Граттаж
9 апреля 2020 г., 21:42
Примечания:
Всем здравствуйте!
Я описала бы тысячу мелочей, но, кажется, глава и сейчас не в самом приятном размере для чтения. Мне жаль, что я такой лох и не могу писать чётче! Мне жаль! Прошу, те, кто заинтересованы в истории, делите часть на дни.
И я спешу оправдать и, может, успокоить: эта часть не одна огромная история! Это сюжетный сборник! Половина текста занимают абзацы на диалоги и реплики, различные приколдесы и проч. и проч.
Спасибо вам!
Апрель.
Весна — прекрасное время года. Но только не здесь. Земфире показались две стороны весны: первая расцветающая, тающая — навеянная романтикой: красивая. Вторая — самая мерзотная из всех времён года.
Она только сейчас поняла, почему. Вся гниль, когда-то замёрзшая, а сейчас набухшая от тающего снега, расползается по склизкой земле и утекает в Подземелье.
Вся вода, когда-то бывшая снегом, пропитанная помоями поверхности, стекается по водостоку вниз, вниз, вниз.
Этот мерзкий смрад. По этому запаху подземные жители распознают весну и рекут весной.
Этот кошмар перемешивается с зеленоватым оттенком кожи всех обитающих здесь. Особенно зеленоватые дети. Вечно простуженные.
Земфира осознала всю несправедливость мира, находясь здесь. Земфира поняла, почему жители Подземного Города особенно озлобленные: как можно быть не озлобленным, когда тебе достаются лишь последствия весны.
Она сидела на крыльце, на заднем дворе старого дома трубочиста. Мысли её были грустны и унылы. Огромная помойная крыса пробежала по земле рядом.
Эту жизнь её придётся выцарапывать по намыленному холсту.
Надежда сидела рядом: вот сооружённый для неё стол из двух ящиков и досок, вот табурет, и она рисует, уткнувшись носом в листочек из тетрадки Земфиры. Земфира сидит рядом: никого в гостиной не было. Да и в доме были только Земфира с Надей, да Ирма, которая копошилась наверху.
Земфира погрязла в воспоминаниях, в раздумьях. Оказывается, она до сих пор приходила в себя после того, как у прохода в этот тоннель её бросил Кенни.
Дефект Земфиры — крайняя заторможенность. Она до сих пор не понимала, что живёт и отныне будет жить под Землёй.
Э-э-эх! У-у-ух!
— Я тоже хочу покачаться, — где-то с краю сказала младшая сестра.
Э-э-эх! Выпадешь!
— Не выпаду!
Выпадешь! Э-эй-ох!
Солнце спряталось под облаками, и шелестели от ветерка зелёные листочки тополей и яблонь.
Её сливочное платье взлетало. Кудри раздувало от ветра качели.
— Роже! Я хочу покачаться!
ВЫ-ПА-ДЕШЬ!
Они в палисаднике, у самого берега маленькой речушки, куда окунула свои косы ракита. Родители там, в доме.
— Я расскажу, что ты мне не давала качаться!
А-А-АХ!
Рогнед кричала громче, чтоб её не слышать. А спустя минуты три спрыгнула. Младшая Сестра побежала к качели, чтоб сестра не успела забрать, взобралась на сидушку, на которой стояли ноги Рогнеды. Но Рогнед побежала к далёкой горбатой раките и пропела:
Ах, мой тёплый летний Свет, Нежный свет!
Младшая Сестра спрыгнула с качели. — Стой! И я! Для сестёр петь песни — святое дело. Голос Рогнед был эталонным. Летящий, воздушный и твёрдый в то же время голос вплетался в палисадник. И яблоньки перестали шелестеть.Ах, мой тёплый летний Свет, Нежный свет, Скоро встречу смерть Сладкую смерть.
