Земфира

Дожди косые бьются оземь, Стараются пробить дыру Сквозь ту могильную плиту, Пройти туда, куда не просят. Где тухнет похоть и разврат, Где смотришь вверх – конгломерат Камней, что кроет собой небо. Конгломератовое небо Бордель собою укрывает, Девиц борделя охраняет, Чтоб не сбежали никуда. А гнили в похоти-разврате в нескончаемой плеяде. Томились в логове стыда. И год чрез два Младые души Сойдут с их тел Как шкура ужей, И ввысь взлетят, но стукнутся в отчаянье О проклятый конгломерат.

      Вот он, Подземный кислый март. Всё больше кашляющих по дороге. Оживились коты. Тени хвостов мелькали на заборах. Воробьи, которые залетали в зимнюю стужу, начали выскакивать обратно.       У «Трёх Семёрок» много курили, и табачный дым уже заявлял о себе у самого порога в заведение. Зензи предупредила: это бордель.       Ирма даже не захотела совать нос в 777. Она с радостью осталась дома, вызвалась сидеть с Наденькой, которой плошало.       Земфира спрашивали всё: а пустят их. А точно? Зензи даже не отвечала. Конечно, пустят. Курящие, хохочущие, хрипящие, с блаженной усмешкой проводили до самой двери, что со скрипом отворилась.       Семёрки стоят в закаулках, где-то в четырёх перекрещённых меж собой улочек, в пяти проулках одновременно. Это место сложно найти людям, в чьих интересах прикрывать такие предпринимательские конторы.       777 – многозначный тупик Подземного города, гвоздь и опухоль.       Всё красным красно. И откуда столько красной тряпки, навешанной на стены. Или, Земфире чудилось, бордель заклеймили литры фуксина. Да нет, это растянутые кишки предрассудков.       Проклятый смог. Смог из табака и яблочного спирта. Нечем дышать. Картинку в глазах замазали лаком когда-то двести лет назад.       Мутные фигуры в табачном тумане плясали, размахивали руками. И огромный крик, похожий на тот самый дьявольский конгломерат, был слит из гогота, писка, рёва и стона. Музыка борделя – стучащие друг о друга деревянные кружки, и изредка стеклянные рюмки, стук каблуков и ботинок, хлопки и шлепки. Дикая музыка поклонения богам; порок.       Атаковал стук и грохот с потолков. Рюмки за барной стойкой подпрыгивали. Шелест карт.       Это минотавры танцуют, дерутся, играют в карты и пьют. Только тело от человека. Обрюзгшие ляжки, небритые морды, блестящий жир волос, вонь закуски, перегара. Будто и ни бывало яблочного дурмана.       Зажимаются. От шлепков тряслись бёдра. Лиловый синяк. На рюмках – помада, да будто свекольный сок.       Час, два. Зензи?       Зензи вернулась спустя два часа. Вся румяная, потная, наливная. Весёлая.       Поднялись по лестнице. Тише.       Ах, Ох.       Дверь, крайняя отворилась. Вышла девушка, наконец-то молодая. Это можно было понять по плотно обтянутой упругой коже.       В комнате пахнет неприлично. Какой-то смесью туалетных водичек, по́том слегка. И ничего не выветрить.       Через прозрачные навешанные кое-где пышными рюшами красные тряпки виднеются обшарпанные стены, а где-то просто – голое сгнившее дерево.       Слово голый здесь очень родное. Девушки, милые, молоденькие, обсыпаны и обляпаны дешёвой пудрой и помадой, да так пёстро, что будто это мим рисует свои шизоидные картины. На всех бокалах с брагой, которые они достали из своих пыльных ящиков, отпечатались следы от красной помады.       — Вы где бокалы взяли? Вам ими расплатились?       Одна из них сдула с плевком свой табачный кислород, что теплился во рту всё это время, на упавшую на нос прядь, которая подлетела вверх и скрылась у уха.       — Хозяин в этот раз накатил и добрый оказался. Подарил нам сдуру-спьяну целый набор этих бокалов, сказал, благодарность за усердный труд, — они все расхрипелись в подсевшем девчоночьем хохоте, — а на следующее утро ходил, орал, где его бокалы, которые он какой-то бабе на рождение хотел вручить. Ну мы сказали, что никаких бокалов в помине не видели, — одна из девчонок смачно усмехнулась, — ну, вот так и теперь с ними, с бокальчиками, живём душа в душу. Чувствуем себя с ними в руках очень важными мадам, — снова мило заржали, — ну, за встречу, да за знакомство! Ты у нас, стерва, уже месяц не была. Где пропадала, падаль?       Зензи отпила от бокала.       — Да, бабка нынче вообще не ходила. Каждый день без выходных у неё батрачить приходилось. Странная такая: она ж не ходит вроде, а как не приду – бардачельник невыносимый.       — А что щас с ней? Сдохла что ли?       — Ага, померла, — Зензи глотает брагу, — с неделю как. Я прихожу: дрыхнет. Подхожу: лежит себе там тушей. В общем, я её первая мёртвой увидела. Соседке там сказала её. Перед этим дома, конечно, пошарила: все её закрома обчистила и свалила. А что ей? Ей они, по сути, и на хер не надо. А мне надо.       — Во-о-от, хлёбнём за то, что надо!       — Давай, милые…       Записки Земфиры:       «И выпили, и со мной все познакомились. Они неплохие».       Когда все подпили, то начались душевные беседы.       — Что? Вестей про Леви нет? А то мы с этой норы всё никак вылезти не можем. Вот зимушка выдалась: что ни день, то аврал. У нас даже девчонка обрюхатилась… кошмарище.       — Дина, да?       — Она.       — Врагу не пожелаешь.       — Вот-вот.       Они с тяжёлым молчанием ещё отпили.       — Так что там с Леви?       Зензи схватилась за лоб.       — А что с ним? Самой бы знать. Ни весточки.       — Ну дела-а. А мы-то его не трогали, тебе оставляли. Чтоб ты вот так просрала парня. Чахнет, наверно, в темницах. Хреново, наверное.       — Ой, хватит.       Добили бражку.       Прошло какое-то время, и они открыли вторую бутылку. Выхлестали половину третьей. Одна из девчонок поднялась на четвереньки за пузырьком со спиртом, но её остановили. В глазах у них уже поплыло. Девочки стали собирать всё подряд.

«Вы знаете? У нас есть одна жуткая комната. Там умерла наша кол-л-л-лэга. Давным-давно с ребёнком на руках. Эту комнату даже не белят, не убирают. Кошмары. Трудно там. Тяжело».

      Они пришли в следующую субботу.       И чёрт надоумил туда заглянуть.       <i>Записки Земфиры:       «Это были жуткие четыре стены в моей жизни. Эта трупная аура меня не покидала ещё долго. Здесь ничего не тронули, только содрали с развалившейся кровати постель. Пауки пытались скрасить комнату своими полотнищами, а пыль, нескончаемая, летящая, лежащая ворсом, хотела быть навязчивым украшением.       Когда мне сказали про ребёнка, который жил и находился тут, душа       Заболела! За всё и всех!       Кошмар».       — Ребёнок? Да, ребёнка никто не нашёл. Как сквозь землю провалился. А это даже смешно. И куда ниже.       Самый злосчастный вертеп.

А так пускай девица пляшет Ночные танцы до утра, вернее, пусть до самой смерти. Девица бесам отдана. Её призрел сам Сатана В таверне семь-семь-семь. Конгломератовое небо Сатаний слуг И ада друг, Ведь он своим могучим телом Собрал все души Подземелья.