Земфира

      «Я до сих пор не могу поверить. Лола мне показалась чудесным человеком. Как же можно было так поступить…»       Рошель не смогла оставить Ингу, мать Лолы. Шели заходила к ней без спросу домой, потому, как больше никто и не заходил. Лола сбежала, даже не взяв с собой наработанные за прошедший месяц деньги, которые оставляла у Рошель в тумбочке номера. Видимо, так рвалась наверх. Шели на них покупала еду больной Инге.       Лола даже не заглянула в дом, перед тем как уйти. Инга лежала в своей кровати, но каждый раз, когда приходила Рошель, она со скрипом поднималась на локтях и, улыбаясь, спрашивала: «А где доченька Лола?» Шели говорила, что у неё много работы, она не может уйти из таверны, и что через Шели она передаёт гостинцы маме. Женщина опускала глаза и с той же улыбкой опускалась на простынь, приговаривая: «Бедная моя Лола». А Рошель, раскладывая яблоки и сыр на стол, лишь горько усмехалась. Рошель разочаровалась в людях.       Жестокая, жестокая и злая Лола. После её ухода и Шели было более худо. С ней больше никто, кроме матери Инги не разговаривал. Она беседовала с Шели по её приходу. Она её благодарила, говорила, что она хорошая. Спрашивала, как там дочка. Не изнуряют её работой? Шели врала, говорила, нет-нет, всё хорошо, просто в таверну приехала Военная Полиция: целая куча народу, столько немытых ботинок, столько нужно перемыть комнат, а какой же огромный в таверне зал, и всё топчут и топчут… Инга кивала, говорила: да-а-а, да-а-а, правильно, что Лола там, Полиция приехала, хоть посмотрит на этот беспредел, хоть управа найдётся… правильно, что Лола там, пусть будет. Потом они говорили про молодость Инги, про то, как раньше в Подземелье было потише и поспокойней. Вернее, женщина рассказывала. А потом она кое-как вставала и кое-как ковыляла до своей кровати. Она с улыбкой отмахивалась, уверяя, что помощи не надо, ложилась и быстро засыпала. И во сне могла сопеть и говорить: Лола моя Лола… Мама души не чаяла в дочке.       Да, когда ушла Лола, Рошель опять не знала, как жить здесь. Эта мокрая солёная слякость слёз и пота по ночам.       Так и прошёл месяц, и Рошель уже было нечего говорить. Где Лола? Она не знает. Она старалась тише скрипеть дверью, под утро, приходя и принося что-то поесть раз три дня. Но в одно такое утро Инга проснулась и, не открывая глаз, спросила: «Лола, доча, это ты? Й…я тебя так заждалась…»       У Инги, увидев в дверях не любимую стройную дочь, а совсем другого, чужого ребёнка: низенькую и щекастую Шели, затрясся рот. Она привстала на локтях, ещё раз протёрла слипшиеся глаза, и дрожащим голосом истерично спросила: «Где моя дочь?!» Бедная Рошель, которая и так с трудом ходила к брошенной подругой матери, поставила маленькую крынку молока, сыр и яблоки на подоконник и бросила: «На поверхности». И выбежала из дома.       Рошель больше не хотела заходить в дом к матери Лолы. Но делать было нечего. Она не её непутёвая дочка, она не сможет бросить больную и немощную женщину в холодном доме.       Зала, трибуны и огородки. Трибунал. Наверху – судья. Стукнул брамой да так, что зазвенело у подсудимой в голове.

— Имя? — словно гром разразился голос судьи.       Подсудимая, на коленях стоящая, согнувшая голую спину, разомкнула оковы губ.

— Шели.       Свист.

— А! НЕ НАДО!       Это со свистом прижёг кожу кнут.

— ИМЯ!

— РОШЕЛЬ ГОЙЛ!       Замах. Свист.

— БОЛЬНО! ПРОШУ, ХВАТИТ! ЭТО МОЁ ИМЯ!

— ИМЯ!       Потемнело в залившихся от боли глазах. Какое моё имя?       — Имя своё забудь… новое какое-нибудь придумай. Какое у меня имя?       — Ты крутишь тёмные мысли. Чёрные, вернее. Земфира.       Да. Точно помнит сапфировый свет. Он лился в тот вечер.       — Что молчишь, Земфира? Я разве не права?       — Хех. Вы меня с кем-то перепутали. Я не Земфира.        — Ничего подобного, Земфира Кровожадная.       Да. Она точно вспоминает тот сапфировый свет, заглушающий треском дыр в небосводе по имени звёзды. Крест раскалялся в руке врага, и искры летело цветом сапфира.       «Земфира. Красивое имя, конечно…»

— ВАШЕ ИМЯ!

— ЗЕМФИРА! Земфира…       Молчание. Нет свиста и долговязой тени кнута. И голос судьи не разразился грозой.

— Так, Земфира… вы осуждены за дело…       Она проснулась.       В это утро Рошель Гойл больше не встала с кровати в одной из комнат таверны «Мельница». Но зато из этой кровати встала другая девочка: Земфира.       Она долго привыкала. А как тут привыкнешь сразу.       Грусть пробегает с каждым звуком этого броского имени в душе.       Шели – это не имя. Это кличка собаке! Клеймо, понятое лишь ею.       Наконец проснулась злость за разлуку с матерью, отцом, братом. Сестру убили, и Земфира осталась навсегда зла! А вдруг мать с отцом тоже? А вдруг Мишу не довезли до приюта! Так страшно было это представлять.       И она не знала, что хуже: убить сироту, не довезя до детского дома, или оставить его навсегда там.       Земфира отросшими белками ногтей расцарапывала деревянные края кровати, и занозы впивались под ногти. Как хотелось отомстить. Она ведь знала кто. Это сделал король. Это сделала армия. Крест горел под жаром груди.

« — Пап. А Мария, Роза и Шина – правда существуют? — Нет, больше нет. — Больше нет? — Больше нет. — Почему? — Они умерли. — Как? Как?! Ты что? Они богини! — Есть один бог на Земле. Один и единственный. Бедные сёстры, Мария, Роза и Шина стали богами, потому что им пришлось…»