— Что это, З’емфира? Земфирины короткие волосы колыхнулись. Она даже смутилась. — Это ты поёшь? Земфира задрожала. Она еле кивнула, обливаясь слезами где-то там, там. — Спой ещё. Земфира помолчала. Надя смотрела на неё, и, подумав, что услышана не была, продолжила рисовать. Но Земфира вздохнула и разомкнула сухие губы.Ах, мой летний Свет Августа, Про бубёну голову Гибель плачет с голоду. Ах, мой вешний Свет Мая. Всё я не могу понять, Что скрывает твоя гладь Синих глаз. Наверху прекратился шорох. Ах, мой зимний Свет Декабря. Ни луны, ни солнца нет Ах, сапфира яркий Свет… Ни луны, ни солнца нет. Вечен будет мой обет. Ты бессмертен, а я смерть, Ах, мой грозный снежный Свет, Обниму.
Ирма выглянула из проёма. Земфира опешила, не успев отойти от картинок. — Вот красиво как! Я наверху услышала. Зимка! Ты как красиво поёшь! Земфира засмущалась. — А чо песня-то грустная такая. Спей ещё. И с того дня Земфира пела. «Да-да! Я слышала! Поёт ух! Спей! Земфира смотрела на их лица. Они были злые, уставшие. Ждали, что она споёт. — Только не пей ту, грустную. Она, откашлявшись, начала...***
То ли ветер шумит, то ли птица Надо мной взмахнула крылом. Только пёрышко в небе кружится Над давно опустевшим гнездом…
Записки Земфиры: «Вот они обомлели… Спой ещё, спой, спой, говорят мне чуть ли не каждый день. Мне приятно, конечно. Только песен я знаю немного».***
«Мне немного стыдно за то, что мы воруем. Как-то думала, небо не видит, значит, не узнает о том, что творю. А оно будто сквозь камень, сквозь землю на меня смотрит. Воруем одежду, лук, горох, яблоки, семечки, гречку. Кое-как отговорила Зензи поить Наденьку молоком. Её от него рвёт, сыпь. Видать, непереносимость. Зензи долго упиралась: говорит, для костей полезно. Наденьке плохо. Я смотреть не могу». Надя с Земфирой часто сидели на заднем дворе. Трава в маленькой ограде не росла, лишь твёрдый серый камень. Протягивалась через ограду провисшая верёвка для одежды. Темно, что зашёл в дом, что вышел. Земфира взлянула на Надю: она сидела на крыльце и просто куда-то смотрела. Надя так любит перебирать что-то в руках, царапать кусочком уголька кружочки, ковыряться в крупе. Вот бы ей маленькую песочницу вон в том углу… Это был конец марта. Земфира научилась ходить по городу: заныкала безопасные улицы и проулки, короткие пути, все собачьи логова, научилась смотреть вверх, не чтоб любоваться небом, а чтоб на тебя не капнула канализационная вода. Привыкла к помойному запаху, от которого не шла кругом голова, как в первое время. Привыкла, что он грязной сырости её коротенькие волосики вьются и быстро засаливаются. Она привыкла ходить в буром стоячем пальто. Привыкла жить в этом доме старого трубочиста. Привыкла к говору этих Подземных людей. Но с такой жизнью не свыклась. Начала курить. Зензи научила. «Мы стояли в каменной заброшке: часто там бывали. Зензи как всегда; одну сигаретку, следом другую. Лёгкие у неё, наверное, самокрутом свернулись. Хрипит, кашляет, а всё равно выкуривает по три сигареты за раз. «У меня привычка», — говорит. Она предложила мне закурить, пригубить, попробовать. Я подумала, что до такого, как у Зензи, точно не дойду, и решилась. Голова пошла кругом. Зензи ловила меня на крыше дома. Чуть не выпала». Через пол месяца после этого случая Земфира усиленно и изощрённо закурила. Земфира спала с Ирмой. Та всегда мирно сопела, у бедняжки был вечно забит нос, раз в месяцок по расписанию лихорадило, колотило как сумасшедшую. Во сне она бесконечно шепталась, бурчала, по чеканке говорила. Земфира уставала от этого. Зензи спала в коморке рядом с комнатой Нади, хотя её кровать стояла в комнате девочек, заваленная каким-то барахлом.