошагала за ним.       — Отдыхаете.       Парис, сидя на месте, оглядел с ног до головы ошарашенно мужчину, а затем и Иоланту также возмущённо, как и она вопрошая: Как это понять?       — А что вам…       — Кхм-кхм…       — А…       Кожаная сумка упала на стол по-хозяйски и раскрылась под действием морщинистых рук. Послышался и шелест бумаг.       — А… а что вам надо? Что вы от нас хотите? Погрехи отца не мои, если я его дочь это ровным счётом ничего не значит… он, если что, заплатит!       — Что вы сказали, Госпожа, — полицейский посмотрел в бумажку, — Госпожа Кандьер? Заплатить? Кому это кто заплатит. Мне? Зачем?       Иоланта растерялась и замолкла, а мужчина продолжил рассматривать и шелестеть бумажками.       Потом Иоланта собралась силами, начав подходить к мужчине ближе.       — А я вас тут раньше не видела. Вы новенький, да?       Полицейский непонимающе взглянул на девушку.       — И вам никто ничего не сказал... не рассказал… и вы ничего не знаете?       — Остыньте, девица, я пришёл к вам как в возможным свидетелям вчерашнего инцидента.       — Какая я вам девица? Старый полицейский отвечать на что-то подобное не соизволил.       — Инцидента? — Иоланта переспросила.       — Опять две уличные пьяницы подрались, — предположил Парис.       — Да нет. Покусились на убийство.       Парис ничуть не удивился, а Иоланта чуть приокрыла глаза.       — Подрались до присмерти. Старо как мир, господин полицейский.       — Нет, господин. Покусились на нашего коллегу такого же, коим являюсь я, полицейского. Выстрелили.       Рошель села обратно и сильнее вжалась в кресло. Полицейский рассказал, что вчера, примерно в половина первого часа был совершён выстрел в переулке … Покушение было организовано на одного из патрульных полицейских. Рошель оставил в ещё более подвешенном состоянии то, что мужчина не сказал, остался ли он жив.       — Да что вы, Господин, мы по таким мероприятиям... не ходим.       — Там одни балаганы. Беспределы... — подхватил друг Парис.       Полицейский ушёл, Иоланта закрыла за ним дверь, затем села за свой огромный стол, подперев свой остренький подбородок ладонью и замолкла.       — Ну что вы пригорюнились, Госпожа? – будто передразнивая старого полицейского, спросил Парис.       — Да так… переволновалась…       Рошель молча вышла из квартиры дочери того, к кому она направлялась. Время было пять часов вечера. Воз, наказанный ждать «носатую девочку лет двенадцати», поджидал.       Рошель, во второй раз за день ворвавшись в свою комнату, бледная, врезалась в кровать и попыталась уснуть.       Вообще теперь Рошель плохо спала. Она могла дремать только под утро. Каждое утро покрывало и наволочка перьевой подушечки подогревало спину и голову неприятной теплой мокротой Рошель: хозяйка постели очень потела.       Все будни кожа, обтянувшая лицо и хиленькое тело когда-то в восемьсот тридцать первом, была то бледнее снега, то багровее гранатовых капсул. Не выходило из головы содеянное. Ужас обволакивал при каждом осознании, что тот старик в форме приходил в дом Иоланты к ней и только к ней, и больше ни к кому, ведь никто не стрелял в пьяного полицейского, что стоял на крыльце кабака и курил.       Рошель на какое-то время перестала есть, хотя очень любила это делать, и все тринадцать лет до того самого дня чревоугодие брало вверх над худым маленьким телом. Но теперь на какое-то чёрное время всё совсем не так. Рошель невольно, не специально отказывалась от сухарей с ягодным морсиком, воротила нос от телятинки на огне, больше не брала лапшу в «Берегу». На все приглашения Фила отведать шанешек, Рошель находила дела, не только потому что ничего в горло не лезет больше. Потому что считала, что убийца не достоин есть.       Все будни Рошель проходила на работу в одном и том же платье. Все будни не вытирала пыль с кошек в своей комнате. Не заправляла постель. Гудел шум в голове, голова очень болела. И вообще Рошель начала болеть.       