      «Как и мне пришлось стать Земфирой…»       И вот, наверное, все листья уже опали и усыпали землю, и залило и приклеило их склизким мокрым дождём к асфальту. Потому что октябрь.       Под землёй холодало, а у неё даже не было ничего накинуть на плечи. Слава, ни дождь, ни снег не укроет дома и не охладит воздух с землёй. Земля напитала влаги с поверхности. Стало ещё более вязко и сыро.       Здесь был тяжёлый воздух, и волосы жирнели в разы чаще. А волосы росли по расписанию.       Ей не нравилось мыть полы. Но можно было халтурить, так как чище, по её наблюдениям, тут не становится. Да и есть ли ей дело до чистоты в «Мельнице?» Её одолевало одиночество. Она решила пройтись по городу. Блатную никто не тронет. Но перед этим нужно занести поесть матери Лолы. Она собрала узелок и бросила в сумку, из которой ничего не выкладывала.       Она не разговаривала и не заходила к Инге. Она лишь научилась ловко открывать ставни окна и класть на подоконник всё, что взяла из таверны. Она сама недоедала, а делилась рационом с чужой мамой чужой девочки. И уже за месяц она успела исхудать. А щёки так и полнили её лицо. Ничто их не брало.       Но вот она идёт в этот дом и слышит скуление. Она повернулась влево и увидела в темени узких дворов щенка. Он был худой и просил есть. Она долго не думала и нырнула в свою красную сумку. Оторвала от хлеба кусок и подошла к щенку. Кинула кусочек и он начал жадко, фыркая, кусать. Она начала его гладить, улыбаясь. Но вдруг послышался шум из той проулочной тьмы. На неё выскочила целая стая огромных собак. Она подскочила и полетела.       Господи, как она боится собак.       Она летела. Сердце колотилось. Слабость от страха не давала ускоряться. Коленки подкашивались. Они рычали и лаяли, и, что примечательно, догоняли. Она заверещала. Она бежала, куда глядят глаза. Она сворачивала и петляла, на углах, словно на виражах, тормозя, скользила, падала, но вставала, задыхаясь, и продолжала убегать. Сумка мешалась под ногами.       Собаки преследовали её до окраины. Затем, приняв то, что добыча быстрей, убежали обратно.       А она упала на землю и долго дышала. А затем улыбнулась, что смогла, смогла от них увильнуть! Улыбка сползла именно тогда, когда она поднялась на руках и увидела перед собой совершенно незнакомое место. Как ей выйти обратно?       Она увидела перед собой полузаброшенный, но большой дом в два этажа. Он стоял обособленно от других многоквартирных домов. Здесь было подозрительно тихо. Она быстро встала на ноги, взяв сумку.       Подозрительный район.       Всё: побежала. Она резко развернулась, и: Ах! Испугалась. Двое мальчишек стояли перед ней. Один явно старше её, подросток, а другой маленький, и ему примерно девять лет.       Она попыталась отойти в сторону, а потом ловко развернулась, и:       — Эй, стоять, — это сказал старший парень.       Она не послушала и просто пошла вперёд. Взяли за рукав.       — Стоять.       Сглотнула. Страшно.       — Ты что тут забыла?       Они оба смотрели на неё… безрассудно… и от этого было так жутко.       Теперь она могла их разглядеть: оба коротко стриженные. Настолько коротко, что будто тяжелобольные или брошенные в приюте, но вдруг сбежавшие. Только тот, который старший, тот был тёмный, а тот, что помладше – светлый. Оба неряшливые, бедно, по умолчанию, одеты. От них несло сигаретами, у них были дикие взгляды. Один из них держал её за локоть и не отпускал.       Именно таких боялся Земфирин двор. Отроки, схожие с теми, что сейчас не отпускали её, могли сделать что угодно: обокрасть, побить, поиздеваться.       Они смотрели на её относительно хорошие вещи и относительно здоровый вид и цвет кожи. Относительно полноту лица. Земфира не желала ждать минут до расправы над ней. Она решила говорить что-то беспомощное и жалостливое. А лучше – правдивое.       — Я заблудилась.       Они переглянулись. Их тупые взгляды столкнулись, и они, кажется, даже растерялись. Младший мальчик шепнул ему что-то такое шепелявое и невнятно съеденное, будто у неё вовсе нет зубов. Когда его глаза вновь обратились к Земфире, а рот слабоумно открылся, то зубов там и правда оказалось немного. А если и были, то поражённые кариесом, обломленные, омытые до клычков.       — Она на мышь похожа! — Малой загоготал.       — Что в сумке? — кивнул в сторону красной сумки старший. Его гортанный и журчащий голос заставлял сильнее бояться.       — А… э… — Она вспомнила, чем может откупиться от них, — табак. Табак! У меня много!       Они вытаращили свои глаза.       Он отпустил её локоть, чтобы она вытащила из сумки то, о чём созналась. Вдруг схватил тот же локоть и сжал ещё сильнее.       — А-а… — Девчонка, бедная, протянула своим неиспуганным тоном, будто предвидела такие дела.       Старший впился в неё своими чёрными глазищами и поджал нижнюю губу. И приказал младшему.       — Малой. Сам достань, — такой у него хрепящий звук голоса, будто косточка встала поперёк его глотки.       А малой подбежал, взял сумку и ловко нырнул в неё, по-варварски перемалывая пальчонками содержимое. Девочка закусила губу. Надо же, гадёныш, ещё лыбится. Но вот и нащупал несколько будто свёртков. Он поднял голову.       — Слышь, Аги!       «Аги» повернул голову и вопросительно кивнул.       Малой поднёс сумку и раскрыл её перед ним. Он захохотал, а Аги лишь не понимал, откуда и как.       «Аги» взял её за шиворот блузы.       — Там табак?       Она не выдерживала такого к ней.       — Я ж сказала «да»!       Он отпустил.       Мальчик кинул его обратно, а саму Земфирину сумку закинул за своё плечо. Он широко улыбнулся своей дырявой чёрной улыбкой.       — Попендюрили в дом, Аги.       Земфира не знала, как реагировать. Её что? Ограбили? Если будет стоять, то ведь уйдут; накинется – оплеух явно дадут. А если пригрозит пистолетом?       Она вытащили револьвер из-под своей хорошенькой блузки и своим последним патроном выстрелила в близ стоящий фонарь, да в который попала с первого, ожидаемого ею, разу.       Малой подскочил и отпрыгнул от старшого «Аги», который поджал колени и потешно остался стоять в таком положении.       Малого будто оглушило. И она, воспользовавшись этим, уверенно подбежала и, угрожая дулом, подняла уже запачкавшуюся свою сумочку, которую растяпа не удержал в руке от испуга.       Старший наблюдал за этим. Наблюдал за девочкой с пистолетом, которая так пугалась их в начале, и которая всё это время прятала козыря в рукаве. Он увидела осколки разбитого фонаря. Эта девочка попала в него с первого раза. Он не хотел наблюдать, как она уходит, как уходит мышка, которая всё это время была кошкой.       Гортанный хрип послышался в её ушах где-то позади.       — Стой, а.       Она даже не обернулась.       — Пошли с нами в дом!       Что? Наверное, от выстрела у него что-то щёлкнуло.       — Пожалуйста, отдай нам табаку!       Она остановилась.       Он её попросил. Просто попросил то, что он хочет. Он попросил чем-то поделиться. Девочка обернулась и увидела не грозного и опасного отморозка, а жалкого щенка. Она неуверенно пошла. Даже подвоха ждала. Но подвоха не было.       Она не убрала револьвера, и этот «Аги» смотрел на него с таким трусливым потрясением, что Земфира почувствовала, что она круче, и, будто бы с непосредственной улыбкой убрала игрушку за пазуху.       Она с улыбкой раскрыла сумку и уже, было, начала все эти шесть свёртков доставать, как вдруг парень взял аккуратно её руку и сказал, что хочет, чтобы она отдала ему их дома.       — Чего? Так и знала, что подвох есть.       — Кого городишь-то, — тихо и виновато возразил он, — больно надо. Я тебя в любой момент ушатаю, хоть прямо щас. И вообще, сдалась ты нам… хотел тебя просто с девками познакомить. Ай, да ну тебя.       — Девками?       — Глухая?       Девочка потупила свой взгляд. Как раз тот самый малой начал приходить в себя.       — Аги, похреначили домой, а. Бошка болит.       — А где у вас дом? Далеко идти-то? — она решила соответствовать гонору и речи своих новых знакомых для внятности.       — Перед тобой прямо стоит.       — А-а…       — Чё ты «а»-каешь постоянно. Ты дура? Ладно, стой как осёл, тупи дальше, только уже отдай свою контрабанду и иди на все три стороны. …       — Ладно, давай зайдём.       Запах плавленого воска есть приятный момент житья в Подземном городе. Ибо он был здесь частым гостем, прижился. Он перебивал запах канализации и помоев. И он успокаивал.       В этом ветхом доме он был особенно ярким. А ещё пар. И чай. Но также пахло дымом и пылью. И какой-то старостью. Особенно так бывает, когда в квартире жил очень пожилой человек, и даже после смерти его заскорузлое тело оставило стойкий запах. Этот запах поддерживают и оставленные вещи.       Вот и она вошла с чужими мальчишками в дом, который пропах старостью. Он был ветхий как снаружи, так и изнутри. Только вот снаружи он выглядел светлее: доски выгорели и высушились на солнце. Абсурд, но не он: в Подземный город всегда спускают всякий хлам, что засох, застарел и заржавел на солнцепёке, при дождях, снегопаде, при редком граде. А вот изнутри дом был тёмный. Но, благо, был не мал. Перекрещённые между собой лестницы, с отломанными ступеньками, с оторвавшимися перилами скрипели даже тогда, когда открывалась дверь и впускала вовнутрь ветер. И поэтому на смену им кто-то приделал уйму чердачных лестниц, и все они прорезали этот дом и простирались вверх до этажей. И на половинах сушилось тряпьё, никак, одежонка хозяев дома, да и по бокам большого «холла» лежало что-то, накрытое тряпками. Витала безумная пыль, зернила картинку, и залетала в ноздри при вздохе. Она чихнула: мелкий усмехнулся. Холл вёл в зал. Мальчишки даже не разувались, просто прошли. Она не стала подражать варварству, сняла обувь. Почувствовала, как под ногами что-то хрустит. Как здесь было грязно. Она пошла за ними, будто сминая под собой битое стекло. Но не успели они войти в предполагаемый зал, как из него вышла худая и долговязая… да, девочка. Её выпученные глаза пронизали всё стоящее перед ней, и эти тёмные глаза остановились на ней, чужой проходимке, не живущей в этом доме, гостье.       — Кто это? — вопросил её низкий для девичьего голос.       Она вытирала жирные руки каким-то тряпьём и была одета в такое же тряпьё.       — Да вот… — Аги не хотелось будто ничего рассказывать.       — Она тёрлась у нашего дома. Мы её схватили, а она как давай брыкаться! — малой захлёбывался, рассказывал, — Потом пушку достала! Как давай «НА, НА!» Фонарь нам разбила! Это та блатная, про которую нам Кремень заливал. Да-да! Да! Зуб даю! Это была высокая девушка с очень коротким каштановыми волосами, худая, со шрамом, очень заметно резавшим бровь. С лютым взглядом.       — Нечего тебе давать, — снова хрипло пробасила она.       Девушка это слушала и моргала своими злыми глазами. Когда малой кончил рассказ, она взглянула на неё оценивающе, затем начала подходить. А когда подошла, то прошла вокруг чужой и два раза цокнула.       — Чё чумазая такая?       Она не знала, чего ответить. Вдруг девушка пальцем провела по её щеке, сильно надавив. Палец провалился в упругую щеку. Она взглянула на подушечку и осведомилась о том, что это не сошедший загар на теле девочки.       — А, нет, показалось. Ела много, да? Там. На поверхности. Там, наверное, много еды.       — Да не на всех придётся. Титаны недавно стену Марию прорвали.       — Титаны? Ну да, ну да. Ну, тебе они видно не грозили. Вон какие щёки отъела. Худо тебе тут, наверное. Шмотки хорошие, добротные. Все там в таком ходют? Волосы вон к жопе ползут. Небось, воды там вдоволь? Ну да, ну да… чё, Аги, понравилась цаца с поверхности? В дом аж притащил, — разулыбалась, вернее оскалилась девушка от злобы.       Бедная блатная не знала, чего ответить. Девушка её застыдила. На шум слетелась ещё одна девочка, только та уже была скорее ей ровесницей. Девочка прищурилась и шепнула:       — Зензи, чё происходит?       А девушка по имени Зензи проигнорировала. Она скрестила руки на груди и довольно спросила: «Зовут-то тебя как?»       — З…       — Кого?       — Земфира.       Зензи оглядела всех вокруг. Она, наверное, хотела переспросить ещё раз, как оно звучит, но, видимо побоялась показаться более недалёкой. И все остальные встрепенулись от этого имени. Ишь какое имечко.       — Вас всех там так называют?       — Как придётся.       — Что ты всё «как придётся», да «как придётся»…       — Зензи, — старший парень решился на попытку успокоить эту Зензи.       Зензи наконец успокоилась. Она вздохнула и пригласила всех в «гостиную».       Записки Земфиры:       «Я побывала в гостях у детей Подземелья!»       Земфиру позвали на кухню.       «Раздолбленное местечко, кухня их. Один большой котёл в углу, весь замызганный, будто его никогда не мыли, поварёшки, деревянные и алюминиевые, грязные и чистые вперемешку, разбросанные по всем щелям. Косые комоды с расшатанными дверцами, косой стол, дерево, из которого он сделан, давно сгнило. И тряпки, тряпки, тряпки… Верёвки, на которых они сушатся. Кошмар.       …Зензи начала готовить чай. Мне не налила церемонно, но когда зарычал Аги, она сподобилась так себя не вести. Налила мне в чашку со сколами, всю почерневшую, и поставила так, что половина чая подпрыгнуло и вылилось на стол. На поверхности чая плыли матовые пятна, будто кипятка в нём не было вовсе. Я не стала пробовать.       «Ну и выдумщица эта Зензи. Даже злиться на неё жалко. У неё жизнь собачья, как и у всех там.       Даже понимать не надо было, что мне тут не рады. Я также церемонно достала из сумки свёртки с табаком…»       И Земфира сказала: я пойду.       «Эта Зензи так их оглядела, у неё аж глаза забегали. Я уже развернулась, а она бросила вслед: поговорим, может?       Это было очень странное общение, отношение, взаимодействие. Будто я взаимодействовала с какими-то чужими существами. Это было нелепо, но так необычно.       Я села, отпила этого чаю. Губы смочила этой матовой плёнкой, мы помолчали. Она рассматривала меня с ног до головы, следила за моим лицом: мимикой, поворотами глазных яблок даже, взмахами ресниц. Она старалась делать это незаметно, но получалось плохо. Её невоспитанность теснила рамки приличия.       Она сидела сутулая, как собака. Лицо её было опущено до самой чашки, и взгляд, таким образом, исподлобья. Никогда ещё Земфире было так неловко. Аги и его дружок тоже вылупились на гостью. Пришла та девочка. Тоже начала на неё молча смотреть сверху вниз.       У Земфиры задёргался глаз. Зензи оскалилась в улыбке.       — Хэ! Ты чё-йето! Хы-гы!       Земфира выдавила из себя трусливую улыбку. Перед ней сумасшедшая.       — Да ладно, не ссысь. А то щас упадёшь и будешь дёргаться.       Девочка, которая только пришла, басисто прохохотала.       — Да харе уже. Слышь, Зимира… — парень Аги готовил к вопросу, — ты как в этой местности оказалась?       — На меня собаки напали, и…       Просвистело ржание, не успела Земфира начать рассказ. Земфира позеленела от угнетения.       — Ладно, пёс с этим.       Зензи взяла один из свёрточков, расковыряла узелок, расправила уголки мятой бумаги: сухие ошмётки трав посыпались на стол, по кухне пронёсся этот неповторимый травяной запах. Зензи вздохнула.       — За такой подгон можно и с Надджой познакомиться!       Они все встали, синхронно задвинули стулья и табуреты (мелкий пацанёнок пнул его, и он отлетел под стол на бок). Земфира захлопала ресницами, но в ступоре продолжила сидеть. Зензи хлопнула по спинке стула, где сидела Земфира. Земфиру откинуло вперёд: её рёбра столкнулись с ребром стола.       — Она контуженная? — спросили они между собой.       Земфира несмело встала, чуть ли не разгибаясь, и пошла следом за сворой.       В гостиной темно, только свет от костра в разрушенном камине как-то светит и как-то греет. По углам опять припорошенный тряпками нескончаемый хлам, тряпки, поломанные табуреты и даже… трубы.       «Когда я зашла в гостиную, в самом углу у размозжённого камина, сбоку, сидела на коврике, связанном из лоскутов от старых тряпок, маленькая девочка Надджа. Она писала белым мелком на стене, все её ручки были в мелу, они были сухие, сморщенные (их высушил мел). Бросилось в глаза.       Она сидела в самом тёмном месте и была укутана в серую шерстяную телогрейку, обмотана ею. Первое, что необычного заметила – идеально чистые, шелковистые, длинные бледно-медовые волосики. И милая чёлочка.       Я даже успокоилась как-то. Они за девочкой следят, эти грязнули. Значит с головой не совсем плохо!       Ей шесть лет, так сказала девочка Ирма».       «Мне понравились Ирма и та маленькая девочка. Обе диковаты, будто с людьми не общались никогда. Маленькая вообще со мной не стала говорить, что бы я у неё не спросила. Она просто рисовала на стене белым мелом. Я потеряла надежду на диалог с ней. Но она в конце перед самым моим уходом дёрнула меня тихонечко, легонечко за плечо, а когда я повернулась к ней, она тыкнула мне своим крохотным пальчиком на результат её стараний: я увидела на стене идеально ровную окружность».       Они несмело начали спрашивать, сколько ей лет, где она сейчас живёт, и что тут делает. Разговаривали они явно на каком-то своём языке. Лютый босяцкий жаргон, а часть просто не соотносима с нормальными словами. Но Земфира пыталась. Она старалась как можно проще выражаться, отключать изощрённую работу мозга, мыслить и высказываться примитивнее. У неё получилось. Они стали с ней говорить.       «Мы поговорили. Сквозь минутные молчания плелись голоса. Я будто разговаривала с иноземцами с собственным языком. Кошмар, мне было так неуютно от этого дурного общества».       Мелкого мальчоныша звали Саввой. Ему девять лет. Агидиусу (полное имя Аги, этого парня) семнадцать (постоянно в шутку дрался и борол мальчика Савву на протяжении всей «беседы»). Зензи шестнадцать лет (единственная, кто с ней говорил). Ирме (что, всё время молчала) как и Земфире. Эта свора пришла к исходному виду благодаря многим страшным обстоятельствам, наложенным друг на друга, как она поняла.       Хотя Земфире не хотелось ничего о них понимать.       Земфира собиралась домой. Она пошла к выходу. Уже собралась выходить, никто её не провожал, видимо не принято. Земфира не могла отковырять крючок от железной петельки, но через полуминутные потуги дверь скрипнула. Вдруг подбежала та квадратная Ирма на своих тоненьких ножках:       — Оставайся у нас.       — Ты что? — Земфира удивилась такому радушию.       — А чё?       — Мне есть, где жить.       — Ну тогда приходи к нам. Можешь каждый день.       — А Зензи не будет против? Мальчишки?       — Нет-нет, не будет. Точно не будет.       — Ну, я постараюсь.       Земфира улыбнулась и закрыла за собой дверь.       Вдруг тот же скрип послышался сзади. Выскочил Аги. Земфира опешила.       — Небось знать не помнишь, как отсюда выйти. Пошёл с тобой провожать до центра.       Земфира смутилась. Честно признаться, так и было. Они от самого начала пути до самого начала Центральной улицы шли молча.       «Не знаю, чем могла их зацепить? Табаком?… больше ни ногой к ним».       Земфира ненавидела свою работу. После ухода Лолы, хозяин стал нервным и дотошным. Он взял манеру следить за тем, как Земфира моет.       Смяв в зубах цыгарку, он, облокотившись на сторону дверного проёма, дымил, смотрел, комментировал, бранился. Часто пьяный. Всегда пьяный.       «Ты что творишь; Ты чё мне дерьмо по полам размазываешь; Тряпку вообще выжимать учили; Перемоешь; И не получишь ничего, пока нормально работать не научишься; Ещё и комнату занимаешь. Возьму… и вышвырну!;       Земфире начинало надоедать. Каждый лютый день за картонными стенами орали и смеялись пьяные голоса. Крики/стоны, стоны/крики, драки, возгласы победившего в нарды. Хохот женщин, а затем снова их стоны.       «Ох, хорошо, ах, здорово! Собака, отдай! ЗАХУХРЯ, КУДА ЛАПЫ СВОИ БРЫДЛЫЕ ТЯНЕШЬ! МОЁ! АПЧХЕЕеей.. Ух! А-а-а-ах-а-а-а-ах. Ах! Ах, Лилька, хороша! Ах! СТАВЬ СЮДА! СЛЫШЬ! БЛЯДОК! ХУЕПЛЁТ! ШЛЁНДА ОБЛУПЛЕННАЯ! ОЙ КАК ВЫЙДУ Я ИЗ ДОМА, ЛИЛЬКУ ВСТРЕЧУ ЗА УГЛОМ! И КАК Я ЕЁ…       Земфира схватила револьверчик, взяла патрон из тумбы, и в истерике направилась в соседний нумер.