Пройдёт печаль, растает горюшко, Не плачь, душа, нам не впервой. Лети легко, как птичье пёрышко Лети домой! Лети домой…
Зензи опять припёрлась поздно, пьяная, разгремелась: искала на кухне кружку. То, что пришла Зензи, можно было понять по звону монет, ударившихся о стол: Зензи вытаскивала из груди марки, кидала на стол и сверху присыпала горстью монет. Земфира несколько раз уже наблюдала эту картину: глаза Зензи засыпали, а руки вытаскивали нервно из кофты деньги, и они гремели о стол. Тут она совсем на ногах не стояла. Держась за всё, что на пути, она дошла до ступа, и, громко с него упав, заснула на полу. Тогда встала на шум Ирма, будто репетировала, и спустилась со второго этажа. Дом трубочиста был сотворён будто из сена. Слышно было непременно каждый шорох. Но тут второй раз, и подозрительно тихо. Вполне здраво открылась дверь, топнули пару раз ботинки, даже снялись с ног. Совсем негромкий, но нервозный топот, и, вот, звон монет. Ирма даже не проснулась, а, открывши рот, продолжала сопеть. Земфира решила спуститься. Подозрительно. Но то была Зензи, вполне трезвая, она ела сегодняшнюю похлёбку, уткнувшись в тарелку. Ложка быстро отстукивала. Земфира села на табурет сбоку. На вопрос, куда уходит Зензи по вечерам, Ирма отводила глаза и молчала. Но Земфира не дура. Ей хотелось подтвердить свои догадки, откуда Зензи приносит деньги. Зензи громко ела, чавкая, швыркая, стуча ложкой по тарелке, стуча по ложке зубами. Она не перестала есть, видя, что села Земфира. — Привет. Зензи молча ела. —Слушай, а ты, вот, уходишь. Деньги, вот. Мы живём вместе, деньги у нас общие… — У нас общих денег нет. Мы у тебя ничего не отбираем, ты сама даёшь, когда хочешь, и все так. Всё, что у тебя в кармане — твоё. А я захотела — дала всем своё. Другое дело, будет ли кто-то тут жить, если не захочет чем-то поделиться. Она холодно и твёрдо отчеканила это, всё это время смотря в тарелку, и прерывалась, принимая ртом похлёбку. — Раз так, то мне просто хочется знать: Зензи, а откуда они? — Кто, — Зензи громко высосала из ложки юшку, и злобно спросила, — они? — Деньги, Зензи. Зензи вздохнула. — Это из них, да? — Из кого? — ложка Зензи доскребала суп. — Да из Семёрок этих проклятых, Зензи. Ты ведь туда ходишь? Зензи доела. Отломила хлеб, смяла в руке и заглотила, прожевала. — Не поняла. Ты меня осудить хочешь? — подвинула она к себе холодный, заветренный чай. Земфира цыкнула. — Человек, живущий здесь, вряд ли что-то такое осудит. — Это да. Зензи схватила лежащий на столе сухарь, засохшую корку, и принялась её грызть, запивая чаем. — Просто вижу, что тебе плохо. А кому будет в радость туда ходить на работу? Я бы… — А с чего ты взяла, что мне плохо? — Зензи смела крошки, встала, схватила сумочку со стола и ушла наверх.Завывает метель свою песню Над простором уснувших полей Или слышится крик поднебесья Улетающих вдаль журавлей.
