Земфира

      Тёмный вечер. Душный, бесшумный. Безветренный.       Почему-то она чувствовала: покоя всё меньше с каждым месяцем, днём. И оно уходит, уходит прямо сейчас… она начала чувствовать такое чувство алчности к своим силам и нервам прямо сейчас, пока шла, бежала по Красной улице от них, от этих них, покойных в своих мыслях, беззаботных них. Стало так завидно. Ноги передвигались, не отчитываясь в этом с головой, но лёгонькая одышка прерывала ход мысленных операций. Операции привели к злобному гневному чувству, которое, по словам матери, грешно ужасно. И поэтому тёмный вечер будет непокойный. Но покойники будут кстати.       Что делать?       Записки Земфиры нынче были всё более недосказанными и рассеянными: «Жалею ли? Не знаю. Нет. Господи. Чудовище. Но что бы, если не это?»       Почему они такими стали? А?       В квартире этой проклятой Иоланты больше нечего делать. «Берег» проклят сам по себе теперь. В смысле? Кто его проклял? Ах да, его прокляла Земфира в своей голове. Ресторан запрещён по умолчанию. И он, наверное, менее проклят.       Митра теперь для неё один огромный дом, где её прошлый роскошный приют — чудо. Питьевые фонтанчики находились здесь повсюду, и, найдя знакомый, она умыла в нём грязное лицо от запекшейся крови на щеках. Переодеться она успела в подъезде, сунув грязное платье в сумку.       Рошель зашла в кофейню. Денег вообще не было, а был столик и стоящие в вазочке сухарики. «Без морса. Так мне и надо» — подумала Рошель. Сухарики успели размякнуть немного от мягкого сырого воздуха, от этого вечного пара здесь. Все запахи развеивались от пряного и густого господствующего аромата кофейных зёрен.       Грязно-алая сумка упала на круглый высокий столик, один жёлтый свёрток вывалился. Шели сразу же быстро-быстро кинула его обратно. Всё на месте, только пару монет не было хоть на что-то. Шели задрожала. Нервная вся села за свой столик, сложила руки, не знала, что делать. Куда податься? Может, на окраину? Петь там за монетки.       Да. Рошель Гойл ко всему прочему была вознаграждена Господом голосочком. Ходила в музыкальную школу.       Самые старые записки, найденные в квартире:       «Я ненавижу музыкальную школу. Ненавижу ненавижу ненавижу» Да, маленькая Рошель ненавидела музыкалку и не хотела туда ходить. Бросила в конце. Рошель даже играла на фортепиано, но всё что запомнилось от музыкальных занятий специальности — это песенка «Весёлый крестьянин», задорная, милая и смешная. А так, после школ музыки клавиш её пальцы не касались, будто клавиши были раскалённые.       И вот на таких мыслях и набросились воспоминания. Слёзы покатились опять, Рошель совсем размякла. Такая жалкая, дрожащая она смотрела на то, что было перед ней, единственное, что у неё осталось: сумка, грязная тетрадь, трава в бумаге, кровавое платье, пистолет и…       И да, Рошель нырнула ручкой вглубь авоськи. Раскидала табак, откинула платье и достала серебряный крест с камнями. И прильнула лбом к нему, и зарыдала тихо.       Рошель решила побыть как все.       Рошель Гойл сошла с ума. Раз и навсегда, позабыв жизнь с невинными пухлыми ладошками, которые были чисты. Остались с ней преданные теперь костлявые руки и грязные белые ладони.       Переулок Силы сегодня вечером был таким же, как двадцать первого июня, узким, тёмным. И иногда проносился светик из окошек первых этажей, позорно освещая убийцу и затихая, издеваясь.       Рошель пока просто сидела за огромной, той самой урной. И ждала чего-то. Записки: «Преступники всегда приходят на место преступления. Господи, честно, никогда не понимала этой фразы. Никогда не понимала, как можно оглупеть до того, что прийти туда, где тебя давно ждут. Неужели им не хочется забыться, уйти и не прийти, кануть куда-нибудь глубоко, сквозь землю, таким людям? Я сама не поняла, как пришла к тому, что пришла туда, где…»       К небу пришиты звёзды и лоскут в виде месяца, блестящий шёлк. Хороша чернь полотнища над головой. Вот бы такое платье, и быть королевой, и править этими каменными кольцами. И всех покарать, ранее и по сей день карающих в каменных кольцах. Просто жить. Чтоб деньги были, платья. И лазурь, и чернь неба, лазурь солнечная, чернь звёздная, и всегда над головой, рядом. Опора не под тобой, а над тобой, она же, опора над головой, справедливей, чем под ногами. Нет тех, у кого под ногами асфальт, у кого — трещина, а у кого — пропасть. Ни один, ни второй, ни третий до небесной опоры никогда не дотянутся и не смогут коснуться. И даже неприкосновенная она — опора.       Хорошо было жить до тринадцати лет на пригорке с семьёй. Смотришь на эти закаты, рассветы, ночи и дни, — на небо, в общем. И звёзды были так близко, обволакивали тебя, будто ты внутри хрустального шара, который, если потрясти, то снег выпадет внутри шарика на оловянного брата с сестрой. И ты живёшь в этом хрустале, в пряничном домике и больше ничего не делаешь. Смотришь, как оловянный брат с сестрой на снег. Так и ты на звёзды.       Хотя не то, чтобы все тринадцать лет Рошель питала страсть и любовь к небу. От нечего делать утром, днём или поздним вечерком лениво выходила на балкон. И небо было приложением к пряничному домику на пригорке, должным ей, как всем живущим. А что сейчас? Да то же самое. Рошель лишь иногда заглядывается вверх. Только когда совсем туго. И то, как повезёт. Когда над головой нет потолка, тогда — пожалуйста — небо, звёзды.       Рошель не встрепенулась, расслышав короткие шаги. Ей было невмоготу снова строить коварные замыслы, которые, в свою очередь, шли сами собой. И вот прошла очередная свинья в полицейской форме. Рошель знала: в барабане есть патрон с пулей. Она просто смотрела в небо. Нет, так не будет. Сердце снова бьётся от страха. Руки, сложенные на груди, дёргались. Почему?       Рошель обратила внимание на вонь от урны с мусором. Он кстати не заметил её. Прошёл мимо, не замечая бродяжек, как тихих котят. Она бросила взгляд в смольные небеса. Такое чувство, что они сейчас упадут. Тяжело стало.       Записки: «Атлант — грешник, и небо для него тяжело, Рошель — грешник, и небо для неё — тяжело.»       Как-то в сентябре она давно была раздавлена под прессом гелионтропового полотна. Рошель Гойл умерла уже тогда, в сентябре. Ну всё. Достаёт из-за пазухи револьвер, целится, зажимает курок, и только «пим» из дула вылетает стуком по уху прохожего мужчины.       Тёмный вечер, бесшумный. Он поворачивается лицом и видит жалкое лицо, которое уже видел. И как-то всё моментально укладывается в голове. И как-то понимается, кто же всё-таки это всех его сослуживцев заставил испытывать холодок. И во тьме мрачного и тёмного переулка проскальзывает белая острая улыбка МИМА.       Он медленно-медленно делает один шаг навстречу, что взболтнуло туловище Шели в темноте. Шаг загнал в ступор.       Ещё один шаг. Нет-нет, это точно надо бежать, очень старательно и долго бежать. Рошель ненавидела догонялки. Поганая игра для тех, кто, сложнее игровых правил не усваивает в силу слабоумия, и кто, кроме как бегать, больше ни на что не способен. Преследования пугали Рошель всегда.       