***

БАХ

***

      Нарды отлетели за тумбу.       И вдруг та самая желанная тишина. Земфира отдышалась и ушла к себе.       Она услышала в своей комнате, что на звук выстрела пришёл хозяин. И всех выгнал.       Она схватилась за голову. Башка гудела. Надоело.       «Задрало! Задрали!»       «Ух, я разошлась с этим револьвером. Пора заканчивать, пока не свистнули где-нибудь в подворотне...»       Земфира не знала, что нести матери Лолы. Еле самой хватало поесть жиденьких щей. Она вздыхала.       С каждым днём холодало. Одеть было наверх нечего. Хороши у неё вещи да не по сезону.       «Хозяин полное мудло! Сговорился с женой, толстой, белобрысой, с волосатой родинкой, чтоб она меня тоже не любила».       Теперь, когда Земфира просила что-нибудь попить, баба-бармен спрашивала, смотря под три подбородка, с ухмылкой и ехидством: «Ишь, какая. А ты на неё, хм, наработала?»       Земфира закрывалась в комнате, из которой она явно скоро полетит, и скрипела пожелтевшими зубами. Она их всех очень не любила.       Они не платили ей ни деньгами, ни едой, только голодным, холодным кровом, из которого собирались выгнать.       Земфира не пришла в положенные сутки-через трое. Ей нечего было положить на подоконник. Инга была голодной шесть дней. Земфира плакала от безысходности, воображая, как она уже шестой день ничего не ест.