Надя не выходила за пределы дома. Совершенно. Она вставала, Зензи тёрла её жёлтые зубы зубным порошком. Она ела (воду из овощной похлёбки), затем отправлялась на коврик около камина. Она рисовала мелком, кусочком угля, чесала куклу, затем клала головку на бок камина и смотрела своими болезненными глазками на всё вокруг, такое надоевшее за несколько лет. Ирма, Зензи и мальчишки ушли на праздник где-то на окраине городка: их позвали знакомые. Земфира осталась с Надеждой. Дома было тихо, лишь кошки орали за окном. Лаяли собаки. На чердаке шуршали мыши. Надя своими костлявыми пальчиками водила по стене, отвернувшись от Земфиры. Она могла делать это очень долго. Земфира вздыхала, смотря на её головку, которая не вертелась как угорелая туда-сюда, как у всех детей в шесть лет, а лишь еле поддерживалась хилой, тонкой шеей. Надя покашливала, хрипела. В конце концов, она опёрлась головкой на камин, затем совсем к нему прижалась и покашливала, покашливала, смотря в голую стену, изрисованную кругами… Ни цветочков, ни деревец не было среди рисунков Нади. Господи, как Земфире надоело сравнивать Надю с детьми, выращенными под лучами Солнца. Земфире было больно. И вдруг пришла идея. Она встала и поднялась наверх по хлипким лесенкам, схватила свой плащ: в ней было два талера. Она, обрадованная, спустилась. Надюша сидела в том же положении. — Надюша. Она медленно повернулась. — Давай сходим, погуляем. Надя посмотрела на Земфиру непонимающими глазами. — Давай сходим в город. М, Купим что-нибудь. Надины глаза заполнились тихим удивлением. Она не могла понять, вставать ей со своего коврика или нет. Земфира поняла, что нужно подойти, и когда она подошла, Надя встала, смотря ей в глаза, схватила своими маленькими ручками её локти и пошла наверх. Собираться. «Мы долго не могли найти Наде какой-нибудь тёпленький плащик, и поэтому я замотала её в телогрейку на три раза. Одели на неё башмачки и отправились. Мне трудно такое писать. Когда мы вышли, глаза её были полны лёгкой тревоги и непонимания происходящего. Она даже раз спросила, а разрешила ли Зензи. Я присела к ней на корточки и сказала, что Зензи мы не скажем. Её пустые глазки через какие-то минуты кивнули. Надина голова не крутилась как ужаленная, но её глазки бегали по домам, выстроившимся в коридор для неё одной… Мы шли, шли… долго шли, потому что Надя не может идти быстро. Её ножки будто ватные. И вдруг она вскрикивает: киска! Кошечка, белая, с рыжим пятном на ухе и задней лапе, худая, облезлая, обвила сточную трубу, спрыгнула с небольшого забора и приблизилась к нам. Надюша выхватила свою руку из моей и начала гладить кошку. Кошка ластилась к её коленке. Надя хихикала. Её сухие волосики расползлись со спины вниз и тоже потянулись к кошке. «Они ей даже кошку из подворотни подобрать не могли». Надя полчаса обнимала и гладила кошку. Земфира сидела на ржавом выброшенной трубе рядом, успела отойти в сторонку и покурить. Затем залаяла собака, кошка выскочила из рук Надюши и убежала. — Пойдём, Надь. Они шли, и Надя была довольная. Они вышли в центр, к скудному городскому рынку. На нём страшная очередь. — Апельсины! Апельсины! Апельсины. Да господи, жри не хочу на поверхности. Дороговатые, но с заработка любой крестьянин мог позволить себе и своим детям экий фрукт. — Надя, ты хочешь апельсинку? — Что такое апельсинка? — тихо спросила Надя. Земфира даже не могла описать фрукт так, чтобы Наде было понятно. — Солнышки в кожуре. — Хочу. Они встали в очередь. Женщины впереди и сзади толпились, возмущались, даже кричали. Каждый новый пришедший спрашивал, кто последний. За апельсином… Нелепая ситуация для жителя поверхности. Жалкая, смешная… и страшная. Надя ничего не понимала. Почему они кричат друг на друга. Ради чего. Женщина сзади толкнула женщину впереди. Та повернулась. Голая. Непроглядная матершина прошлась по рынку. Спустя