Земфира

      Рошель разделила одиночество с проходом в ад на этой ночной улице. Задул провожающий ветерок. Она ещё десять минут не решалась.       Небо затянуло пушистой водой, и эта вода потекла вниз мягкой россыпью.Слышался треск падающих на асфальт капель. Всё заставляло спуститься вниз.       Она вздохнула. Было по-прежнему душно, но через минут пять похолодало. И холод усилился. Сумка, алая, намокла и потяжелела. Изо рта вышел пар, и это случилось в знойном июле. Дождь разошёлся, и девочка скрылась под выпирающим потолком у самого входа под землю. Ещё пять минут подождала, сминая бумажку в руке. И, ещё дважды вздохнувши, решилась спуститься.       Страх шептал на ухо ужасы. Шели шла, шла…сама не верила в свои силы перед страхом. Она сначала шла медленно, но потом поняла, что от этой нерешительности может передумать, и чтоб не развернуться, начала бежать как можно быстрее. И с каждой ступенькой жизнь пролетала перед глазами, которые всё менее отчётливо видели путь вниз. Рошель споткнулась, но удержалась, и на этом её терпение лопнуло. Она начала шумно стонать, нащупав пальцами каменную стену. Она осознавала, что успела пройти немало, что она осталась в самой середине этой тьмы. Она боялась открыть глаза. Сердце звонко стучало. Она села на корточки, прижавшись к стене и заскулила. Ей мерещились страшные звуки из-под земли. Потом ей почудилось: кто-то спускается за ней с верхов. Кто-то увидел, как она стояла под дождём. Она нырнула рукой в свою авоську, долго, ей казалось, щупала крестик в ней, но в раздражении нашла. Она, покачиваясь, сжала в одном кулаке сумку, а в другом – крест и поскакала вниз, ловко перебирая ногами. Тьма в глазах; она стукалась от стенки в стенку, отталкивалась от неё и бежала вперёд. В сумке шумело всё содержимое. Но был ли шум наверху явью? Лучше этого не знать, она просто бежала вниз.       Как долго она спускалась, и всё это время в глазах темнело от ужаса. В четырнадцать лет это слишком. Всё это время она ощущала, что могла спуститься с этой лестницы, лёжа в припадке.       Ещё раз запнулась, ещё, ещё, ещё… но после каждой неудачи, она быстро вставала и бежала, бежала…       Какое было счастье всё-таки, когда становилось светлее. И тут совсем светло, и жёлто-зелёный свет прорезал темноту, и всё более явно ощущалась сырость. Она стала бежать увереннее и скорее, скорее.       Раз! Она чуть не упала в пропасть. Что это? Это обрыв вниз. А правее снова ступеньки вниз. Она стояла на каменном пьедестале. Она подняла голову на еле раздражающие огни. Она увидела огромное поселение. Целый город под землёй. И тут светло словно в пасмурный, затянутый облаками, день. Хотя, что же? Нет, тут очень темно.       Рошель вновь достала смятую бумажку. Казалось, она вообще размякла от пота рук. Комок в горле мешал дышать. Нужно спускаться вниз.       Да что там! Это быстро. Главное, просто не попадаться никому на глаза. Здесь так темно. А ведь там, наверху, где же всегда светло было, её не могли заметить.       Рошель спустилась, крестик, на всякий случай, спрятав под чашку тонкого, прилипшего к груди лифа. Обрадовалась: никто её не заметил! Здо…       — ЭЙ!       — А! А!       Она подпрыгнула, перекрутилась в воздухе. Увидела двух больших мужчин, неотёсанных и небритых, в темноте сверкающих звериными глазками.       Подкосило.       — Это ж тебе не домик под деревом, - захрипело из темени, по одну стороны лестницы, с какой она только что сошла.       — Поднялась бы обратно, - прорычало из тьмы по другую сторону той самой лестницы.       — А то поздно уже будет.       Рошель кивнула от страха, и, перебирая ножками, поплела обратно к лестнице. Как только нога бы ступила на первую ступень, раздался гогот из двух стороны. Рука справа оттолкнула девочку обратно, да так легонько, что Рошель чуть навзничь не упала… под землю(?)