«Лола – гнида!»       Земфира моет пол у номера хозяина. Ковыряется в забившихся щелях половиц. А его там точно нет. Она бы выкрала деньги и убежала, но даже в таком месте, в каком про совесть не мешало бы забыть, она же, совесть, и не давала таким заниматься. И вот слышатся шаги позади. «Это идёт дебил», – подумала Земфира.       Он запнулся о ведро и чуть не опрокинул. Часть воды брызгами упала на помытый пол.       — Чёрт тебя! Заноза проклятая! Ты не видишь, я иду!       Земфира вспомнила, с какими людьми имела дело наверху, и у кого прислуживает здесь. Ей надоело. И она подготовилась.       Её голос звучал тихо, спокойно и бесстрастно.       — Я увольняюсь, — она сказала это, не отвлекаясь от дела и не поднимая уставших глаз.       И, оказалось, такая потеря была для хозяина таверны не велика.       — Больно ты мне тут нужна, — ответил он, — хоть щас. Только платы за всё прошлое возюканье говна по полу ты не получишь. Пойдёшь прочь без денег. Не заслужила. Буду я ещё баландаек всяких тут содержать.       Ой, как худо нынче, ой, как худо!       Это был уже второй выстрел. Хозяин подкосился, опешил, запаниковал, поднял дрожащие руки и повернулся.       — деньги отдай.       — Малая… ты что… глупостей не твори.       — Мне. Деньги отдай.       — Я ж кормил тебя, малая… ты… ты жила тут.       — Деньги мне отдай, а то!…       БАХ, БА-БАХ. Плафон за стене лопнул и осколки задели плешивой макушки всё-таки не совсем старого хозяина «Мельницы». Он чуть не завизжал, что Земфиру, держащую дуло по направлению к его затылку, успело позабавить.       — ДЕВОЧКА!       — Я больная! Больная я! Давай деньги!       — Девочка… всё, всё отдам я! Всё отдам, всё, что должен! Пойдём…       Они зашли к нему в комнату, где был стол, стул, стеллаж с бутылочками спиртного. Настоящий кабинет. Сзади Земфира наблюдала, как осиновым листом неистово дрожит её обидчик.       Он резко подошёл к столу и начал шерстить по своим стопкам жёлтых бумажек, залез во все ящички и комоды, и… денег не нашёл.       — НЕ ДАМ С ЖИНКОЙ ПОПРОЩАТЬСЯ       — СТОЙ! СЕЙЧАС! Я ВСПОМНИЛ!       Он заглянул в стеллаж, взял самую тёмную бутылку и разбил её. Целая куча бумажек выпорхнула из сосуда. Он их все собрал, невзирая на осколки, что впивались в пальцы. Пересчитал.       — На полгода хватит! Заначка! Закрома! От жены прятал! Не убивай ты меня!       Его рука начала тянуться к ней, и она почувствовала жадность этого человека. Она подумала, что за эти деньги он и смерти перестанет страшиться и схватит её, и отберёт револьвер, и жестоко расправится.       — На стул кладите.       Его глаза поменялись. Будто и надежды последней лишился сохранить деньги. Он вздохнул, выдохнул и огорчённо кинул пачку на стул. Земфира схватила жадно пачку.       — То-то же.       Она не оборачиваясь, начала уходить, а когда приблизилась к дверному проёму, пропела:       — Знаете, мистер? Деньги и труд – это две энергии. И они должны быть уравнены.       Удачи.       А в его глазах блестели слёзы недавнего испуга и обиды.       Земфира подготовилась. Она кинула за плечо авоську, облегчённую от тяжести свёртков табака. В ней уже всё было давно собрано. Спустившись на первый этаж, кинула на барную стойку ключи от комнаты пятнадцать прямо под нос жены хозяина таверны «Мельница». Она пнула эту косую дверь и пошла своей дорогой со скромной улыбкой свободы на лице.       И сама поверить в себя не могла. И она разве на такое способна? Эх, она только шире улыбнулась.

***

      — Пришла всё-тки? — сказала Зензи, встречая её у порога. Она помолчала, снова осматривая её с ног до головы, и с усмешкой, что призревает блатную богачку с поверхности, отошла в сторону, освобождая путь в дом, — Ну заходи.       Ирма сидела с той маленькой девочкой в зале. Ни Аги, ни Саввы в доме не было. Земфира села на покрытый одеялом пол рядом с Ирмой.       — Привет, девчонки.       Ирма посмотрела на неё своими немного косыми глазами и прищурилась, потому что у неё плохое зрение. Девочка, которая до этого мяла в руках тряпичную куклу, повернулась к ней.       Она протянула тряпочную небольшую куколку. От неё пошёл льняной запах. Земфира протянула ручонку, чтобы взять игрушку, но маленькая Надджа резко убрала руку и прижала куколку к животу.       Земфира увидела в этом жесте маленькой девочки жизнь, в которой ей приходится быть. Здесь многие боятся, что по их наивности, кто-то их что-то украдёт. Все очень насторожены. Даже эта маленькая шестилетняя девочка.       — Она не даёт свои игрушки, — констатировала Ирма, которая смогла разглядеть Земфиру, — привет тебе. Ты только пришла? Всё-таки будешь у нас жить?       — Да. Если вы не против, конечно.       — Нет, не против, — раздался ехидный голос сзади. Зензи облокотилась на косой проём, — только нахлебников мы не содержим.       Земфира немного растерялась. Зензи так про неё думает, потому что её не знает.       Земфира повернулась.       — Да я не нахлебница.       Девочка вдруг испуганно вздохнула. Земфира повернулась на вдох и увидела в маленьких ручках распустившийся подол льняного платья куклы.       — Хочешь? Я могу сделать всё, как было.       Маленькая девочка, вся перепуганная и расстроенная, дрожащими ручками протянула бедную куклу. Земфира принялась её чинить. И вот прошла минута и куколка была как новая. Земфира взяла из сумки завалявшийся кусочек каната, который связывал свёрток с табаков и завязала кукле на поясе бантик, что подол не распустился.       Маленькая девочка без удивления взяла куклу обратно к себе.       — А как тебя зовут?       — Надджа, — резко для Земфиры ответила девочка, которая, оказывается, умела говорить.       Все ребята ненадолго задержались в одной комнате. Зашла в неё Надджа       — Надджа? На-а-аденька. Надя.       — Какая она тебе Надя? — вспыхнул голос девушки Зензи из-за тьмы вдали.       — Я – Надя, – вдруг донёсся голосок. Это сказала Надджа.       «И с тех пор – Надя, Надюша, Наденька, Надежда».       Вернулись мальчишки. Запыхавшиеся, потные и даже не поздоровались: просто выпучили глаза, переглянулись и скрылись в одной из комнат.       «Я пришла в этот дом в каком-то окрылённом состоянии…»       Зензи обговорила все условия, на основе которых Земфира будет здесь жить.

«Нахлебников мы не содержим. Неси к нам добро. Добро общее. Не переводить добро. Никому не говорить, где мы есть. Никого не посвящать в наши дела Помогать Убирать».