какое-то время началась драка. Вцепился в одну из них мужчина, муж, скорее, женщины, что была впереди. До этого он ждал её с собутыльником на лестнице какой-то лавки. И вот за женщину впереди вступилась её подруга. Заорали их дети. Вцепились рядом стоящие. Поднялся визг. Земфира увела Надю в сторону, чтоб не задело. Этот агрессивный клубок заносило из стороны в сторону, пока они не свернули столы с товаром. — З’емфира. Это эти — апельсинки? Надюшкин палец указал десятки попадавших на землю огненно-оранжевых шариков, тут же растоптанных. Все, не только те, кто стоял в очереди, а кто просто шёл мимо, подорвался их поднимать, как по сигналу. Люди в очереди начали спотыкаться. Муж и жена, торговавшие апельсинами, загорелые купцы с поверхности, раскрыли свои рты от такого дикарства. Они даже не принялись поднимать дорогие апельсины, которые, судя по всему, ели с кожурой сразу, как только подняли с пола. Кпавшие на землю люди пихали шарики в карманы, подолы, набивали ими рубахи. Сок опрыскивал землю, попадал в глаза тем, кто валялся на земле, и они плакали и ругались. И вдруг к ногам Нади подкатились целых четыре апельсинки. Земфира, увидев их, быстренько подняла. Надя сделала то же. Они сунули их в сумку Земфире и поспешили уйти. Они шли быстро, подальше от хаоса, пропитанного едким экзотическим апельсиновым соком. «Потом мы вернулись. Надя впервые попробовала апельсин. Съела один на одном дыхании, и затем её коготки потянулись, чтобы оторвать кожуру со второго. Так довольно и с обожанием поглощающую что-то Надю я вижу впервые. Она улыбалась мне, и знаешь что, тот, кому я пишу всё это? Именно в этом момент я испытала неимоверное счастье. Я будто нужна этому миру Господи Не передать» Капли сточной воды падали на землю с потолочного камня. Никогда Земфира не забудет: Надины щёки, все в апельсиновом соке и её восторженные слова: Солнышки в кожуре! Апрель. Стояла духота. Агидиус стоял у котелка. Взъерошенный, потный, пришедший только под утро. — Умойся хоть. Чумазый, — Зензи прошла мимо него с полотенцем на плече. Аги хлестал воду из ковша. Допив, вытер губы кулаком. — Всё, Зензи. Самое оно для манёворок. — Эх… сколько с ними париться. Зензи села за стол, собираясь выпить чаю. — Почисти их, а. Расселась, курица. Денег нет, щас только с манёворок можно воровать. — Балакаешь так, будто один деньги в дом приносишь. — Что мне швалюга с твоих блядок? — Вот мы как заговорили, надо же. Помнишь, как ногу сломал. Что-то ты, скотина проклятая, на «мою шваль с блядок» жил не тужил месяц. И не только ты жил. — Эх, вот тебе и баба называется, едрить в твоё дышло… — А ты, я гляну, не херовый мужик нашёлся. Чо то ты тут здраво раскомандовался. Труженик тыла! Один тут нагибаешься… — Я то, как раз, и не нагибаюсь. — Утырок! Что ты там ляпнул! Дом трубочиста был неуютен, особенно кухня. Земфира предпочитала не есть в ней, не есть в ней ничего. Земфира вот уже несколько месяцев питалась Святым духом. В гостиной было разбитое вытянутое зеркало, подпираемое камином с другого его боку. Земфира всматривалась сквозь пыльный слой: как она, бедная, исхудала. Земфира не замечала, как таяла на глазах. — Чё не жрёшь? — Зензи вышла из кухни, где потчевали все, и зашла в большую комнату. Земфира с Надей сидели на ковре. Зенз облокотилась на проём с кружкой в руке, — Ирма сама щи готовила. Земфира взглянула на неё своими большими жалостливыми глазами. — Брезгуешь? Зензи допила и ушла, виляя бёдрами. Зензи ходит, виляя бёдрами в 777 и когда находится в позиции победителя в взаимодействии с кем-то. А так, во всём остальном она вынужденное мужеподобное существо, хабалка. С Надджей, несмотря на безумную любовь к ней, она была недоматерью, пересестрой-тираном. Она и вправду любила её невозможно безумно. Она могла насильно поить её молоком, зная, что это не закончится хорошим. Она могла