На столбах, в киосках, в руках разносчиков находились газеты. В которых каждый, каждый день какая-то сволочь уделяла небольшую статью о том, кто и как выстрелил в полицейского на празднике Солнцестояния. Рошель сожгла все газеты в «Берегу», пока никого не было, выкинула из ресторана, как-бы невзначай посчитав, что номера несвежие. Мальчик, лет шестнадцати, но хиленький и маленький, в кепке, стоял с газетами на подработке. Был сильный ветер, кепка слезала со скользких льняных волос. Рошель толкнула мальчишку, пока тот отвернулся.       — О Святые стены, что я наделала, извините!       Все газеты сначала коснулись асфальта, а затем полетели с шелестом, полетели по воздуху и разлетелись в разные стороны, в лица прохожих, в урны. Мальчик поскакал собирать газеты, а Рошель убежала.       После таких поступков, Шели всё больше осознавала, каким чудовищем она становится, лживым, трусливым и грязным. Но слёзы не текли из глаз. От остолбеневшего страха и жути, глаза превратились в два стёклышка, что моргали даже с трудом.       Во второй раз Рошель испытала поглощающий мозги ужас и страх, когда во время разговора Бруно с каким-то известным торговым представителем, последний сообщил, что тяжело раненный полицейский, какой-то там, оказывается, офицер, скончался в больнице.       Тогда Бруно отпустил Рошель из-за плохого самочувствия.       Но вскоре убийца был пойман. Это была куртизанка Корина Аркх. Она, по словам товарищей, отдыхающих вместе с убитым, имела мотив на покушение. Убитый, по их словам, очень сильно обидел «Корь» и даже пригрозил позором и тюрьмой. «Она убежала, но могла убежать не так далеко, как нам казалось», — цитата одного из дающих показания, выписанная жирным шрифтом в статье газеты.       После этого всю следующую неделю Рошель чувствовала лишь отвращение к самой себе. Лишь единственный сон за эти две прошедшие недели – распятая на кресте Корина Аркх, невиновная, подставленная маленькой грязной тварью, Шелькой Гойл.       Возвращаясь в берег, Рошель поднималась медленно-медленно, все силы отнимала совесть, закрывалась в своей комнатушке, и закрывая лицо маленьким руками, сидела за столиком долго-долго. Лишь кошки, стоящие на тумбах, могли это видеть. И лишь кошки в двадцать седьмой комнате таверны «Берег» знали, кто истинный убийца полицейского в переулке Силы.       Воскресенье. Поздний вечер. Очередной выходной Рошель Гойл по причине плохого самочувствия. В таверне «Берег» на удивление очень шумно. Рошель лежала в своей комнате и слышала музыку, смех, скрип половиц, веселье и задор с зала первого этажа.       Тук-тук. Надо же. В эту комнату постучались впервые.       — Слушай.        Рошель резко подняла голову и плечи с кровати, опёршись на локти.       — Мы тут… совсем забыли про день Центральной Полиции. Мы не знаем, что делать. Помоги нам с мясом.       Как только Шели услышала слово Полиция, её лицо опять стало, как извёстка, белым, глаза и так огромные, почти выкатились, выпучились.       — А, — голос Шели задрожал, — т-там что-ли вообще никого нет?       — Скорее пойдём.       Рошель моргнула три раза, быстро встала и пошла за барменшей.       Спускаясь по ступенькам вниз, их скрипучие стоны были не слышны. Громкая музыка всё заглушала.       Но как только девочка спустилась в зал и увидела целую кучу мужчин в форме, запрыгнула на нижнюю ступеньку и спряталась за перилами. И как будто ей тело подсказало прятаться, сердце подпрыгнуло, а Рошель на ступеньку вместе с ним. Через перила она ещё увидела пять девушек, разодетых в дешёвые, но вычурные платья. Вид у них был едва приятный. Слишком ярко накрашенные, слишком вульгарно держащие себя, позволяющие себе так мно…       Одна села к нему на колени, и они давай целоваться, мерзко, поедая рты друг друга. Рошель скривилась, но сердце стучало, голова страшно заболела, мозг не работал от страха и ужаса.       Барменша не заметив мелькающую всё это время за ней маленькую тень, обернулась.       — Ты чего?— спросила она.       Но Рошель ничего не ответила. Из носа полилась кровь ручьём. Рошель убежала, спотыкаясь, закрывая нос окровавленной рукой обратно к себе.       Забежав в комнату, она захлопнула дверь, успела упасть на кровать, и уснула.       — За что мне? – прошептать успела она.       