…       — Ты посмотри.       — Нормальное на неё тряпьё. А в сумке чё?       — Сумка, да, набитая чем-то. Кэйс, а ты говорил, счастья с неба не падает.       — А это чё?       Из одной руки ребёнка выпала та самая бумажка, а из другой – сумка.       — Это что ли деньги???       Рошель попыталась схватить бумажку, но на руку наступил изношенный, дурно пахнущий, ботинок, и больно начал вдавливать детскую ручку. Рошель почти бесшумно взвизгнула. Он сразу схватил сумку.       — Ну-ка посмотри!       Мужчина поднял, попутно выкрикнул: «Не деньги». Раскрыл и прочитал. Нога, удерживающая руку Шели, ослабила давку. Он ушёл к другу с сумкой, и оба они начали читать. А когда начитались, то подняли морды к ней, неподвижной лежащей на земле. Они взглянули друг на друга, и один шмыгнул носом. Взгляды их и без того недалёкие, более потупились, и второй схватил пальцами подбородок. Молчание их продлилось с полминуты, и тот, кто не втаптывал Рошель ногой, быстро к ней устремился. Рошель закрыла глаза, она была не готова к смерти, она её не хотела, но закрыла глаза в страхе перед ней. Вот-вот он её удавит.       Но он подошёл. Резким хватом, но будто бы бережно, поднял её. Начал оттряхивать. Одно такое движение рукой в попытке оттряхнуть маленькую девочку от пыли и грязи, заставляло её сгибаться в стороны. Она была удивлена. Бандит начал оттряхивать руку от чёрного следа подошвы. Он прилизал её волосы обеими своими большими руками. Шмыгнув, сказал: «Больно? Я тебя не трогал. Скажешь, что я тебя пальцем не тронул». Рошель ничего не понимала.       Он отходил от неё, всё ещё смотря на её лицо: всё ли с ней в порядке. А когда пришёл к своему месту, то перестал на неё смотреть. И резко, со всего размаху отвесил «крюка» своему другу.       — Идиот! Ты хоть бы посмотрел, кого давишь!       Бедный схватился за лицо, ругаясь. А он сглотнул.       — Прости нас. Не говори ему ничё, просим.       Рошель ничего, ничего не могла понять.       — Расскажешь что ли?       Рошель замотала головой: нет, не расскажу.       Мужик оглянулся. Что ж она стоит? Ах, да! Он выхватил у второго красную сумку и отдал ей.       — Спасибо…       Он отдал ей и бумажку. Затем ещё раз опешил и вдруг: схватил снова друга, вытащил из его кармана мешочек (тот сопротивлялся, болтал руками), но уже поздно, мужик откинул его, вытащил из мешочка несколько монет и отдал прямо в руки девочке Рошель.       — На! Беги в город, беги! Хоть бы сразу сказала: дочка, наверное! Как похожа! Мы, кроты, сразу не поняли! Беги.       Рошель пожала плечами, и покорно побрела в город, закинув свою аленькую сумочку за плечо. Что ж там такое накарябано? Она раскрыла бумажку:       В самой середине написало огромно число «36», а чуть ниже, и чуть-чуть сбоку, немного криво подрисовано с подписью: "От Кенни Жнеца"

***

      Ей как-то снилась бывшая соседка. Ну, как соседка… В тесном Штайнере все друг другу соседи. Она сидела за своим бурым столом и пила свой самогон. Но вдруг сквозь её губы, две фиолетовые нитки, потекла белая пена. Она упала со стула ничком перед ногами сидящей Шели. Скрипнула дверь: зашёл сын и муж. И оба начали бить ногами её тело. Она уже умерла. Вдруг стены пропали и все люди, проходящие дорогой, что пролегала через дом Луизы, увидели, что творится в каждом доме этой страны.       «Это сон, тяжёлый, я в нём дышала, и даже жила…»

Чёрны стены царства мёртвых, только мёртвые живут: Сердце бьётся, руки стынут Голова даёт приказы. Уши слышат стоны мира: Стоны жизни и морей, Что лишь бьют земли просторы, Делят их на берега. Сладко тянется нега У óкон летнего рассвета, Лучом звезды была пригрета Что ярко льётся над планетой: В два слоя создана Земля, Слой Царства мёртвых обделя. И слышат мертвецы Подполья невидимую ими жизнь. И чахнут слоем обделённым Гниют и грезят шумом тризн.

