Земфира

      Земфире снился мутный сон.       Она, радостная, счастливая, бежала по перекладинке через трясину. Пекло солнышко, девчонку провожала солнечная зелень болотца. Перекладинку заносило из стороны в сторону, и Земфира поскользнулась и упала в трясину. Её засасывало вниз и там, наверху за болотной гладью расплывшееся знакомое лицо провожало её взглядом.       Она открыла глаза.       Луиза.

***

      Там, у Штайнерской реки (где была найдена Рогнед), у болотистого берега, в землю проваливался косой дом. В этом доме нескончаемо гнала самогон и пила его же Луиза Глюк. Она всегда была пьяной. Её пропитое худое лицо было самым узнаваемым в городке. Но это не совсем то, за что её не любили в Штайнере.       Она на какой-то момент бросала пить. Увлеклась тканями, пуговицей. Деньги, которые она получала за бутылку самогона, она тратила на нитки, ленты, пуговицы, ткань, пряжу… Очень, прямо, увлеклась, с головой нырнула в швейные дела. Какое-то время повязала, пошила, повышивала орнаментов на канве, и ей надоело, и она снова бросилась непроглядно пить, пить, пить… Даже, наверное, более изощрённо, чем было до этого. Стоило отметить, вышивать, вязать, валять у Луизы хорошо получалось. К ней домой приходили люди: брезгливо заходили в её «ателье», оплачивали заказ и уходили. Но она учуяла за вышиванием и вязанием ничтожность бытия. И отчаялась.       Луиза вообще была человеком крайностей. Если шить – то шить сутками напролёт так, что пальцы опухают и глаза слепнут. Если пить – то пить так, что откачивают неделями, то есть… пить сутками напролёт.       Но повод для непроглядного пьянства был. Это был первый и единственный муж Луизочки – Саввка Глюк.       Она, долговязая и миленькая, полюбила его в двенадцать лет, а он был старше её на тринадцать. Родила она ему сына уже в четырнадцать. Пришлось на ней жениться. Родители выгнали Луизу из дому. Савва увёз её с сыном в свой городок. (Луизочка родилась и жила в Тросте, а будущего мужа встретила там, когда тот приехал в большой город на заработки) Уже тогда на них косо смотрели. Савву в городе никто не любил, и было за что. Луиза, конечно, про это знать не могла.       Луиза познала все горести брака с первым встречным. Но она любила его, хоть он её и бил, и пил, и приводил в халупу других женщин, на что Луиза даже не смела открыть рот. Сын рос в отца. Вскоре и он бил молодую мамашу. В двадцать четыре года голова Луизочки была окрашена в седой цвет. Стареть она стала в тридцать, обрюзгла в тридцать пять.       И всё-таки это не совсем то, из-за чего Луизу буквально ненавидели в Штайнере.       Каждый, кто слышал имя Луиза, следом проговаривали, что это та, которая утопила свою грудную дочь в болоте. За домом.       Никто с ней не разговаривал. Лишь бросали злобные взгляды, полные морали и гуманизма, дети могли что-нибудь кинуть, а их матери что-нибудь крикнуть. И все дивились, приходили в ужас: как можно утопить собственную дочь!       Да, Луиза признавалась матери Земфиры, да… Она правда убила свою дочь, хотя до этого упорно говорила, что вышло это случайно.       — Не хотела я такой жизни своей доченьке. Мне нечего было делать. Поверь, это лучшее, что я могла для неё сделать, это её самый удачный исход. Савва бы её и так убил, или пьяный забил её, пока та бы дух не испустила, когда бы она постарше была, и понимала бы, что умирает. Да при чём здесь это: она жила бы такой же поганой жизнью, как я.       Муж её бросил сразу после смерти дочки, и она его больше никогда не видела. Сын изредка заходит что-нибудь пожрать, поспать. С ней не разговаривает и не здоровается.       Нижние веки её провисли от ранних слёз. Кружки в глазницах судорожно бегали от какого-то несуществующего страха.       И мать Земфиры была единственной, кто её понял: кто ходил в её пропахший перегаром и куревом дом и не морщился, кто пил с ней чай, кто посылал свою дочь к ней за пуговицами, потому как у неё их было со своего досуга полным полно новых и нетронутых.