Она надеялась проснуться утром, когда уже всё кончится, а проснулась будто в аду. В комнате было темно. Вся подушка, руки и лицо были в крови. Все щёки покрылись багровой коркой. Четыре пары изумрудных кошачих глаз, в который томились чёрные миндалики, смотрели на неё так пытливо пытливо и жутко. А букет из мелкой розовой россыпи и кустиками гипсофилы при зловещем для этой ночи лунном свете казались кровожадными когтистыми руками. Рошель быстро встала и раскрыла дверь. И на лестничной площадке было темно и тихо. Рошель заметила, что голова кружилась. Скорее, из-за того, что много крови вытекло из носа. Зал был тускл и тих. Она медленно и осторожно спустилась. И увидела лишь семерых человек: те пять женщин и двое мужчин. Они говорили, пьяные, и ничего вокруг себя не видели. Рошель ускользнула на кухню. Худенькая скуластенькая барменша спала на столешнице, уткнув лицо в скрещённые руки.       — Эй, давай ещё мяску! Мяску!       Но барменша уже не реагировала. Очень устала. Наверное, Рошель проспала несколько часов. Она подвела эту девушку. Одна свечка озаряла кухоньку. Жирненькая свининка и сама хозяйка жирного тела, бывшая, вернее её свиная голова лежали рядом, там плохо некудышно отрубленная. Вырезка тоже вырезана неумело. Есть уже отжаренные кусочки на подносе. И есть целая сырая рулька, лежащая рядом. Рошель настигла ностальгия. Даже невольно вспомнился домик Наталы и её сынок. И вся Шиганшина. Грустно стало.       — Рулька где! Мясо принесите кто-нибудь! Дамы просят!       Рошель взяла готовые кусочки, положила на тарелки и унесла к столу.       — Рульку! РУЛЬКУ! Дура!       — Да не ори ты! Мы отойдём ненадолго носик припудрить, — оповестила одна из весёлых девчонок.       — В смысле, отлить? – двое залились зверским хохотом.       — Ой, идиоты…       Все пять женщин ушли в уборную около подсобки.       — Слышь, я покурить, не теряй.       И ещё один ушёл.       — Чо встала? Ну-ка пошла, — пьяный полицейский замахнулся на Шели, и из нагрудного кармана вылетела искорка, серебренная, снова подслепила глаза, как в тот раз, и четыре камешка, цвета всех радостей в жизни, счастья, разлуки, любви и вечной этой борьбы, промелькнуло и стукнулось с лязгом о половицу. Рошель замерла, а потом медленно обернулась. Это он.       — Эй, иди подними.       Рошель подняла и отдала.       — Ничего такой, да? Дорогой. Хрен знает, почему в виде креста. Модно, наверное. Это чистое серебро и ещё очень дорогие камни. Может записать этот день, когда ты эту штуку трогала. А знаешь, откуда она? Она от одной маленькой наивной дурочки, которая уродилась от крыс, ах-ха-ха-ха, - хриплый пьяный полицейский так заржал, что аж подавился. Откашлявшись, он продолжил, — а знаешь где она сейчас? — он провёл большим пальцем по своей шее, - АХ-ХА-ХА-ХА! ВОТ ТАК С КРЫСАМИ И НАДО. И ПОХЕРУ, БАБА ЭТО, ДА ХОТЬ ГАДЁНЫШ ТОЛЬКО УРОДИВШИЙСЯ. КРЫСА ЕСТЬ КРЫСА!!! МЫ ВСЕХ КРЫС СОЖРЁМ! МЫ ИМ ВСЕМ БОШКИ ПООТРУБАЕМ! НЕ БУДЕТ В НАШИХ СТЕНАХ ТВАРЕЙ, КОТОРЫЕ СРУТ КОРОЛЮ! Неси рульку, побыстрее.       Рошель развернулась и вновь пошла на кухню.       Зайдя, она села и подумала, с выпученными глазищами, её заклинило. Жизнь пролетела перед глазами, пронеслась. Все кошмары ударили по щекам, все рожи вспомнились.       — Вот свинья. Свинья.       Свинья. Сколько их было, убитых ею. Шесть? А этот хряк всего один. Один, и никто его не спасёт, этого хряка. Топор стоял, опираясь на ножку столешницы, где спала барменша.

а знаешь где она сейчас?

      Она взяла топор резко подошла к свинине и одним взмахом со всей дури отрубила рульку от тела. Сырую её она положила на поднос. На железо вытекли все кровавые свиные соки. Через кухню можно было попасть в уборную. Она подошла в бспящей в плотную и тихонько из кармана достала ключик от туалета. Она не проснулась. Пройдя через коридор, она распинала все стоящие вёдра, швабры и тряпки, послышался грохот. Но барменша всё не просыпалась.       Смешок девчонок донёсся из приоткрывшейся двери уборной. Рошель захлопнула дверь и закрыла на ключ.       — Ты слышала?       — Что это?       Стук. Нервный стук. Очень громкий нервный стук.       — Эй! Эй, открой!       Шагая обратно по коридору подсобки, Рошель больше не видела валявшихся вёдер и тряпок. По обе стороны от неё были выкопаны ямы с кровью. И со стен капалы багряные густые кровавые соки.