      Рошель не уходила дальше центральной улицы городка под Землёй. Самое первое здание города – это таверна «Мельница». Это была чахлая и хлипкая таверна, которую держал муж с женой. Жена, правда, толстая, наштукатуренная блондинка с волосатой родинкой у губы, работала за барной стойкой.       Рошель боялась даже ступить дальше неё, наслышавшись об убийствах, разбоях и нападениях. Бандиты, как оказалось, со страху отдали Шели целых пять серебряных талеров. За одну монету, смогла на три дня переночевать. И на все эти пять талеров она ела и ночевала полторы недели. За это время в «Мельницу» приходили самые разные люди. Одноглазые, подбитые и пропитые бандюги тащили заведение. Рошель пыталась даже не выходить в зал, где за столиками было всегда шумно, но когда всё-таки выходить на люди приходилось, Рошель при себе всегда имела «Спасительный Талон». Так она познакомилась с уборщицей Лолой, девушкой лет двадцати пяти, молодой, печально весёлой, которая поведала о том, что «Мельницу» хозяин назвал Мельницей, потому что тридцать три раза в своей жизни был «на поверхности» и впервые увидел высокую и величественную, статную деревянную мельницу, своим могучим плечом вращающую колесо. И тот, по рассказу Лолы, любовался ею все тридцать три раза. Даже не лошадью, в честь которой, как обычно, и называют бары и харчевни, и которая явно более красива, чем мельница, и, что главное, лошадь – живая. И, что самое-самое главное, обращая внимание на название заведения, хозяин явно даже не задумывался о том, чтобы назвать свою гостиничную забегаловку именем жены.       Когда деньги закончились, Рошель отважилась и заглянула в комнату хозяина, показала заветную бумажку, а тот нахмурился, посмеялся, протянул обратно и сказал, чтоб та не позорила своего родственника, а честно трудилась. Как он…       Рошель не отчаялась и тут же предложила свои услуги мясника. На что уже горько смеялись все работники таверны. Мясо некоторые из них даже в глаза не видели. Рошель устроили поломойкой в компанию Лолы.       С Лолой они хорошо подружились. Лола – это был единственный человек, с которым она смогла уйти дальше «Мельницы». Оказывается, Лола жила вместе с больной мамой. Она устроилась для того, чтобы её лечить и кормить. Лола явно не работала, чтобы есть самой. Она была худая с сухощавым, узким лицом, и самая бледная на свете, белая девушка. Её печальные глаза заставляли думать об её уме. Она была тихая, но не пугливая и робкая, а сдержанная и скромная, она обречённо шутила обречёнными чёрными шутками как ни в чём ни бывало, но такая шутливая чернь была мила и заставляла улыбаться.       Иоланта имела серьёзный вид только с незнакомыми людьми, теми, кто её обслуживал, скорее, по давнему наказу отца. Во всём остальном она была весела и беззаботна, вредна и капризна, тупа. А под ней жила другая девушка. Та, которая не моет полы с утра до вечера, потому что в утре и вечере у неё нет разбору. У которой нет папы, что её покормит, но у которой есть мама, что нужно покормить. Лола за своё дело достойна подняться вверх и быть наверху, а Иола за праздность бытия лишь должна её отработать внизу. У Рошель проскакала злобная мысль, что было бы здорово, если бы две девушки поменялись местами. И было бы весело…       Здесь, между прочим, было тяжко с водой. Но и одного тазика, если захотеть, может хватить. Свет фонарей с каждым днём казался всё кислотней и резал глаз, они никогда не гасились, и никогда не погасятся. Лола говорила, что люди впадают в истерику из-за этих пожирающих огней.       Рошель видела зелёные и жёлтые огни. Это огни обречённой, безбрежной нищеты.       Здесь всегда был день.       Да, всегда был день, правда. Потому что свет никогда не выключали.       В Подземный город стекались все зловония столицы. И поэтому – невыносимая вонь. И спёртая сырость. День за днём, и уже привыкаешь, что никаких деревьев ты не увидишь, и не вдохнёшь этого чистого воздуха, что принесёт ветер, добудут своим трудом листья. И почему-то как-то не привыкается.       Плакса Рошель снова ревёт в подушку.       Рошель сказала Лоле что сирота (Шели так сложно и больно говорить про себя это слово), что она будто думала, что здесь живёт её тётя. И она спустилась сюда, чтобы её найти. Лола ей поверила и не стала более расспрашивать.       