заставить с криками, которые контролировать не могла, бегать, прыгать, играть, будто убеждать себя в том, что с Надей не так плохо. Через день она могла заставить Надю лежать дни напролёт, подчиняться суровому постельному режиму, когда горшок стоял под кроватью, и Наде нужно было обязательно помочь к нему добраться. Надя на самодурство молчала. На удивление молчала и делала всё, как захочет Зензи. Но тут она не выдержала. Зензи принесла Наде тарелку щей. Надя тоже никогда не ела всё, что готовит Ирма, Зензи… Земфира её прекрасно понимала. Но приготовить что-то самой Земфире запрещали строго. Зензи усадила Надю на лавку и принялась пихать ей в рот эти самые щи. Надя отворачивалась, закрывала рот. Зензи терпела минут десять. Затем схватила Надю за затылок и начала вдавливать ложку с щами с сомкнутый натуго рот. Слёзы из Надиных глаз покатились по щекам. Земфира одолела злоба. Она подскочила с коврика. «Я схватила Надю и оттащила от Зензи. Ложка с щами полетела на пол. Зензи встала и начала орать, я очень напугалась… кошмар».***
Середина апреля. Под землёй стало тепло. «Мы пришли на какую-то пустую площадь. Савва с Аги волочили за собой огромные мешки. В них были те самые приводы, с помощью которых можно взлетать. Когда училась в кадетке, сотню раз их видела на старших. Нас уже с ними знакомили, и я пробовала даже снимать баллоны с самих коробок. Мудрёная вещь. Чудо техники. Такого добра у нас всего-то два. Один поломанный: косит влево при полёте, как сказал Агидиус. Без ремней, без экипировки! Как на них удержать баланс, ума не приложу…» Земфира была счастлива, что за три месяца проживания и обучения в кадетском корпусе, она не смогла полетать на этих приборах. Она не хотела даже пересекаться с УПМ. Но случилось страшное, ведь Земфира — боится высоты.***
Уже неделю учусь взлетать. Как они это делают? Всё время влево заносит. Выше забора не могу. Боюсь. Разобьюсь. Старшие поддерживают, я не ожидала. Так приятно.***
Ещё не получается летать. Меня в ход не берут.***
Полетела!***
Сегодня влетела в урну с мусором. Хорошо, что никто не видел.***
Хорошо летаю! На крышу — спокойно! Спасибо ребятам. Они ведь терпели. Спасибо Хроде. Хрода. Однажды Земфира поссорилась с Агидиусом. Он сказал: от тебя толку нет. Земфира в обиде схватила свою красную сумку и ушла. Зензи с Аги и Саввой улыбались вслед. «Я иду по незнакомым переулкам и думаю: сейчас меня съедят собаки, изобьют до смерти местные гады, и они пожалеют, что обидели меня, смеялись вслед. И так я прошла по тёмным улицам ооколо двух часов». — Куда направляемся? Земфира резко повернулась. —Здравствуй, странница. Пришла поглядеть на наши просторы? Сейчас мы тебе всё покажем .Тинь, тилилинь, тилилинь, тинь, тинь, тинь, тинь
Шкатулка играла у неё на туалетном столике и какие-то три кролика кружились вокруг, когда эта шкатулка что-то красиво наскуливала. Мы лежим на траве, и вдруг снова Рогнед лежит в углу на кровати … и поёт эта шкатулка. Земфира не могла пошевелиться. Куда бежать. Не видно ничего вокруг. Она делала шаги назад, но столкнулась со стеной. И вдруг её испуганные, привыкшие к тьме глаза разглядывали очертания лиц, которых было около пяти. Но Земфира усмехнулась у себя в голове. Сейчас испугаются. Она начала шелестеть своей сумкой, в лихорадочном поиске заветного револьвера, который… который… которого… … в сумке не оказалось. «Какой накал. В моей голове только звучало: конец. Это конец А затем — Господи, Господи…» Они приближались, переговариваясь, они тянули свои огромные руки, казалось Земфире. Но лишь казалось. Один, самый первый начал трогать её за локоть и тянуть на себя. — Ой, малышка, дёргается, малышка злая. Ну ка… Раз! И она была уже в его объятиях. Она завздыхала от вспышки ужасной тревоги, её ноги начали подкашиваться. Он кряхтел над ней, повернул её спиной к себе и начал прощупывать