Крыса

      Рошель схватила готовый поднос и вышла на свет в убойную. В одной руке – блюдо, в другой руке – топор.       Пьяница лишь поднял глаза и протянул: «Ну наконец…»       Рошель кинула поднос на стол и…       Визг хряков в Блудвельзе. Эти розовые кожи с щетинкой. А розовый цвет был любимый у неё с самого детства. Треск чего-то лопающегося так и сопровождает её глухим отзвуком каждый кошмар.       «—Хватит, я больше не буду!       — Да последняя эта. Уже ж тех-то зарезала, кровь тебе с твоих рук не смыть, одной больше – одной меньше»

КРЫСА

      Рошель лишь увидела разрубленный затылок. Он начал дрожать. Свинья дёргалась, но не визжала. Шели замахнулась и засадила топором ещё раз, чтобы дёрганья прекратились. Картина перед нею была чуть похуже, чем на холсте "Последнего дня Марии". Кроваво-мясное меню при тусклом грязно зеленовато-жёлтом свете, которое преподнесла бедняге Рошель разлилось, развалилось, растеклось кашицей по столу, полу, стулу.       Желудочный сок заставил разомкнуть зажатые губы, и Рошель вырвало рядом. Видение, галлюцинация пропала, и Рошель увидела перед собой не забитого хряка, а убитого человека. Не поверив в сотворённое, лёгонькое тельце застыло. «Она крыса, а ты свинья…» - сказала она. Затем подняла вылетевший с нагрудного кармана трупа, измазанный в крови, крестик.       — ЭЙ! ВЫПУСТИТЕ НАС!       Рошель обернулась испуганно, бросила топор и скорее убежала.       Она схватила авоську, запихала в неё две пары трусов, схватила брюки и блузу и выскочили из «Берега» навсегда.       Что было после того, как Рошель отбежала от таверны метров сто она не помнила.       Одышка не давала не видеть не ощущать, зелёные, кислотные оттенки застыли в глазах. Она просто упала посреди дороги, и проснулась в одной из спален квартиры Иоланты.       Расплывались и снова сливались воедино две фигуры стоящие над её бессознательной сонной душой. Рыжий огонёк слева намекнул на Филиппа, справа соответственно - Иоланта. Их дыхание уже настолько приелось, что Рошель открыла глаза.       — Бедная.       — Ты как?       Рошель немного тошнило. Её шея болела. Но она встала.       В квартиру ворвался хозяин злополучной таверны. Бруно Кандьер прошагал до спальни, взял кровавый воротничок слегла. Его широко раскрытые глаза бились о вопросы.       — А теперь рассказывай всё, что там было! Рассказывай, что видела!       — Й…й…       — Отец! Ты не видишь, у неё шок! Потом! Потом! Уходи!       — Это я уходи?! Я уходи из хаты, которую за собственные деньги купил! Забылась! Забылась совсем! В такой роскоши конечно, чего бы не забыться! – разъярённый Кандьер кинулся на дочь.       Филипп точно так же кинулся защищать любимую женщину. Рошель вздохнуло мучительно. Но отчаянный ресторатор недолго пытался поддать наглой и эгоистичной дочери. Он вернулся к Рошель и умоляюще взглянул.       — Давай, девочка, расскажи.       Рошель схватил страх. Конечно, она всё видела и всё помнила. И всё знала прекрасно. Как стало страшно. Большие от страха глаза заблестели, слёзы, крупные, вёрткие, падали и соединялись на остром кончике подбородка. Шели расплакалась.       — Бедная. Пап, она столько пережила! Ну что ты!       Но во время страха и ужаса, Рошель соображала изворотливее.       — Давай, девочка.       Рошель решилась на слова.       — Я, я… я помогала на кухне, и вдруг услышала переполох за столом, где сидели два… два их. Они начали драться, и один другого, — Рошель начала всхлипывать и плакать интенсивнее, — зарезал.       Рошель разрыдалась и закрыла лицо руками.       — Что дальше? Ты убежала?       — Я испугалась. Я схватила вещи и убежала.       — Вот как ты на дороге оказалась… Хм, мы так и думали, так и думали, что это они по пьянке. Вот свиньи. Нажрались и давай друг друга рубить.       Рошель зарыдала ещё сильнее, врезавшись в подушку. Иоланта подсела рядом на край кровати и начала легко гладить Шельку по спине. Бруно лишь жалеюче смотрел на бедняжку. Мила поднесла прохладной воды. Рошель дрожащей рукой сжала стакан и из-за тремора лишь пролила половину, а оставшуюся половину выпила. Слюнки вытекали на стакан и скользили вниз. Но потом Рошель схватилась за горло и побежала еле-еле до уборной, чтобы выплюнуть водяной желудочный сок.       Когда она, умывши лицо и руки, осторожно вышла из комнаты, то заметила, что сидящие в спальне шумно разговорились. Она решила убежать. На цыпочках добежав до прихожей, она в тьме заметила яркую грязно-алую сумочку и навешанную на неё чистую одежду, которую она успела схватить. Взяв свои вещи, она убежала.       И больше её никто не видел. Рошель как сквозь землю провалилась.