Ещё один ша…       НАПРЫГНУЛ. НАПРЫГНУЛ.       Алая сумка выскользнула из руки и отлетела куда-то на тротуар.       Вцепился когтями в глотку и в волосы.       — А-а-а-а! А-А-А! А! НЕТ!       Звук шлепков по щекам не уступал бичу. Он улыбнулся. — А мы-то думали, шайка головорезов бунтует. Надо же.       Пальцы оттянули губы Шели так больно, Рошель подняла голову вверх и стиснутым ртом запищала тонко-тонко. Шок осушил глаза, слёзы не текли от боли. Е щё два раза огромная ладонь ударила в лицо. Из носа полилась кровь. И теперь вместе с кровью полились слёзы.       — А-А-А ХВАТИТ ХВАТИТ Свинья начала волочить её за волосы по земле.       — УМОЛЯЮ А-А-А УМОЛЯЮ НЕТ       Она успела схватить попавшийся под руку камень и кинула в ближайшее окно, в котором виднелся тусклый свет от свечи. Но он тут же потух вместе с надеждой спастись.       — Господи, прошу… отпустите волосы, — Рошель мотала головой в истерике и безнадёге. «Господи, я не хочу в тюрьму. Не хочу, чтоб меня били, не хочу умирать ещё». Звёзды глядели на всё свысока. И вдруг стало стыдно перед звёздами. Рошель перестала биться, как пойманная бабочка в банке, перестала рыдать и даже мотать головой. Замолкла, вздыхая, шмыгая, скользя по земле, тонко скуля изредка. Полицейский стал мотать её в разные стороны за колючие волосы, и Рошель закрыла глаза, сжав губы, закрыв лицо руками. Мама. Мама. Мама. Мама. Мама. Слух отказал на время и решил вернуться, когда оглушающий выстрел прозвенел в её ушах настолько рядом, что как будто в неё. «А? В меня что ли? В меня?» «Из-за шока боли нет. Нет». Замерла, уже как будто мёртвая, но на самом деле судорожно дрожащая. Так темно. Она уже не была около крыльца кабака. Она оказалась в соседнем переулке: так долго и далеко он смог оттащить её за волосы. И она после выстрела до сих пор в здравом уме. Это шок, всё шок. Куда попали? Где? Рошель только глазами прошлась по своему вытершему землю телу. Нет, раны нет. Кровь сочилась из одной ноздри так, что Рошель ею захлёбывалась. Знакомое ощущение. У Шели с самого маленького наблюдались слабые сосуды. Кровь из носа шла почти каждую неделю, не в самые лучшие времена и раз в два дня. Опять вспоминает детство. Да, вся жизнь перед смертью и шоком проносится перед глазами. Что происходит? Рошель осмелилась повернуть голову в сторону ругательств, басистых стонов, хрипений. Ничего не понял, ничего не ожидал, держался за плечо и чуть ли вскрикивал. Шели осмелилась задышать, но снова оборвать дыхание, как только из тьмы пошли шаги. Закрыла глаза, она мертва. Всё, ничего не видно, всё — не слышно. Всё плывёт. Всё: смерть. Она больше ничего не сможет, её больше нет, она не способна давать показания, терпеть пытки и тюрьму. Шаги совсем громкие, вот они, чьи-то ноги прямо перед её лбом. А затем слова. Но не хозяина ног, а того, кто её обидел. — Капитан! Это вы! Как вы тут так? Молодец вы! Вот! Вы, наверное, не поверите! Убийца она! Она убить меня пыталась! Она наших убила. Ой! Вы только попали не в того, промахнулись… Ай-ай… — Да я вроде никогда раньше не промахивался. Щелчок. — Капитан Аккерман, вы что! БАХ. Сердце ушло в пятки. Убил. Убил! А теперь я? Да, да… я. — Вставай, бандюга. Думаешь, помёр и наказывать не надо за твои проказы? Сглотнула Рошель и открыла глаза. И ещё сглотнула несколько раз. Поднялась, сидя, повернулась. И увидела в ночи страшного человека. Открыла рот, хотела попросить не убивать, но на это духу не хватало. И воздуху, и воды. Глаза закатывались от ужаса. — Давай быстрее. Это ты молодой, а у меня часики тикают. Визжишь-то ты, конечно, как девчонка. Рошель встала, отряхнулась. Одно из окон вдруг ни с того, ни с сего загорелось. И маленького разбойника можно было разглядеть поближе. И страшный человек смутился. — Так. Не понял. Гойл Рошель — ты? Рошель не знала, что нужнее ответить. Спасёт ли ей жизнь ложь. Пауза была очень вязкой. — Да не убью я! Говори, Гойл Рошель — ТЫ? Голос шёл откуда-то сверху. Будто рот находился очень высоко. Не убьёт? Так, ладно. Рошель кивнула, хотя её дрожащий подбородок кивнул уже тысячу раз.       — Пацан должен быть Рошель.       — Н-нет. Я Рошель Гойл, девочка.       — Чья дочь?             — Господина Гойла.       — Да что ты? Что твой отец делал?       — Торговал.       — Мать кто?       — Мать тоже продавала.       — Что продавала?       — Бельё для женщин.       — Сёстры, братья были?       — Д-д-да, была сестра и брат.       — Где они?       — Сестра погибла, брат — не знаю.       Человек замолк.       — Ну да. Пошли.       — Нет! Не пойду!       — Ну значит сиди с ним и сторожи его.       Она резко встала и пошла за ним.       Вот они около урны, и она вскрикнула: «Стойте!» Она начала искать свою красную авоську, а когда нашла, принялась собирать всё, что разлетелось из неё. Вот и он, злополучный револьвер, она прихватила и его. Когда всё собрала, подлетела вслед за загадочным человеком.       Высоченный, как дерево, с длинными руками и ногами-ветвями, он начал перебирать ногами как на ходулях. Лица не особо было видно, только ноги и руки. Рошель не решалась идти следом. Куда? Она во тьме оглядела труп. Его весьма короткое тело ничком лежало на тротуаре, а лицо застыло с открытыми глазами и ртом. Передёрнуло, и она небыстро последовала за ним.       Осторожно она шла за ним к тусклому свету фонарного столба. Мрачный жёлтый оттенок пестрил в конце переулка. Люди, которые зажигали свечки внутри фонарей давно дома. И чем ближе они были к свету, чем явнее были очертания его силуэта. И вот перед Рошель обнажился полный образ длинного человека. Он обернулся.       Страшный. И правда высоченный, в тёмном плаще, с вытянутой рожей. Ноги и, видимо всё тело под плащом, обтянуто кожаными тугими ремнями, с множеством бляшек, которые при ходьбе лязгали в унисон. Козлиная бородка отпущена на подбородке, то ли от безразличия к своему облику, то ли от плохого вкуса. Шляпа прикрыла явно не лысую голову, по краям сзади подтарчивали тёмные волосы. Старый. Лицо в морщинах, рот широкий, большой. Уголки губ тоже в растянутой коже, будто он часто смеётся. Прищур его был то ли изюминкой, то ли тусклый фонарь резал глаз. И так он посмотрел на Шели при неясном свете. Глаза чуть расширились на миг, заметила Рошель. В этот миг стало ещё чуть более страшно, но он возмущённо цыкнул, развернулся и пошёл налево. Рошель встала, не зная: это он бросил её так или ей продолжать идти за ним?       — Ну и что ты встала?       Рошель торопливо пошла.       Он был словно худой великан, ноги его, две ветки, треугольные чёртовы ворота, через них пройдёшь — пожалеешь. Переставлял он ими так, что шаг его был очень широкий, и приходился на три Рошелиных шага, такой он был большой. Шели еле поспевала, но большому человеку было всё равно — он шёл и смотрел только вперёд. Лишь боковым взором искоса поглядывая, где она там.       Молчание широких столичных улиц пугало. Это в Штайнере кое-в-каких местах было тихо даже днём. Жандармов, которые ходили ночью по улицам, не было видно. Как будто все жандармы совокупились в одного огромного — того, что идёт с ней чуть впереди. Вдруг молчание нарушилось тем же хрипло-визгливым баритоном. — Ты вообще как тогда в той забегаловке оказалась?       — В «Берегу?»       — Я знать не знаю. Где убили полицейского?       — Попросила мистера Бруно…       — Кого попросила?       — Хкм… хозяина ресторана «Кандьер» попросила где-то пожить, и он предложил мне.       — Тебе было, где жить же?       — Не хотелось у них.       — Тхе… Ну надо же.       Он на ходу достал из кармана плаща пачку сигарет, а затем маленький огонёк как звёздочка сверкнул, но только совсем низко и близко над землёй.       — Куришь?       — Н-нет.       Он что-то пробормотал про себя. Вдохнул, причмокнул и выдохнул костлявые, когтистые лапы дыма. И курил с таким предыханием, тяжело. И шёл очень быстро для Рошель, метровыми шагами, его ноги точно были как два сведённых столба. Тихо, очень тихо.       Стало тише, когда светлый мрак фонарей кончился, кончился тогда, когда они резко свернули за один из лицевых домов проспекта. Теперь стало страшнее. Очень темно. Про жуткое нападение несколько минут назад пришлось на время забыть.       Приходилось доверять широким следам странного кошмарного, высокого мужчины в плаще, чьей шляпы и видно сейчас не было, лишь огромная тень, чернее столичной подворотней тьмы. Вперёд, влево, влево, вправо, вправо, прямо, по диагонали вправо, влево — Рошель не была здесь ни одного раза. Побывала только на главных прекрасных улицах, где пахло духами. А здесь пахнет дымом. И нотки, всё явнее себя проявляющие, одеколона присутствовали, и скромно показывали себя, пока спёртый, смешанный запах ни начал давить на нос. Рошель почувствовала, что прямо сейчас должна чихнуть. Сдавила себе глотку, нос, чихнула практически в себя, сморщилась. Лишь бы не смущать мужика.       — А!       Кошка пробежала.       — Фуф.       Мужчина не оборачивался, но сбавил ход.       Когда темень междомья долго не кончалась, Шели остановилась. Нет, куда он ведёт её? Он способен убить, молчит, и даже не оглядывается по сторонам. Нет, убьёт, сдаст. Но доверие почему-то было…       Тень тоже перестала идти возмущённо. Рошель, не видя асфальта под ногами, побежала будто по воздуху, догнала тень, не споткнувшись, не провалившись вниз. Да, Рошель подумала, что этот мрак — ад, и он неосязаем, а этот высокий, точно-точно скелет, прячущийся в широких брюках и плаще в шляпе, лишь её проводник на тот свет. И они пошли дальше.       Кажется, этот свет, что горит впереди — снова немой тусклый фонарь, и, кажется, это всё тот же Центральный проспект, но лишь её самая окраина, но, по словам Иоланты, — Центральный проспект вовсе не центр Митры, а лишь самое примечательное околоцентральное место. Центр — Платиновая улица. И вот табличка, освещённая светом одного из близстоящих фонарных столбов — Ул. Платиновая– 31, адрес дома, стоящего прямо напротив. Он уверенно пошагал к нему. И Рошель побежала следом.       Это был один из входов в здание, не особо примечательное в ночи, то есть обычное здание в центре Митры. Его толком не разглядишь подробнее. Только табличка, состаренная, на которой написано: «Секретный сад». Но человек прошёл мимо ворот, завернув за угол. И вот лестница, будто в подвал, и двери, поменьше, неприглядные. Высокий человек встал и стоит, чего-то ждёт. Такой великан. Может, это он с друзьями разгромил стену Марии. Стало тревожно. Так тихо.       Вдруг послышался шёпот, и непонятно, мужской или женский.       — Эй. Кенни.       Рошель сглотнула, а высокий человек в шляпе обернулся, сплюнул и уверенно пошёл навстречу шёпоту из лицевой стороны здания. Рошель побежала следом. А когда они вновь оказались у парадных дверей, то увидели невысокого мужичка, одетого прилично, седого, невысокого и совсем чуть-чуть припухлого. Он ничего не сказал, развернулся и открыл двери. Зашли все трое.       — Надо же. В главной двери встретил. Просил аккуратней, — с ухмылкой проговорил высокий человек, попутчик Рошель, как близкий друг, заходящий в дом к немолодому мужчине.       — Если хочешь что-то спрятать — клади на видное место, — не оборачиваясь, идя впереди, сказал мужчина.       Длинный коридор, его самого совсем не видно — одна лишь свеча горит в нём.       Оба завернули, зашли в двери, ещё в одни и ещё, и мало-то чего было видно. Но, кажется, здесь было ничего. Высокие потолки, высокие арки, высокие двери. Из темного коридора спускалась к Рошель лоза, правда! Они были разрисованы по потолкам и стенам, их можно было легко разглядеть в темноте. Но вдруг — ступеньки вниз, — в подвал! Тревожно. Но оба уверенно шли, даже не оглядываясь.       У девочки было прекрасное воображение. Все изощрённые пытки к ней уже были применены у неё в голове.       Они спускались. Ступеньки некрутые, лестница была прямо винтовая, почти спиралькой. Ещё одни двери во мраке, но, видно, широкие и более красивые. И вскоре — зал. Здесь горели все люстры, красивые, большие и ажурные, жемчужные. Человек в шляпе уверенно прошёл, немолодой мужчина стоял чего-то на месте, а Рошель еле-еле начала передвигать ногами, дабы разглядеть красивое помещение. Она замечала по ходу: Помимо люстр, тех, что настолько от своих прозрачно-белых камней были в глазах так тяжелы, что как будто прямо вот-вот упадут. Белые плафоны, повсюду подсвечники. Это не дом, — догадалась Рошель, — это что-то вроде ресторана. Бурая обстановка, с белой вставкой, — всё по-обычному, но намного уютней, чем у мистера Кандьера, — подумала Рошель. Бурые диваны, кресла, многочисленные столики, серебристые. Раскидистая барная стойка, мраморная, очень и очень дорого, даже для Кандьеров. Стульчики кованые, узорные, как лепестки тянутся вверх. Рояль белый, тоже сделан из чего-то крутого, но Рошель не разглядела. Множество белых цветов, пион, роз — роскошь. Даже при том, что окон не было, шторы присутствовали — алые-алые — очень красивый цвет. Украшенная алым занавесом сцена въелась прямо в стену напротив. На её поверхность накинули много хлама, фонарей, скрипок, каких-то дудочек. Красиво здесь было. Но как по-обычному. Вульгарно, богато, вычурно: Хозяин не имел должного для своего заведения вкуса. Так она и дошла до одного из бурых блестящих кресел. От перепуга в переулке её ноги до сих пор были ватными. Невысокий немолодой мужчина, который встретил их и проводил в этот зал, всё ещё стоял там и разглядывал обоих из того тусклого угла, а затем решил подойти, а подойдя, сказал: «Садись». Рошель аккуратно села на краешек, закинув сумку за спину.       — Как-то так, — сказал высокий человек в шляпе.       Немолодой мужичок опустился на соседнее кресло и расслабился.       Между прочим, человек, с сединой уже, невысокий, коренастый, в годах, не казался неповоротливо-ленивым, таким, которому не в зазор распластаться на своём кресле. И вот так долго, как труп, которого по такому странному случаю застали врасплох, когда он сидел в кресле, и убили, и он убитый приземлился в кресло и распластался, и больше не вставал, хотя дел много. И дела не любят своих лежащих хозяев, мёртвых особенно презирают, и эти дела или сами умирают, жалкие, никому не нужные, либо как долги переходят ко всем близких предателя хозяина, и капают, капают прямо на макушку ледяными капельками, мерзкими.       