грудь, разминать бёдра. Через минуту они неистово ржали, перекидывая её из рук в руки. Девочка не кричала, не плакала, не умоляла… в ступоре она повторяла, что это конец. «Это конец… конец» и её трогали двое. Она пошла в синем платьице Иоланты, больше никакого не было, и этот синий, фиалковый цвет, светился в темени: задрали юбку. Земфира брыкалась лишь в момент, когда её перекинули в самые дальние руки, и была возможность выскользнуть и убежать. Но не получилось. Её начали бить по лицу огромными ладошками, шлёпать по истасканным по земле бёдрам. Этот переполох перед глазами, удары и смех с отборной руганью заставляли пухнуть в унижении, страхе. Она боялась, что достанут нож и исполосуют почему-то. Эх, всегда боялась ножей. И вот её берут за волосы, как вдруг почему-то стало светло, жёлто. Они все оглянулись. — Что делаете? — спокойно спросил человек. Этот человек стоял у фонаря с факелом в руках. Запястье обвила трость. Длинные волосы спадали к плечам на длинный светлый плащ, и лишь прохудившиеся старые ботинки выдали в нём Подземного жителя. Они её резко отпустили, да так, что та упала на землю с грохотом. Земфира ничего не поняла. — Я расскажу Девятому. — Да пошёл ты. Они почему-то ушли. Земфира боялась вставать. Человек начал подходить ближе, и как будто бы это случалось с ней раньше. Только вот когда она подняла стыдливые глаза, человек перед ней предстал молодой и без шляпы. — Встать можешь? Она встала, но затем села от бессилия, подогнув колени. Колени были ватными. Её запачканное лицо, часть волос стояла дыбом, которые она сразу же пригладила. Задранная юбка синего платья оголяла бёдра. Она уловила её взгляд, который остановился там. Записки Земфиры: «Он спросил, как меня зовут. Когда услышал имя Земфира, его глаза заблестели. Сказал, что я и правда Земфира». — Ты проводишь меня? — Я спешу, — он вытащил из кармана что-то, что оказалось семью марками и протянул, а затем… … Он замер, смотря своими ненормальными глазами в неё. Что-то толкнуло его на вопрос. — Что значит «ты»? Сколько тебе лет. — Четырнадцать… господи… — Как это? — глаза его снова заблестели пуще прежнего, — значит это очень хорошо. «Почему? — спросила я. Он не ответил, а нежно поднял меня за локоть и сказал: идём к дому». Земфира нервничала. Этот взгляд сквозь спутанные волосы этого странного мужчины. Он был жутким. Но Земфиру он впечатлил. «Когда он узнал про возраст, стал ужасно обходительным. Он нёс мою красную сумку, которую до этого носил только Херман, до самого дома». Он перед домом вручил ей сумку. Улыбнулся ей так загадочно и красиво, и ушёл. А Зензи смотрела в окно. Потом я узнала, что его зовут Хрода. — Не ходи с ним больше. — Почему? — И не водись. Забудь про это. Зензи ушла. Земфира поднялась к себе. В её голове мелькали эти кошмарные картинки этого вечера. Мелькал Хрода. Ирма зашла, держа в руке таз с очередным тряпьём. — Э, Земфира, — она внимательно оглядела её, поставив таз на кровать, — ты чего такая грязная? Земфира взглянула на платье, коленки, руки и даже потрогала щеку, на которой явно кровилась ссадина. — Я знала, что попадёшь куда-нибудь. Эх, солнечная девочка, эх! Ну не гуляют у нас для развлечения по улицам. Опасно. Выродков полная яма. Я с самого начала была против, чтобы они тебя на этот понт брали. Тоже идиоты! Пошли вытираться. — К-кто… — дрожащим голосом спросила Земфира. — Что кто? Земфира хотела слышать это больше всего. Она подошла к Ирме и крепко её обняла, плача. «Хрода — вор из той самой распустившейся банды. Там теперь каждый сам по себе». Позже Зензи говорила, мол, он — та ещё шалашовка». Земфира вернулась с семью марками. Аги больше никогда не упрекал Зимку ни в чём. Но был день, когда Агидиус снова сорвался на ней. Вот, якобы, бездарная ты к полётам. Зачем ты газ наш тратишь, если даже удержаться на манёворке не можешь. «Тысячу раз пыталась