      Земфира даже не успела что-то возразить, как у долговязой девочки Зензи нашёлся беспочвенный отпор, и она сказала:       — Ну а ты чё думала? Рай в шалаше? Чтоб он был, в шалаше дерьма не должно быть.       Зензи подозвали кто-то из мальчишек, и она быстро ушла.       Зензи была почти грубой девочкой. Прокрикивали в её речи какие-то литературные слова, простые крылатые выражения, который знал наверху любой семилетний ребёнок. А Зензи считали самой мудрой здесь. Она всем заправляла.       Это была высокая девушка семнадцати лет. Обладательница хорошей фигуры: при всей худощавости бросалась в глаза сформированная грудь и бёдра. Зубы были у неё кривые, с прощелиной, нос – курносый, маленький, Брови густые, глазища злые, скулы как две скалы – кожа плотно их обтянула. Волосы её, зашуганные ножницами, рыжевато-русые, перешагнули через порог «мальчишеской причёски» и боязливо тянутся вниз.       Земфиру, в своё недолгое время, раздражали детские кружки и компании, где обязательно проскакивали клятвы, где каждый член именовался семьёй. Что за безумие, думала она в десять лет: семья дома.       Её в принципе раздражала такая сплочённость, что какой-то ребёнок оберегает чужого, как они дерутся за кого-то, говорят, что они – банда. Они уверены в том, что выглядят очень дерзко и любопытно.       И тут то же самое. Какие-то правила. Мальчики всё время куда-то бегают, и что-то приносят девочкам, а девочки, господи, они готовят, стирают и убирают для мальчиков. Земфира не верила в дружбу никогда в своей жизни. И поэтому была одиночкой. Были приходящие подружки, друзья. Ни с кем не срасталось. Горе от ума.       Деревянный дом, в котором живёт эта свора отроков и детей есть дом старого трубочиста, который умер от старости. Трубочисты здесь – зажиточные люди, поэтому дом был большой и добротный. Да только быстро застарился, да разбух от влаги Подземелий. Трубочист этот умер без детей, одинокий и никому ненужный. И под самый конец своей жизни познакомился с семьёй одной несчастной девочки, которой на куске бумаги, вырванной из своего блокнота с заказами, он написал на неё завещание. Старик завещал очаровашке свой огромный ветхий дом. И умер.       Зензи говорит, что она чувствует, что он рад проживанию в его доме стольких детей. И, к слову, та девочка и есть Зензи.       Зензи рассказала это, пьяненькая, через неделю после заселения в дом трубочиста Земфире, ей же за столом.       Они отнеслись к её приходу в их жизнь неоднозначно. Это было необычно – держать у себя дома девочку с поверхности. Необыкновенно было наблюдать, что она слеплена из того же мяса и костей, и что она, по сути, ничем от них не отличается. Да, пытались подколоть, съязвить. Но делали это совершенно непосредственно и без особых стараний. Всё некогда было. Вообще они редко виделись. С обеда и до ночи пропадали они где-то там. Они просто жили.       Они отнеслись к ней внешне безразлично. Ничего не спрашивали всю зиму. Так ведь она им с первой встречи и не ответила: кто она? Если захочет, расскажет. А так… и даром не надо.       И Земфира была удивлена: они просто жили с ней, требовали от неё чего-то, даже не смотря на неё. Ели с ней, сидели с ней. И то, как придётся. Не было их дома.       Земфире было страшно разговаривать с Зензи, подходить к Савве или Аги. Казалось, они настолько дикие, что набросятся на неё и сгрызут. А Зензи была груба и, судя по всему, очень вспыльчива.       Бывали дни в этом месяце, когда ребята вдруг в этом доме оказывались вместе совершенно случайно и говорили, говорили. И ссорились часто. Так ссорились, что Земфира жалась по углам. Они даже дрались. Зензи с Аги, например. Очень сильно. И только когда бедная Надджа начинала реветь (тихо-тихо пищать, как мышка), они успокаивались. Здесь был хаос.       «Я к этому привыкну?»       Уже через неделю Ирма посоветовала Земфире: «Лучше тебе часть волос отрезать. У нас на одну голову десять тазиков не напасёшься».       Земфира помнила, как возмутилась внутри себя. Она вот-вот в ответ хотела заявить, почему ж тогда Надджа ходит с волосами по пояс. Но она боялась даже языком повернуть в сторону самой маленькой девочки этого дома. Здесь с неё сдували пылинки все, абсолютно все: и Савва, и Аги. Все. И поэтому медовые волнистые волосы маленькой Надджи оставались нетронуты.       Зензи была стрижена почти под мальчишку, Ирма – по самые уши. И Ирма говорила, что до этого Зензи ходила абсолютно лысой. И Аги с Саввой стриглись налысо, чтоб не было надобности мыть голову. Вся вода тратилась на волосы маленькой Надджы. Самая бесполезная и самая любимая тут.       Ноябрь.       Аги с Саввой притащили Земфире плащ, бурый, стоящий на ней колом. Она выглядела в нём смешно. Смеялись все домочадцы. Надджа непонимающе глядела на всё с драного пуфа.       Зензи редко улыбалась. Была злая и угрюмая. Только с Надджей глаза её хоть как-то добрели.       «Зензи, Аги и Савва курят. Постоянно пахнет дымом. У маленькой Надджы часто болит и кружится голова. Я сказала про это Зензи. Больше никто в доме не курит. Надджа почти не веселится, как это подобает всем детишкам. Понимаю, «уют» Подземелий не дают поводов, но это ведь ребёнок.       Она, к слову, неплохо говорит, хоть и редко. Наверное, девочки научили. Зензи запрещает Савве и Аги материться при Наддже, чтобы она ничего не повторила. Хотя Зензи сама с трудом подбирает нормативные слова, чтобы хоть что-то простое сказать маленькой Наддже.       Вот Ирма изъясняется менее бранно. Она вообще молчаливая девочка».       Ирма – безобиднее её только Надежда. Ирма плохо видит – её с собой не берут «работать». Ирма маленькая, но выше Зимки, потому что любой выше Зимки. Её фигура похожа на квадрат с кривыми ножками. Тёмные волосы по подбородок скрывают широкий овал и такие же, как у всех скулы, выступающие и не угнетённые жирной прослойкой. У неё длинный нос с горбинкой, совсем-совсем почти неявная заячья губа, вот настолько неявная, что в принципе и не портила, а только создавала неповторимую внешность. Хотя... неповторимого здесь мало что было: девчонок с таким лицом полно. Она не главная здесь, и она этому ужасно рада. Такие как она не подчиняют, и делать это крайне не любят.       Надджа, или Надя, была правда необычным ребёнком. У неё были большие, умные глаза, высокий лоб и пухлые потрескавшиеся губки. Медово-льняные волосы, немного суховатые, но густые, покачивались, когда Надджа неуклюже могла ходить по дому отрывистыми шажгами-прыжками. Ирма заплетала ей косички, перевязывала тряпочками, а на утро косички развязывались с воздушными матерками, под грубые сплетни про каких-то девчонок с «трёх семёрок», и Надджа могла крутиться вокруг себя, смотря головой на лопатки, чтобы разглядеть кудряшки. В этот момент, когда она кружилась, бегала (было такое, что вприпрыжку), она улыбалась и иногда хихикала. Наверное, ради этого момента столько стараний прилагала Ирма, старательно плетя много за раз этих кос. Но уже где-то в феврале что ли Наддже поднадоело каждые выходные кружиться и высматривать кудри, надоело слишком сильно поворачивать голову, аж до щелчка: она уже всё рассмотрела. И поэтому кудри её больше не радовали. Ирма с восторгом расплетала косички, а Надджа подходила к треснувшему зеркалу, что стояла, облокотившись на стену гостиной и просто уныло смотрелась сбоку. А потом уходила к себе, на место за раздолбленным камином.       С ней все играли, все трепали за волосы, что-то приносили, возились с ней. Надджа ела всё самое лучшее, и поэтому единственная тут, не считая Земфиру, имела пухлые щёчки над скулками. Но румянца на них никак всё не проскакивало. Вообще, казалось, Надджа с каждым месяцем всё бледнее и бледнее…       Да и попытки развеселить девочку были всё более тщетны с каждым своим разом.       Расписание домочадцев было чётко установлено:

А — понедельник, среда, пятница С — понедельник, среда, пятница З — вторник, четверг, суббота (выделено волнистой линией) И — (прочерк)