Дверь, не та, из которой пришли сюда Рошель, высокий человек в шляпе и невысокий немолодой мужчина, распахнулась.       — Господин Сэ-эм.       — Чего, милая? — он непринуждённо ласково (эта непринуждённость была заметна по лёгкому голосу) отозвался.       — Я могу чем-нибудь помочь?       Это была девушка, хорошенькая, стройная, стоящая в дверях, и, смотря с такой вызывающей надеждой, и надежда заключалась в том, какое бы добро в этом зале сделать.       — Иди спать, милая. И скажи, чтоб девчата спали.       Девушка не ушла.       — Я сказал, иди спать, Лея. Мы сами.       — Доброй ночи, — она кивнула и скрылась в дверях, вся разочарованная.       Всё это время человек в шляпе даже не повернулся на прелестный голосок, и ему было совсем всё равно на эту девушку, и весь разговор их между этим немолодым мужчиной тоже. Он раскинул свои длиннющие руки, как пустил корни древних грозных деревьев, не снял шляпу, просто смотрел куда-то то ли вниз, то ли на столик. Седой мужчина подождал, пока шаги Леи перестанут быть слышны.       — Ты редко заходишь. Попытался не то, чтобы со старанием, а с непринуждённостью, заглянуть в глаза. Но затем отвёл. Глаза этого полустаричка были очень нежными, между прочим, очень добрыми, но слегка задумчивыми.       — Так получается, — бросил длинный попутчик Рошель.       — Чего-то ты не весел. Устал? Длинный человек поднял взгляд и помолчал.       — Да нет. Хотя да-а… задолбался чуть-чуть. Дел много, «обязательств», — он и без той серьёзности произнёс последнее слово, но теперь жутко усмехнулся, — «служба!»       Да, этот долговяз был ужасно жутким на рожу. Нет, это точно не лицо.       Огромный рот, просто на всё продолговатое морщинистое лицо, рот же был по краям тоже в морщинах, словно нитками стянули по краям, чтобы на этой морде отпечаталась вечная ухмылка, страшнючая улыбка маньяка. И лицо было смуглым, тёмным, чёрным. Козлиная бородка не придавала шарму, не разбавила своей нелепостью устрашающий образ, сделала ещё более жутким. У Рошель пошли мурашки, когда она стала вглядываться в черты лица своего спасителя. И он резко повернулся и будто завопил своим хриплым дедовским визгом.       — Чего ты палишь, Кушель? Не вышел я хлебалом, и нечего смотреть.       А затем он переварил то, что сказал, его взгляд на секунду потупился, и он закрыл свой рот. Рошель же напугалась от внезапности реакции и бредовости тех слов, что он протащил и выкинул на неё.       «Видимо, совсем болеет…»       Рошель теперь было даже страшно взглянуть на своего спасителя.       И вот начался их разговор. Немолодой мужчина прошёл за барную стойку не совсем торопливо, открыл шкафчик, второй, будто бы не знает, где у него выпить, а затем пришёл с тремя бутылками сидра. Затем вновь пошёл обратно, начал открывать каждый шкафчик и качать головой.       — Эх, и где эти стаканы-то…       Он негромко прикрикнул имя: «Доя»       — Доя! Доя! Подойти, прошу!       Уже понимая, что не был услышан, он дёргает за какую-то верёвочку, и глухой звон колокольчика доносится сверху. И через две минуты заходит девушка. Девочка, вернее сказать. Высокая, белокурая.       — Мистер Сэм, очень поздно!       — Извини. Где стаканы?       Белокурая девочка в дверях потёрла глаза.       — Какие именно? Здравствуйте, — она увидела сидящего в кресле второго человека.       Но почему-то Рошель она не увидела. Кстати говоря, гость даже не взглянул на девочку. Его тупой взгляд страшил.       Немолодой мужчина на вопрос, какие именно стаканы, посмотрел в лицо девочки весело и одновременно упрекающе.       — А-а-а-а…       Она быстро подошла к стойке, нашла эти стаканы. Как только она схватила их, стенки их стукнулись друг о друга, и по залу пронёсся пронзительный звон, долгий и тонкий. Ну да, это хрусталь.       У Рогнед была коллекция кошек из горного хрусталя. Когда мыли полки, они стукались друг о друга и мяукали своим тягучим звоном. Она никому никогда их не давала потрогать.       Девочка подошла к столику поставить их, и как только опустила все на стол, заметила сидящую сутулую Шели, с зашуганными глазками, с синячками, в размазанной крови по губам и подбородку. И Шели опустила глаза, и белокурая девочка презренно взглянула, и поспешила пойти, хлопнув дверью.       Полустарик возмущенно вздохнул. Наверное, просил не хлопать. Он опять пошёл к шкафам, вскоре принёс ещё одну бутылочку и… пирожные.       — Это крем-сода. Сладенькая. Ты, наверное, нормальное что-то хочешь, мясу…       Рошель отмахнулась.       Он предложил ей вымыть лицо и руки. Она, естественно, не отказалась. Он подвёл её к тазу за барной стойкой, сказал, что вода абсолютно чистая, указал на полотенце. Он наконец сел. Рошель вернулась. Немного помолчал, а потом снова вздохнул и обратился к сидящему долговязому гостю.       — Как дела у тебя?       Тот, к кому он обратился, встрепенулся, и тон его голоса заметно смягчился, и взгляд обрёл покойный мёртвый вид.       — Да-а-а… так себе. Потихоньку.       Полустарик помолчал. Он был не улыбчив, не шутил, глаза его спокойные, а выражение лица серьёзным.       — Как работа твоя проклятая?       — Да так. Проклятая есть проклятая. Идеологическая работа, конечно, с высокой мыслью. Смешно уже, конечно.       — Так и не ушёл, значит.       — Не ушёл.       Снова как-то всё затихло. Свечки бурчали, шептались между собой, часы начали слышно тикать. На столе стояли нетронутые бутылочки с жёлтым сидром. Он вдруг указал на них бровью.       — Хороший. Грушевый, яблочный. Я, правда, передержал чуть-чуть. Крепкий.       — Да-а-а…помню, как ты в последний раз мне свою клюквенную настоечку втюханил. «В лечебных целях» хапнул глоток, так я чуть не сдох.       — Ну так и не «сдох». Живой, здоровый, уже, небось, года девяноста три тебе, а как огурчик.       Прорезался скупой, но достаточно искренний смешок от этого широкоротого человека. Захихикали оба. С этого момента первая бутылка откупорилась и уже разливалась в хрустали. И вот они начали говорить после тиши.       — И вообще. Опять ты заладил, — широкий рот выдал скупую кривую полуулыбку, — не уйду.       Этот немолодой мужчина, очень серьёзно, но крайне спокойно, взглянул прямо в переносицу этому высокому человеку, помолчал, потом ответил:       — Я почему-то хотел себя настроить на то, что ты всё-таки подустал вот в этой всей…хм… грязюке метаться. Я очень хотел твоего отдыха. Я очень хотел увидеть Кенни, который поймёт, что сила не в…       — Я и без тебя знаю, в чём сила, Сэмми. И у тебя, хоть седых волос на пару тысяч больше, мудрым старцем они тебя не делают. Сэмми (судя по всему такое его имя) наконец заулыбался.       — Я не могу сидеть как ты, — продолжил гость, — киснуть в отставке, поить, кормить, развлекать городских свиней, протирать штаны вместе с задницей в этих креслах. Не могу я, Сэмми! Я хочу делать, делать, делать, я хочу жить, хочу получить результат своих вложенных сил, Сэм. (Жаркая речь была протянута с вялой скукой).       — Ты себя и недооцениваешь и переоцениваешь одновременно, Кенни, хм-хм, — («хм-хм» — таков смешок этого Сэмми).       — Тебе свойственно надсмехание над всеми. Считаешь себя умнее всех?       — Точно так же, как и ты.       — Да что ты…       Ещё выпили.       — Я почему-то не уверен, что сила Короля стен есть насилие и репрессии. И, разумеется, стирание памяти тоже не есть Сила, Кенни. Больше тянет на проклятье, хм-хм.       — Ты, надеюсь, это никому не базаришь?       — Меня бы тут уже явно не было.       — Что верно, то верно.       Они помолчали, ещё немного выпили.       — А как у тебя твоя… эта…       — Жена моя?       — Ага.       Сэм поставил стакан на столик. Вдруг задумался, мелко взгрустнул.       — Грустно. Видно, разведёмся.       — Вы же в десна друг друга целовали, — он выпил до дна. Вытерся и продолжил, — Видел её, шляется по всяким вечеринкам со всякими сопляками, молодость поминает. А иногда и с такими богатыми старыми дядями, как ты. Ностальгирует, кажись. Или я, может, обознавался всё это время? — он бросил взгляд вверх, будто кого-то вспоминает, — Ну, она такая, толстая как вон та тумба и…       — Я знаю, — отрезал собеседник, — Детей у нас нет.       — В смысле?       — Ну, не можем. Пытались, а всё не получалось.       — Так, это… — Кенни почесал щетинистую щеку, — так у тебя полный харчевник этих детей. Выбирай любую, можешь всех.       — Своих нет. Лиз хочет своих, «чужие есть чужие». Да и я бы уже хотел бы на своих деток то взглянуть.       — Бред какой-то…       — Хотя немолодой, уже по идее я внуков должен был воспитывать. Не повезло.       — Хватит ныть, Сэмми. У тебя есть всё: деньги, квартиры в центре, имя твоё, в конце концов, знаменитое, хотя в этом муравейнике стать популярным как-то не сложно (посмеялись оба) — а любовь… ну, любая сколопендра с тобой будет при твоём положении. И будет хоть на два центнера легче, и нарожает тебе твоих детей. Делов то. Да, эти стены кишат идиотами. Мне вас даже жаль. Топчитесь на месте, цепляетесь своими маленькими клешнями за свою мораль, за своих человеков, таких ничтожных, как твоя принцесса Элизабет. Жирная, тупая, шлюховатая — что ты возьмёшь от неё? Куда ты пойдёшь с ней?       — он выпил остатки сидра до дна, — Ты надеялся, что я брошу Полицию, а я надеялся, что ты бросишь свою дрянь.       Сэм лишь горячо улыбнулся.       — Кенни. Ты не знаешь, что такое любовь. Это выше морали, и выше привычки. Выше всего, наверное.       — Тхч… Ты ведь уже взрослый дядя, Сэм.       У него был визгливый и одновременно тяжёлый голос. Словно йодлем, он говорил, уходя тональностью то наверх, то на низ, как дряхлый хриплый осёл. Тембр был непостоянен. Он мог неуместно протянуть слово, мог затараторить, мог заскрипеть верхним нёбом мерзкие звуки, впоследствии, — мерзкие слова. Наверное, раньше это было не так. Годы, обстоятельства и скверный характер превратили его в старика.       Снова молчание. Ещё выпили.       — Знаешь, если бы Кушель была жива, вы бы отлично поладили. Всегда была размазнёй. Всё детство, отрочество, и половинку юности. Её даже вынужденное блядство не образумило. Мечтала о любви, о своём ребёнке, когда нужно было мечтать о хотя-бы жрачке, хлеба куске.       — Любовь спасла её ребёнка.       — Посмотрим, где этот ребёнок высосет любовь в Подполье, там только крысы друг друга любят. Мамы то больше нет. Сдох пади уже.       — Ну да. Ты ведь оставил его одного там.       — Прекрати.       Они ещё выпили.       Рошель наблюдала за разговором со стороны. Ела пирожные, запивала крем-содой. Разглядывала по новой зал. Она бы тут осталась навсегда.       — Ну и как тут оказалась? В столице.       Она встрепенулась. Не хотела вопросов. Прожевала скорей-скорей, и выдохнула. Сначала оглядела обоих. Облизнула губы от глазури, да и вообще — привычка.       — Приехала в грузовой повозке вместе с извозчиком Мясного комбината «Блудвельз», — всё разом выдала.       — Хм… Блудвельз… это не в Розе. Сэм, где комбинат «Блудвельз находится, а?       — В Марии стоял, - констатировал Сэм.       — Ты как в Марии то оказалась?       — Там долго рассказывать. Так получилось.       — Хм… живучая ты, молодец, за жизнь цепляешься… Легко с таким жизнелюбием придётся.       — Спасибо.       — За что благодаришь?       — Похвалили.       — За правду не говорят «спасибо».       — Я всегда говорю, — она глупо залыбилась.       Кенни отвернулся.       И ещё одна полая бутылка в конце поползла под стол. Кенни заметно расслабился и чуть расстегнул ворот плаща. Сэм больше не пил.       — А ты не какой не шпион? А то странно, мало того спаслась, по стенкам прокатилась, у буржуев перекочевать успела, ещё и три полицейских Центра (!) на тот свет отправила, так ещё и убийца, якобы настоящий, сейчас в тюрьме сидит. Рошель ужаснулась. Так та женщина всё ещё обвиняемая?       — Т-т-так она же… Отпустили же её.       — Ну, снова посадить — делов! Молодец, короче, молодец.       — Не надо её садить.       — Как это не надо? А кто убийца тогда? Кто вместо неё будет наказан?       Рошель замолчала, её губы затряслись.       — Ты что ли хочешь? А? — её рот изогнулся в зловещую дугу.       — Кенни! Прекрати! Милая, никого никто не посадит. Обещаю.       Рошель вздохнула. Как-то не верилось.       Ещё бутылка и он снял шляпу с черепа. Он загладил свои редкие, но длинные для мужчины волосы назад, к затылку. Они были сравнительно сальные, не потому что этот человек был неряшлив, а, скорее, потому что имел привычку одеваться не по сезону, от жары. Капельки пота блестели на неровном лбу. Теперь Рошель могла разглядеть лицо при свете свечек, без убора, в более умиротворённом варианте.       У него было очень продолговатое лицо. Узенькие глаза с нависшими веками, с обычным высоким носом, с широкой той же пастью, будто он надрезал уголки губ. Очень смуглый, его лицо блестело, а морщины тормозили капли пота. Глаза стали не такими сумасшедшими, просочилась усталость, грусть. Он хрипло вздыхал, и также хрипло вдыхал воздух снова. Всё время смотрел вниз, задумчиво, иногда просвистывала в пасти улыбка, и даже не она, а будто глаза улыбались, а физиономия оставалась неподвижной. Вязкие сипатые звуки его речи, визгливые были, когда он был трезв, а сейчас бас проносился в течение разговора.       И такой неестественно длинный, весь острый, престранный, в общем, это был человек, а то, что он говорил Сэму, было противоречиво и жутко.       Сэм же был противоположен Кенни ужасно. Невысокий, мягкий по телосложению, сердцевидный по форме лица и вполне естественный. Он понравился Шели, но в этот вечер ей был более интересен Кенни. Кенни. Звучит достаточно мило. Всё, что даёт на конце «и» — уменьшительно-ласкательные, словно имя собаки. Ирония не проскользнула и мимо Кенни.       И тут… ТОЧНО!

«Дома чтоб была в девять вечера. Ах «нет»?! Ну и утащит тебя Кенни Головорез, узнаешь, что такое ходить по ночам! Никто тебе не поможет!»