Лола не с особой прытью, но всё-таки немало между делом спрашивала, что там – наверху. Рошель рассказывала.       Рошель теперь строго настрого держится Лолы. Она заходит к ней домой, пьёт недорогой чай не из трав, а лишь из какой-то пыли той земли, где их собирают. Её мама очень милая, она так редко встаёт. Да почти не встаёт. Ноги не держат. Солнца нет. Рошель догадывается, что Лола тоже плачет, как и она. От бессилия.       Лола так скромно одевалась, и, увидев одежду Шели, принесённую с поверхности сюда: васильковое платьице, роскошную жемчужную блузу и крепкие тёмно-бурые галифе, она стала стесняться. Но она, с этой шваброй, в поношенном горчичном платьице и зашитыми на много раз чулках, выглядела так женственно, что завидовать здесь бы только маленькой Шели с её угловатостью. Но в конце июля у Лолы был день рождения, и Рошель подарила кружевные женские бежевые трусы в обтяжку, одни из тех, что подарила Иоланта. Лола со своей всегдашней трепетной улыбкой приняла скромный подарок, а позже рассматривая вещь дольше, тихонько расплакалась.       Лола была с одинокой девочкой добра и улыбчива. Шели даже пару раз осмелилась прогуляться с Лолой по Подземным улицам. По каменным дебрям с их законами. Они вместе драили полы, а поздно вечером сидели в той комнате и ели ту еду, за которые работала Шели. С замечательной девушкой Лолой переживать всё было легче. Всё сырое и холодное обдало теплотой, священной, человеческой.       А тем временем слушок о том, что в Подземный город спустилась «дочь Кенни» разошлась по всем разбойничьим головам. А позже и мелкие шайки из воришек-юнцов про это прознали. И, немо догадавшись о том, что возможная дочка «Жнеца» должна быть в богатых шмотках и загорелая, обходили мелкую поломойку из «Мельницы» стороной.       К Лоле приставали парни и мужчины на улице, но стоило лишь ей пройти рядом с «блатной» (так теперь называли дочку Кенни), как ветром почему-то сдувало подозрительных и опасных прохожих. Теперь не Лола провожала Рошель, а Лолу оберегала Шели. Так и прошли два месяца жизни Рошель Гойл без солнечного и лунного света. Теперь мирок для неё как два месяца не ограничивается «поверхностью» земли. Здесь совсем другая жизнь.       Несмотря на нового друга, устойчивого ночлега и пищи, Рошель было порой трудно наблюдать за многими картинами жизни, устоявшимися здесь. Главное, трудно принять их, и жить, на них не оглядываясь…       Здесь так много плохо одетых людей, очень много пьяных. Здесь женщины не кричат: «Обворовали!», когда кто-то на бегу выхватывает сумку с их плеч. Они просто отходят в сторонку и, закрывшись руками, плачут. Потому что нет здесь управы.       Шели поняла: здесь давно нашли вечный ночлег бандиты, мелкие воришки. Здесь нашли себе пристанище богатые бандиты, которые никогда не найдут богатства наверху, где есть суд. И эти богачи особенно часто чувствуют безнаказанность: всегда. Но, наверное, они менее проворны и грамотны. Поэтому они здесь.       Под землёй сыро и холодно. Поэтому многие болеют простудой. Здесь нашла пристанище, присоседилась, пригрелась коварная чахотка. Рошель ходила меж разваленных бараков и считала плевки с кровью. Шели с трудом наблюдала, как сухо кашляет бедный ребёнок, и как привычно вытирает капли красно-оранжевой крови о тряпку, которую успел достать прежде.       Здесь все дети сутулые, с брюшком, но не от того, что вдоволь наелись, а от рахита. У детей нет молочных зубов, и они их не вырвали сами. Они ведь крошатся, как мелок. А людей тут четверо: женщины, дети, калеки, и те, кто ворует у женщин, детей и калек.       Нет, подземный город это не ужас. Это грусть. Уныние болезненных нищих детей, цветов жизни, которым нечем питаться, потому что цветы придавлены камнем от солнца, по которому топчутся. По камню топталась Иоланта, Филипп, Бруно, тот добрый мужчина из ресторана «Секретный сад», и даже она, Рошель.       Но вот прошло два месяца, и в один день Лола пропала. Она сбежала вместе с делегацией смуглых мужчин, что наведались как-то в таверну.       Рошель приходила в её дом. Мать Лолы спала в койке.