      Вскоре должна была появиться ещё одна буква З. Но две З в списке расписания были недопустимы. А имена Зензи и Земфира имела и одинаковую вторую букву. И поэтому для пятой буквы сделали исключение. Земфира была внесена в список как «ЗИМА»       — Хорошо, хоть имена свои знаем, как писать! — бросил Савва, втыкая свой перочинный ножик в гнилую брюкву.       Савва и Аги, (точно помнила Земфира), имели целую компанию воров, и поэтому целой стаей уходят по понедельникам, средам и пятницам во-ро-вать. Ирма недели напролёт сидела с Надей. Зрение подвело. «А, может, и не подвело!» — шутила Ирма.       А вот про Зензи Земфира ничего не знала. Куда она ходит? Откуда приносит деньги?       Ирма приболела на ноябрь. Земфира сидела дома и помогала сидеть с Надей. Жители дома трубочиста не могли чего-то предъявить против тунеядства Земфиры. По своему заселению она представила им неплохую сумму, на которую можно было без излишеств спокойно жить всей этой семье пару месяцев.       — Ты где откопала? Кого грабанула? — с шелестом пересчитывались деньги в ловких ручонках.       — Начальника своего, — улыбалась она.       — Ну ты балаболить!       «Я стала привыкать. Чувствовать себя легче… Стала привыкать с ними есть в одной кухне, слушать их чавканье и глыканье. Стала привыкать засыпать в ветхом пыльном доме, куда иногда только под утро на порог ужасно громко приходят ребята. Где вечно кто-то ходит, где пахнет дымом, где двухвостки не менее, чем соседи, полноправные жители дома.       Я стала улыбаться, смеяться. Я могла свободно выражаться. Ребята стали потихоньку привыкать ко мне. Принимать меня.       Жизнь этих отроков стала для меня просто Подземной необходимостью.       Я считала их отморозками. Я была дура.       Мне стало легче».       Земфире положены были три дня в неделю, когда она подходила к тому самому подоконнику и оставляла буханку хлеба, сырок, воду и пару яблок. Теперь денег хватало.       «Рассказала про Лолу и её мать. Даже мои новые соседи прониклись этим ужасом. Даже они человечнее Лолы. Кошмар. Спасибо им».       И как-то в последние дни декабря они сидели в большой комнате на подушках при лучине: Надя укладывала свою новенькую куколку спать, Ирма, выздоровевшая, зашивала коленку на брюках, а Зензи с Земфирой говорили. У всех сегодня был выходной. Земфира потянулась, зевнула и с улыбкой промолвила.       — Эх, сегодня Рождество.       — Кто? Слуш. А как вы там Новый Год справляете? Я слышала про Фейерверки. Правильно я сказала?       — Ну, да. Обычно запускаем фейерверк, но мы не сильно справляли Новый год.       — Типа ты с семьёй?       Земфира закивала.       — А почему? Вроде праздник для всех.       — Мы немного другой праздник отмечали. Рождество. Наверно, не слышали. Двадцать пятого декабря.       Все к ней, кроме Нади, оживлённо повернулись.       — Двадцать пятого декабря – день рождения Леви.       Ирма, Аги, Савва и даже Наденька уставились на Зензи, у которой забегали глаза.       — Кого?       — А что за праздник? Рожде?       — Рождество. Спасителя человечества, не иначе.       — Чего?       — Ну, это очень огромная и большая история. Мне папа с мамой это всё рассказывали, рассказывали, а я… уже всё забыла. В общем, родился человек, который спасёт весь мир.       Обстановка стала удивительно уютной. Дети, приземлившись в разных уголках комнаты, что вся отливала тёплым медно-золотым светом лучины, внимательно слушали рассказ девочки Земфиры.       — Спасёт? Когда?       Их тёмные головы озарило светом, но не от почти догоревшей лучины, а будто от невидимого света невиданного огня.       — Нет, нет, он уже спас. И до сих пор спасает.       Их лица во тьме снова потускнели. Ирма опустила полуслепые глазки, Савва вновь стал что-то выцарапывать своим перочинным ножичком по краю какого-то ящика. Земфира узнала это маленькое разочарование, ей стало грустно: так было неприятно разочаровывать людей – детей. Одна Наденька не переменилась в лице. Она продолжила слушать чудесный рассказ. И Земфира увидела смысл дальше продолжать. Она вздохнула.       — Он родился, ходил по земле: помогал людям; лечил их, кормил, поил, учил жить по совести.       — По совести?       — Да. Чтобы не убивали, не крали, не обижали никого.       — Ха. Эти вещи все знают. Думаешь, мы не знаем? Просто так не прожить. Сдохнешь ведь.       — Ну… скажем, вот ударил тебя по щеке тот, кого ты ненавидишь. Что ты сделаешь?       — Бред. Ударю в ответ, да так отвешу, что голова отлетит! Не найдёт!       — А вот он учил, что нужно подставить другую щеку.       Аги покосился на рассказчицу с непониманием. Опешили все домочадцы. Одна Наденька только была невозмутима.       — Что ж ты мелишь. Вы слышали это?       Все слышали. Но и все молчали. Земфира знала, что Аги с остальными не поймут. Да что там Аги: никто в стенах не смог бы осознать, что в ответ на унижение нужно будет предложить ещё раз себя унизить. Земфира, будучи Рошель этого когда-то не поняла. Она опустила глаза. Зачем продолжать?       — А что было дальше?       Хрупкий, нежный голосочек просыпался над головами всех сидящих, лежащих.       Наденька желала продолжения рассказа.       Земфира подняла глаза и устремила их в сторону Надджи. Так тепло сделалось.       — Он помогал людям, бедным и богатым: ему было всё равно, какой человек перед ним. И за ним пошли люди. Много людей, и верные самые стали его учениками. И так они ходили по земле, а позже он был схвачен и убит. Я в это не верила, когда ещё жила с родителями. Да и никто в это не верит. Но сейчас… я… Эта вера. Я отчего-то верю, что Спаситель рождался и спас нас, и был убит. И что он спасёт меня, нас. Покажется вам, наверное, это бредом, но меня это бесконечно успокаивает где-то внутри, только не смейтесь надо мной. И вот, день рождение его и назвали Рождеством. И мы его с семьёй праздновали. Так, про какого там Ль… забыла имя мальчика, про которого сказала ты, Зензи? Кто он?       — Тц… он уже давно не мальчик вовсе. Да, забудь.       Когда Земфира рассказывала, она смогла мельком взглянуть на Зензи. Она слушала её, отведя взгляд и смотря в пустоту. Она не перебивала, молчала, слушала её до самого конца. Она единственная не задавала вопросов, просто слушала. Но вот она была грустная, поникшая во тьме и при свете огонька. Её курносый нос резал свет. Аги усмехался и рассказу и при взгляде на задумчивую Зензи, и вмешался.       — Да Леви его зовут. Зензька дура его любила.       — Пасть закрой, не люблю его больше. Язык свой оторви, паскуда. Зимка, не слушай его, — Зензи резко встрепенувшись, протараторила это.       Земфира тоже не осталась в стороне.       — А он что, тоже родился двадцать пятого числа?       Зензи закусила губу и покраснела. Короткое «Ага» было ей брошено хмуро.       — Она за ним бегала. А он её в упор не замечал. А там такой шпендик, мне в грудь упирался. Но крутой тип был, банду со старшаками держал. Гроза молодых и не очень. Был. Здоровых таких кабанов валил. Помнишь, мелкий, как он Туза чрез бедро кинул? Или ты тогда совсем мелкий был? — Аги обратился к Савве, который сказал, что прекрасно помнит, — Мы всё хотели, чтоб он нас к себе взял. Но он, что нас, что Зензьку-дуру, в упор не замечал. Но вот только она одна надежды не теряла. Дура ведь потому что.       Савва и Аги залились хрипозным смехом. Зензи, которая по прогнозам Земфиры, должна была накинуться на Аги с когтями и начать драться, этого не сделала: она повернула голову и засмотрелась на тёмный потолок.       — Зачем ты так? — вступилась Ирма.       — Эх. Правильно Чага говорил: Бабы дуры. Пойдём отсюда, Саввка.       Саввка подкинул ножик, который, перевернувшись, вновь оказался рукоятью в кулаке мальчонки, и тот, довольный, встал и пошёл за братом. Дверь со скрипом захлопнулась.       Зензи сидела, также отвернувшись. Ирма вздохнула. «Всегда настроение убьют», — проговорила она тихо, — Зензи, расскажи уже про своего возлюбленного».       Зензи развернулась обратно. И ведь не плакала же. Ещё бы она заплакала. Она шмыгнула по привычке, сглотнула, и её хриплый женский голос разлился в отроческой девчоночьей горечи.       — Был тут такой парень. Его имя Леви. Ну, ты поняла.       