      — Так Кенни Головорез — вы что ли?       Кенни нерезко повернулся вместе с Сэмом. Сэм же расхохотался. Кенни усмехнулся, но недовольно.       — Тот самый.       Рошель не могла поверить…       — Кончилась моя карьера подворотнего чудовища, Кушель, я теперь чудовище совершенно легально, эхе-хе-хе…       Он уже второй раз ошибся с именем, обращаясь к ней. Но Рошель не стала исправлять. Вдруг себе дороже…       Они опять о чём-то разговорились, о чём-то своём мужском. Сэм спрашивал, чего там опять придумали про патруль на центральных улицах, что со стеной Марией. И потом началось про военных.       — Щас, короче, исполины напали, в разведку народ набирают. И вот приняли закон, что из Подземелья добровольцев берут.       — Мда-а… полжизни внизу со смертью боролись, теперь наверху придётся. Нелегко им…       — Нет. Вспоминаю себя малым. Я не помню себя в детстве на поверхности. Совсем. В года три я уже не различал мальчишкой ночь и день. Мда. И уже запечатлевал мамкины рыдания. Не знала даже, чего делать с нами, двумя ртами. Да-а… мать я с трёх лет больше без слёз не видал даже, и не вспомню её другое лицо… Она как-то даже Кушель куда-то всё водила. А она возвращалась, хе-хе-хе… К кабаку подземному всё подбросить Кушель хотела, только дверь закроет, так малая всё это время за ней шла, и вот она уже в пороге стоит. Её в дверь — она в окно. Нет, один раз почти получилось-то у неё. Кушель долго не было. Мамка рыдала опять. Я ещё думал: Всё тебе не нравится. Кушель дома — плачет, Кушель нет — опять слёзы льёт. Ну она под утро пришла, хе-хе… Мамка ещё папку проклинала. И день проклинала, когда они встретились, говорила. Я могу понять. Я бы тоже на бабе с такой фамилией не женился.       — Ты бы вообще женился? Кенни сморщился.       — М, нет.       Молчание. Смешок Сэма пронёсся.       — А мать ты когда вообще в последний раз видел?       — В январе это было, первого числа, запомнил. Мы проснулись с сестрой — мамаши нет. Постель пустая. Малая сразу реветь. Да что там, я сам охренел. Сам чуть не заревел. Но подумал потом: если я-то зареву, сестра моя совсем одинокой себя почувствует, подумает: «Ну и законченный брат у меня». Мне девять было. С тех пор пошла-поехала — сиротская житуха в Подземельях. Жрали разок в два дня, заботливая мамаша нам оставила немного монет, спасибо ей! на две недели позже воровать пришлось. Потом же закончилось всё, и денег нет, еды — подавно. На сестру смотреть больно. Воровать начал. Потом драться пришлось. Потом ещё красть, ещё драться, а в конце — убивать. Сам не заметил, как время летело, так привык к этому выживанию. Засыпал скорей, чтоб день это скорей кончился, потом просыпался, видел голую сестру — всё сносила до дыр, в одних лохмотьях раз зиму под землёй встречала. Начал одёжку красть. Сестра моя… жизни нормальной не знала, даже не видела. Всю жизнь вот так. Ладно, я, я на земле родился. Я-то хоть солнце знал, она его — в жизнь не видела. Прикинь? Такая обычная вещь — огонёк в небе — ни разу не увидела. Я как на поверхность вышел, как увидел, как дети, девчонки одеваются. Сразу про неё вспомнил. В конце ещё под тварей этих… Фу. Проклятье.       Сэм отвернулся, сложил жилистые руки на груди. А затем голову вверх вознёс и еле покивал.       Рошель рассказ разжалобил. Она тоже приопустила свою голову, огромный свой говорящий шар на шее, и смотрела исподлобья на Кенни. Глаза её затрепетали от грусти.       Рошель была очень впечатлительной.       Она слушала, и даже ротик приоткрылся и затрясся в прерывистом дыхании.       — Так что?       — Что — что? — видимо Кенни раздражали частые вопросы.       — Ну, почему хорошо то, что подземных парней забирают в армию?       — Потому что смерть лучше жизни там, — Кенни убедительно бросил.       Сэм тяжело встал с кресла и предупредил о скором возвращении. Рошель подумала, что оставаться одной с Кенни не хочет. Рошель вообще боялась взрослых людей, а тут ещё и такой тяжёлый взрослый.       Молчание подвисло после ухода Сэма. Они и правда молчали, сложно сказать — долго ли. Но Кенни, весьма опьяненный (он так много выпил), грузно повернулся, смотря в пол.       — Скажи мне: разве она плохая была от того, что ложилась под свиней? Разве это хреново, когда жить не на что… Когда по её собственной глупости теперь ребёнок за юбку дёргает, жрать просит. Скажи, а? Кушель, скажи, ты ли плоха от того, как ты жила? Ты ли виновата?       Слёзы ещё не выскользнули из нижних век с редкими бесцветными ресницами, и она, открыв рот, замотала головой. Нет, не плоха.       — Я тоже думаю, что не плоха она. Хотя обвиняю. Слабенькая у меня была сестра. Не от того, что по морде давать не умела, а нутром своим слабая была. Я не верю в смирение. И в отчаяние я никогда не поверю. Из любого говна есть выход, для этого просто хоть жопу свою поднять надо, ручки где-то подмарать, совесть свою где-то потерять. Хотя совесть эта… Только внутренности жрёт. Завидую даже бессовестным людям. Хорошо они живут. Самые они счастливые, Кушель… И если б ты бессовестная была… То ребёнка своего замочить не побоялась бы. Совесть бы не замучила тебя. И ставши ш… (Он так вздохнул, как будто и произнести не мог)… работала бы ты, и не страдала и не рыдала бы от своего ремесла, Кушель. Потому что совесть бы стыд свой не навязала проклятый. А кто тогда ты такая без стыда? Ты уже не Кушель, получается… Сука ты подзаборная, выходит. Значит, так оно и должно было бы случиться. Сэм пришёл, ещё с одной бутылкой.       — Спать укладывал девчат. Совсем уже от рук отбились… — хохотнул он тихо и симпатично.       — Тьфу… не буду я больше.       — А что это? А чего это? Растрогался так. Я-то уже сто разков историй твоих слышал по пьянке, пусть ребёнок услышит, какие они на самом-то деле — разбойники, бандиты. А они (он обратился Рошель), вон, посмотри какие рёвы. Хрупкая душонка у них, девочка, внутри. Самые искусные убивать — самые несчастные. Самые сильные — самые слабые.       Кенни всполошился.       — Слабый и я? Нет, нет, Сэмчик, нет, и не было так никогда. Будь я слабым — рядом бы со своей кровной родственницей лежал в постельке, кости одни! Не-е-ет… Кушель слабачка, не выбралась, родила обузу, не сдохла бы с этой ношей! Смирилась! Смирилась! Семья Рошель не верила в святость трёх богин и трёх стен. Отчего? Ведь верят все, а они нет. Еретики, одним словом. Мама и Рошель, и Рогнеду, и даже чуть-чуть успела Михаэля книжку одну прочесть про единого Бога, что есть любовь. И книжка интересная, и слова в ней справедливые. И одной мыслью было, что…       — Смирение свято. Сестра смирилась, поэтому создала новую жизнь. Что может быть дороже нового человека, ходящего по земле?       Даже не поняла, как эти слова вырвались наружу. Мама всегда это твердила, всегда. И оно само. Кенни чуть раздвинул туго смыкающиеся его глазницы. Возмущение на его лице вгоняло в ужас Шели. Хотелось обстановку разрядить.       — Сильнее всех ваша сестра, раз на такое осмелилась…       Сэм тоже смотрел на неё. Но, кажется, по-другому, восторженно удивлённый его взгляд нырял в её глазки.       — Вот видишь! Какого мудрого ребёнка ты спас.       Кенни искривился во всей своей физиономии, он пытался разомкнуть рот, как и чуть ранее веки, но нужные слова не рвались в бой. Он ещё минуту испепелял её расслабленным прищуром. Он будто отрезвел.       — Дай бутылку, Сэм.       Тот с улыбкой отдаёт.       А он открыл голыми руками эту бутылку и почти всё выдул, оставив на донце томиться глотки. По редкой козлиной бородке потекли блестящие капельки.       Кенни был не активен какое-то время. Он просто сидел. Попросил пива, ещё пива, вышел и снова попросил пива. А пока Сэм решил разговорить молчаливую девочку Шели, которая от волнения облизывала губы. Начал он, пока Кенни выходил.       — Ты не обращай внимания. Кенни правду о себе не очень любит. Живёт по своим законам, а когда понимает, что законы его не подкованы, — мужичок посмеялся, — негодует, тяжело переживает, — а тут уже он посмеялся грустно, даже очень. — Ты ведь поняла из рассказа: семья у него репрессированная, угнали всех на погибель в Подземный город. Оттуда никто не выходит. Мать их бросила. Он начал воровать, убивать, заслужил себе имя, так сказать, «плохого парня». Но денег как не было, так и нет. И тогда решил вылезти. Вылез, а сестричку свою не прихватил. Слабая, мол, для такой жизни. Да и сестра понимала, на что ей придётся пойти ради свободы. Сама отказалась, и предпочла убийству чуть менее грязный заработок. А потом и забеременела. Кенни опять как знал, вернулся в Подземелья, и было ещё не поздно: от ребёнка можно было более легко избавиться. Он это и предложил. А она настояла на рождении. Родила парня, а потом через лет пять-честь умерла. Кенни опять как знал. Мальца забрал, тренировал его, чтоб тот в станице выжил, а потом…       Кенни громко вошёл.       — Кхм… Как твоё имя?       — Шели.       — Нет, полное.       — Рошель, — Рошель улыбнулась.       — Роше-ель. А сколько тебе лет?       — Четырнадцать недавно исполнилось.       — Прямо недавно-принедавно? — улыбнулся мужчина.       Она кивнула, тоже улыбаясь. Сэм внушал огромное доверие.       — Ну тогда я сейчас приду!       Пришёл он с большим куском пирога.       — Девчата сегодня испекли, свеженький! Ешь!       Рошель снова получила маленький приятный сюрприз. Да — чей-то пирог, да — не конкретно для неё, да — подали как бродяжке, но Рошель старалась об этом не думать.       И потом Сэм сказал, что мигом придёт, и долго не возвращался. Они остались одни с Кенни в зале. Молча она ела, а он изредка попивал из стакана. Потом отвернул голову к канделябру с четырьмя свечками, смирно горящими, и заговорил.       — Не знаю, зачем ты вообще это говоришь. Зачем я это всё рассказал, тоже вопрос… Он замолк. Затем:       — Парня родила. Я когда пришёл, он уже опух от голода. Сестра выглядела не лучше. Тот хоть живой был. Думаешь, убил? Смотришь на меня, наверное, и думаешь: «Ну и мудила». А вот нет. Забрал его, прикинь. Даже воспитывать взялся, Кушель, ты представляешь? Воспитал его. Да, забавно было. Говорят, всё в жизни попробовать надо. Попробовал себя в роле папки. Плохо или хорошо — факт остаётся фактом: в руке он нож держал. Он… всё хорошо запоминает. Ну, я посмотрел на него, думаю: «Пойдёт».       — … и ушёл.       Кенни даже не обернулся. Лицо такое же злостно-унылое, с ноткой возмущения.       — Я не подхожу на роль отца, Сэмми. Я говорил сто раз… я всегда так буду думать. Я не мог его оставить. Я не настолько зверюга… Но я не мог с ним быть. Кто? Я? Отец? Хватит ржать надо мной уже… я его всему научил. Я всё ему рассказал. Кушель, я всему его научил…       — Ну, как? Вкусно?       — Ага, очень.       Они улыбнулись друг другу: она — с благодарностью, а он — с безбрежной теплотой в бледных глазах. Господин Сэм и Рошель Гойл.       — Как он там, интересно… — Кенни ухмыльнулся, смотря в паркет, — сдох пади уже.       — Прекрати уже. Сдох, сдох… — Сэм не выдержал, — зачем ты так. Кровь родная. Ой, да что тебе говорить. Просто не порть настроение. Ешь, ешь, Рошель, ешь.       Кенни даже не слышал. Да, у Кенни явно был какой-то мир, куда он отходит на время. Уходит посреди разговора, куда-то замыкаясь и замолкая. Или это только сейчас. И как-то стало его жалко. Кажется, правду он говорил, что без совести легче. Его совесть грызёт. Да, Рошель захотелось поддержать его, такого сильного и такого слабого в этот час.       — А… (Кенни поднял рефлекторно бровь) А когда это всё случилось? Кенни поднял даже глаза. Не ожидал вопроса.       — Лет пятнадцать назад, да. Это я его бросил десять лет назад, а нашёл в восемьсот тридцать… нет, в двадцать девятом. Да. Етить колотить… Двадцать один год прошёл. Это ему в этом году должно было быть двадцать два. Мда-а. Себя в двадцать семь я не помню. После того, как мочить полицейских начал, у меня вся жизнь смешалась, — ухмыльнулся снова. Нужно отдать должное: Кенни не умеет шутить. Рошель поела пирога, выпила ещё лимонада, который ещё успел принесли Сэм. Даже вздохнула от переедания.       Сэм и Кенни снова о своём. Сэм, в основном, спрашивал о гигантах, а Кенни ужасно легко и непринуждённо отвечал, будто он живёт на небесах, где его никто не достанет. И Шели стала замечать, как периодически Кенни глядит на неё, очень сурово, и прямо в глаза, а после — на всё остальное её обличье.       — Почему ты так спокоен? У нас в сто      лице кого спросишь — все в лёгком шоке до сих пор.       — Ну да, как никак, выжившие из Марии притеснять начнут! Оба улыбнулись.       — Не знаю. Спокойно мне от осознания, что есть они. Сэм нахмурил брови.       — Даже не спрошу, почему. Кенни усмехнулся.       — Правильно.       И снова он, в лёгком пьянстве, задумался. Но на этот раз паркету он предпочёл Шели. Он всматривался в неё недолго.       — Жалкая недопародия моей сестры, рост племянничка. Только нос какой-то стрёмный. Смотреть на тебя тошно.       — Прекрати! Не слушай, бредит. Пьёт редко сейчас просто, вот и бредит с непривычки.       — Бухать — привычка, прописанная в моей судьбе с отрочества. Так что правду я сказал. Носатая.       — Не знает, чего несёт, Шели. Шели и не придала большому значению высказываниям Кенни. У пьяного человека все, кто по несчастливой случайности сидит рядом, есть «одна копия брата, свата и сестры».       Сэм услышал грохот наверху, и, пришучивая, снова обещал скоро вернуться. Кенни закурил. Ритуальное молчание всё бы произошло.       — Почему револьвер не выстрелил? Патроны что ль не посмотрела?       — Посмотрела. Они там есть.       — Ну-ка покажи. Она достала из своей сумки оружие и отдала всё ещё не отошедшей от шока рукой. Он открыл барабан. И вздохнул.       — Дурёха. Барабан крутится против часовой стрелки. И поэтому, когда нажала, барабан пошёл в другую сторону, и патроны, естественно, тоже. Она опустила глаза. Возомнила из себя стрелка-истребителя.       — Не знаю, в основном во всех барабаны крутятся против, но я знаю, что есть и такие, где он крутится по часовой. Всегда сначала проверяй, понятно?       — Да.       — И не думай, что умнее дядек, за плечами которых — ни один год службы. И вообще — нельзя врагов считать за дураков. Каким бы идиотом ни был — всегда просчитывай его шаги, как гения, который умнее тебя. Сподручнее будет. Ясно?       — Ясно.       — И если схватили, хотя-бы попытайся в глаз пальцем попасть, если получится — эффект гарантирую.       — Хорошо.       Он подумал чуть-чуть, затем распахнул плащ. Две поясные сумки ремни с бляшками вытарчивали, и он достал несколько патрон из одной из сумок.       — На. Там у тебя мало. Затем ещё подумал, и достал из нагрудного кармана складной ножик.       — А это чисто в качестве сувенира. Стрёмно в глаза пальцем тыкать. Сподручней. (Тц, племянник мой посообразительней в этом плане был, — прошептал он себе под нос).       — Спасибо… Он уныло вздохнул. Сэм вернулся. Они ещё выпили, ещё поговорили.       — Эх, эту спас, тогда того спас, кажись я, — Кенни откашлялся, — ангел-хранитель? Ха-ха-ха-ха…       — Если только ангел из ада. Время уже было премного. До начала четвёртого часа просидели за столиком в зале «Секретного сада» гости, хотя зашли только в двенадцать. Все гости встали, Кенни взял свою шляпу.       — Ну так что? Пойдём, покажу комнату, Рошель…       — Чего? Сэм, — оживился гость.       — Чего?       — Она со мной.       — Убьёшь?       Кенни одёрнул друга, увёл чуть дальше. И хрипло пробурчал.       — Не обнадёживай её, она со мной идёт.       — Не понимаю.       — Убьют тебя за таких детей в доме. Это не просто девочка с подворотни. Её могут искать. Да её за три убийства уже просто так ищут.       — Кенни, ты не знаешь, на что способны деньги.       — В гробу себя ими обложишь, чтоб теплее было, и её заодно, — прошипел он, — опасно, Сэмми.       — Ты хоть объясни причину: помимо убийств?       — Репрессирована, вместе с родителями (Сэм сглотнул). Сестру ещё до задержания успели грохнуть.       Взгляд Сэма переменился.       — Я догадываюсь, куда ты её поселишь. К сестре отправить гуманней.       — Что ты можешь предложить?       Сэм пронзительно озарил своего друга взглядом бледных выпуклых глаз. Он смотрел на него снизу вверх. Казалось, он растерян, но весьма неожиданно вытащил из кармана блокнот, карандашом из того же кармана что-то нацарапал и произнёс:       — Мой номер водостока — 36, — и отдал бумажку.       Кенни был восторжен.       — Хорошо. Кенни обогнул Сэма, натянув шляпу на голову.       — Пойдём.       Рошель растерялась. Не хотелось никуда отсюда уходить. Шутка что ли. Кенни привёл её сюда в укрытие. Она взглянула на Сэма. Грусть его светилась при свечке, и он промолвил: «Иди с дядюшкой Кенни, Рошель, иди».       Рошель взглянула на Кенни. Тот тоже был потерян. Она вздохнула, чуть не забыв, схватила авоську и пошла к выходу.       — Не провожай, старик.       — И не собираюсь… — сказал себе Сэмми, сев на край кресла.       Они вышли по чёрному ходу, прошли по задней стороне «Секретного сада». Ноги Кенни, «чёртовы ворота», передвигались не так быстро. Он уже начал оборачиваться и глядеть: она успевает вообще? Рошель очень хотела, но очень боялась: куда? Куда?       — Этот паренёк — бывший разведчик. Только он редко к титанам в пасти не лез, в стенах работал. Наверное, скажешь, что-то не похоже. Обрюзг весь, да. Со всеми нами так, сильными и смелыми потом.       Она уже не видела в нём нелюдя. Смело могла с ним проронить пару слов.       — Вы же не такой.       — Потому что я дело своё не бросаю. И вообще, против безделья. Понимаешь, у каждого должно быть дело, смысл какой-то жизни. Тогда и живёшь не зря. Даже если мочишь сородичей — уже не просто так живёшь.       Наступило молчание. Прав был старик Сэм: они все, наверное, очень странные. Никогда бы Рошель не подумала, что убийцы думают о смысле жизни, о любимом деле. Может, они все только об этом и думают?       Они шли долго. Скоро будет светло, но небо пока ещё чернее смоли. Эти бодрые звёзды немного снулую Шели стали раздражать. Хоть бы их затянуло ватой из облаков, набило ею небо. Шели нахмурила брови.       — Ты дрыхнешь на ходу? Давай быстрее.       Кенни начал почему-то нервничать. Они шли десять минут, двадцать минут, двадцать пять…       Показался во тьме фонарей полицейский экипаж, грозный, чёрный. Рошель продрала глаза, подскочила и дёрнулась вправо.       — Да успокойся, наша колымага. Он подошёл к извозчику, что спал, откинув голову назад.       — Эй, лихач, спишь? Подъём. Он повернулся к девочке, у которой колени не могли успокоиться от испуга.       — Залезай.       Она поскакала к экипажу, не могла даже своими дрожащими ногами залезть в неё. Кенни, ни слова не сказав, обхватил одной своей длинной лапой её за брюхо и положил на сиденье, сам сел следом и сказал: «Трогай!» И они поехали.       А приехав, прошли ещё чуть-чуть. Кенни велел мужику сидеть на месте и ждать его. Выходит, после проводов Рошель, он с ней дальше никуда не пойдёт.       Чёрная арка, а в ней томится тьма, почернее столичной ночи. Лишь две первые ступеньки, ведущие вниз, белым камнем, было разглядеть. Они к ней начали приближаться. Рошель начала понимать, что к чему, но, зная ответ, всё же спросила:       — А ещё долго?       — Что долго?       — Идти?..       — Мы пришли. Рошель с ужасом оглядела арку. И, оказывается, то — тоннель, ведущий куда-то глубоко вниз.       — Это подвал? Кенни усмехнулся.       — Ну да. Большой подвал, огромный для обычного подвала.       — Я-я… не пойду. Кенни возмутился. Как это — не пойдёт?       — А что нам делать? У тебя два выбора: в тюрьму или в Подземелье. Рошель, уже в какой раз, затрясло от страха. Но на этот раз заколотило. Она не просто дрожала, её начало дёргать из стороны в сторону, забили тревогу спазмы в ногах.       — Господи, нет, не надо.       — Как ты сказала? Рошель уже стала шептать то же самое себе и не отвечала Кенни. Он не знал, что делать, чтобы она пошла.       — Слушай, там есть люди. Там много людей, это город, там светло по ночам.       — Подземный город?       — Да! — Кенни был рад догадке девочки, ведь она теперь резко успокоится и охотно спустится вниз.       — НЕТ, Я НЕ ПОЙДУ! Кенни растерялся.       — Ты что? Ты серьёзно? Ты…       — Нет, нет… Господи… У Кенни сдали нервы.       — Да ты понимаешь вообще, кто ты?! Ты знаешь, кто ты и за что твою семью удавили? Ты знаешь, что тебе здесь в тысячу раз опасней, чем там?! Это чудо, что ты осталась незамеченной! Я не могу предложить другого варианта. Нет, я, конечно, могу и предложить, их много: дыба, виселица, пуля в твою тыкву! Но я решил помочь! Дёргай вниз!       — Я… ведь сгину там.       — Жить хочешь?       — Да.       — Сильно хочешь?       — Да.       — Значит, живой останешься. Кенни достал из кармана плаща металлическую зажигалку, одним движением пальца отодвинул крышку и, крутанув колёсико, стройный огонёк осветил маленькую площадь. Затем он достал огрызок какой-то бумажки, той самой, от Сэма.       — На, иди. Только игрушкой своей не свети там особо, а то свиснут в первый же день, они могут! Имя своё забудь. Новое какое-нибудь придумай. Он отдал ей в руки и пошёл обратно.       — Кенни!       Мужчина с мягким удивлением незримо отозвался на девичий тонкоголосый крик, который состоял из звуков, составляющих его имя, но продолжал идти. И почему-то под кожей и костями что-то на этот крик отозвалось.       — Не надо оставлять меня!       Он ничего не ответил и лишь скрылся во тьме каменных стен.