Он правда был самым лучшим здесь. Мы встретились впервые давно, мне было одиннадцать что ли. Саввы с нами тогда ещё не было, а Ирма ещё по помойкам лазила и объедки собирала (Ирма опустила лицо от стыда, но даже не посмела дерзить Зензи). Мы только-только тогда просекли, чо надо в банде какой-нибудь состоять, чтоб жить нормально. И тут вопли: Приезжает шёлковый торгаш к нам, в Подполье! Мы быстренько сгреблись с Агидиусом, выстроили коварный план и пошли на грабёж. Ух, неопытные мы были шкеты! Ай, в общем, не получилось у нас ничего. У мужика этого толстого ещё четыре таких же – охраны! Аги – бить, тот кровью харкался, меня тоже мутузят. Весь район на уши поднялся. Думали: не поминайте лихом. Так тут и наш собственный Спаситель пожаловал. Он с другом нас выручил, спас.       Я глаза открываю – а я уже не в том районе. Голову поднимаю: болит, зараза. А передо мной Он. И вот… втюрилась.       Он нравился девкам тут. Правду говорю. Ни одна я такая дура была. Девчата с трёх семёрок стелились перед ним, а он раз! Нос задерёт и идёт от них.       (Ирма начала протестовать таким показаниям. Мол, ну не такой он был).        — Ладно, ладно. Да, не такой был. Он со всеми нормально разговаривал. Ко всем относился ровно! Да, не великан. А оно надо? Чуть выше тебя что ли.       — Чуть выше меня? Что это за первый парень такой? А лет сколько?       — Да, никак, двадцать третий год ему идёт.       Земфира заулыбалась.       — Что ж ты клыки свои кажешь, Зимка? Что ж ты по внешности судишь? Все вы там такие, небось выбор то немаленький, парней. Конечно, вашим было, куда кость растить, а тут раз, два и в потолок кочерыжкой врезался. Это у нас один на всех, да какой придётся. По внешности судишь. Да знаешь, какой он хороший был. Его все уважали. У нас на каждого свои клички раздают: косой, кривой, жирный. Стало быть, и его мальцом звать должны. Ан нет. Нет. Все по имени звали. Потому что человек золотой. Только девки с трёх семёрок то и подшучивали, да их и не слушал никто: стало быть, они шлюхи. Ничтожества. Так только Леви их не унижал, не смотрел с презрением. Он к ним как к любым другим, в то время, как другие к ним как к мандавошкам. Да он к ним даже лучше. Вот так. Говорю, золотой.       У него все хотели работать. Перспектива большая. С червонцем не надурили бы, не обидели. У них у самых первых манёворки появились. Всем, кто на них работал, было, что жрать на ближайший месяц, было, где жить. Они не жили в заброшке старого трубочиста. Они на свои деньги комнату могли снять.       На наших взглянешь, на любых других: грязные чумазики. Дети. А на него глянешь – всегда на марафете. Глаз не коли.       Мы пытались с ними тасоваться. Но мы, кто мы? Недорослики. У них какая гуляночка – не пустят. «Валите» – и все тут.       Один раз удалось заговорить. Как-то мне барыга бровь рассёк. Ой, кровища, будто с глаза лилась. И они опять мимо проходили. Барыге его друзья настучали по башке. А я, знаешь что? Мне как-то девчонка одна из семёрок рассказала (она читать умеет), что прочитала в книжке, как в нужный момент паренька удержать, и парень тебя собственными руками в дом тащит. Короче, она рассказала, что надо в обморок упасть. Ну, а я чё? Прикинулась, что в обмороке. Никак, моё самое времечко счастливое: он меня нёс сам до их квартиры. Я чувствовала, как он дышит, Зимка, прямо надо мной. И я, вот вся беспомощная такая. Вот хрупкая, лежу. И он на своих руках…       Глаза открываю: у них. Так чисто, ай-ай-ай. Они все над моей душой стоят и глазами хлопают. Столько внимания ко мне одной. Встаю, а он сидит за столом. Не глядит на меня. Нож свой проклятый трёт. Все разошлись кто куда. И мы вдвоём остались. Я будто в рай попала. Думала: а, может, я не притворялась? Может, правда сдохла?       Он спросил, нормально ли я себя чувствую. Я сказала, нет, что, мол, плохо, голова вся кругом идёт, гудит всё. Я так раскраснелась вся, как лиловый помидор. Он посмотрел на меня: взгляд у него такой… как сказать… холодный… железный. Я аж задрожала. Казалось, видит, вру.       Он сказал, что меня прям сейчас до дома доведут. Ну, я в край огорчилась, аж обидно стало, я встала, пошла к выходу, а он ещё в спину сказал, чтоб больше обмороки не «симулировала». Как щас это противное слово запомнила.       Вот такой он хитрюга. Но я подумала, раз тащил меня, раз тратил время, значит, может, понравилась?       Ага, закатала губу.       Появилась около него рыжая чувырла, сама не поняла, как так вышло. Более прыткая оказалась, дрянь. Так у этой козы драной ещё и имя было козлячее – Изабель.       Я с того разу имя это не переваривала. И себя дурила с тем, что никогда это имя не любила.       И до сих пор не понимаю, почему она, а не я. Ей на вид-то лет четырнадцать было. Навела справочки, так сказать (был у нас свояк у них), так ей шестнадцать оказалось. На четыре года-то старше меня тогда. И до сих не пойму: парни всегда подбирают для себя шваль придорожную. Ну, не то, чтобы я удалая с поверхности, но я хотя-бы до этого милостыню не клянчила, по помойкам не лазила. А эта…       Вся такая миленький котёнок. Ободрыш такой, наивная, тупая, ребёнок-ребёнок. И её оставили. И не где-то там, среди балбесов: она приближённая была! С ними жила! И вот так они вместе везде шарахались: Фарлан (чувак, до Леви шайку организовывал), Леви и рыжая бестия. Ненавижу.       Он меня с её приходом вообще замечать перестал. А она глазки свои вылупит и будто ничего не понимает. Хлебушек жуёт, марки считает, а он её по головке гладит! Кошмар.       — А посмотреть можно на него?       Зензи в миг пригорюнилась. Ирма вздохнула.       — Беда, Зимка, случилась. Два года как его нету.       — То есть, нету? Умер что ли?       — Ты что? Сплюнь! Нет. О его подвигах давно прознавала Полиция. Они целыми отрядами его ловили, да всё никак выловить не могли. А тут… смогли.       Зензи перестала рассказывать, и только вздыхать, вздыхать.       — Спозаранку, — продолжила за Зензи Ирма, — мы узнали, что у них что-то неладное сотворилось. Прибежали к нашему свояку, а он так и так говорит: Леви, друга его и рыжую подружку повязали. Ещё до этого Яна забрали, забрали лечить ноги наверх в больницу. Все ихние стоят, чуть ли не плачут. Их можно было понять: ребята, как сказал свояк, «безынициативные», собрать не кому, да ещё и трусливые.       Зензи ещё раз вздохнула, смотря на раскарябанную перочинным ножиком Саввы поверхность ящика.       — Вот не знаю, правда – нет, — добавила Ирма, — а кто-то говорил…       — Не, Ирма, чушь собачья.       — А вдруг нет? В общем, говорят, что забирала их наверх не Полиция, а Разведка. В этом доводе было что-то такое жуткое, что Земфира сглотнула.       — Разведка? Разведка наверху вообще – понятие мутное…       — Думаешь у нас не мутнее? Да мутней вашего. Мы их тут боимся. Змеи эти спускаются к нам каждый год и забирают наших парней. И мы их более не видим.       — Ну, это понятное дело. Их развозят по частям, гражданство им делают, — сообщила Земфира.       — Что, в натуре? Блин, а девчонок берут? Я тогда тоже хочу!       — Ага, а ты дослушай. Они вместе с гражданством тебя на разведчика подписывают, и хочешь ты – не хочешь, только начинается экспедиция за стены, где всё усыпано этими людоедами, ты – призывник.       Ирма аж за грудь схватилась, а Зензи смотрела так пристально в рот Земфире.       — Так вот они что.       — Вот мракобесы.       — Вот поэтому я из кадетского корпуса побежала. В Полиции и Гарнизоне я – член семьи врагов народа, в чёрном списке, а Разведка – смерть в голом виде. Ещё и в изощрённом таком…       — Так это что получается, Леви погиб, скорее всего? — Ирма отвела глаза. Наступило молчание.       — Да сплетни это про Разведку. Мы точно не знаем. В тюряге они, и все тут. Три девушки сидели на тряпье. Лучинка уж тлеет.       — А ведь уже второй год идёт, — Зензи обвила руками колени.       И теперь взаправду пригрелась у лучинки грустная тишь. Только Надджа дышала слышно: со свистом, с придыханием. Зензи тоже шмыгала, уткнувшись носом в коленку.       Ирма укололась. Земфиру захватили печали.       «Леви       Шели       Собачьи имена»