объяснить, что удержать равновесие на «манёворках» без ремней трудно. Упрямый баран!» Земфира опять вспылила. Схватила привод и убежала. — Ничему жизнь дурочку не учит, — шепнула Ирма, обнимая Надю за голову. Придя на тот самый заброшенный пустырь, она села, задыхаясь от обиды. Что бы она ни сделала, всего им мало. Она вздохнула, подняв голову вверх, и вместо весеннего бриза вздохнула подземной сырости, а вместо лазури, в какой раз увидела потолок. Она захныкала, затем заплакала. И ей казалось, что её расстройство — будто расходящийся дождь, который ей больше не увидеть. Она сидела на земле, уткнув мокрый нос в колени. Так тихо. Настолько тихо, что ничего не было слышно. И она даже не смогла услышать шаги и стук трости. Её тронули за плечо. «Я перепугалась. Подняла голову: вижу перед собой Его. Хрода. Он стоял, неповторимый, в бежевом мятом плаще. Его каштановые волосы склонились надо мной, а эти жёлтые глаза прожигали меня. Его небольшие зрачки были такие яркие и выразительные. Скажу честно: мне не по себе от его взгляда. «Его продолговатое лицо и узкие губы разомкнулись. Я уловила каждое его движение лица». — Чего ты тут сидишь? — по пустой площади эхо сопроводило севший голосок. «Он два раза застаёт меня в ужасном положении. Но ни тогда, ни сейчас не спросил о моём самочувствии. Не спросил, почему я плачу». — Это прибор пространственного маневрирования. Где взяла? Она молчала. — Ну да. Ты же из компании Агидиуса. У этих детей много всякого хлама. Что ты тут с ним делаешь? Они тебя выперли? Его каштановые, с проседью, волосы всколыхнулись. — Нет. Я хочу научиться летать. — Они тебя заставили? Ты думаешь, они умеют? — А? Аги умеет. — Аги только и умеет. А что ж ты не стараешься? — Боюсь. «У него такой голос. Даже слово подобрать сложно. Вульгарный». — Ты хочешь, чтоб тебе кто-то помог? Ты не самостоятельная девочка? — Что? Он жёг её жёлтыми глазами, затем неторопливо, будто специально, поставил трость к стене, поправил рукава и убрал волосы назад. — Встань. Земфира послушно встала. Он поднял привод с полу, приблизился к ней в притык. Земфира заробела. Он начал надевать его ей на пояс. «Он держал меня за талию прижавшись сзади поясом. Он так долго это делал. Это было что-то ужасно неловкое. Это у меня впервые, между прочим…» «Мне было стыдно взлетать перед ним. Я знала, что это закончится падениями, моими неловкими позами в воздухе, криками, воплями. Я себя знаю». Он это видел. Он чувствовал, как Земфиру трясло от страха. И тогда он не думал, а долго, а лишь достал из-за пазухи красивую резную флягу. Земфира редко тут видела что-то красивое, с узорами. Он откупорил её и протянул. Земфира начала отмахиваться. — Я приказываю пить. Земфира потупила на него свои большие глазки. Она — мягкая, боязливая. Она быстро взяла флягу и отпила. Она старалась не подать виду, как горько, как это у неё всё впервые, и поэтому даже не сморщилась. Он, наблюдая за этим, впервые криво улыбнулся. Прошло примерно пять минут, и Земфира заметно расслабилась. Записки Земфиры: «Я падала раз сорок! Вот веселуха-то… Я помню, как много раз падала, падала… потом вставала, ржала, как ненормальная. И помню жар какого-то тугого обруча вокруг пояса. Это были его руки. Он мне всё это время придерживал. Но то, что я отчётливо помню, так это — потрясающе! Я помню, как стояла, вся такая потрёпанная, смеялась без остановки, а он меня успокаивал долго-долго и сам лыбился. Я слышала (!) эту улыбку своими ушами! Я чувствовала её затылком… Он говорил, чтоб я зажала рукоять, но я так боялась и от этого бесконечно смеялась. Но вдруг он зажал мне рукой рот, несильно и сказал «лететь». Мне будто крышу сорвало… я правда потупилась пару минут, а затем нажала на рукоять, и почувствовала, как трос цепанулся о стену и так резко потянул меня чуть ли не в самый вверх. Я завизжала, но удержалась, и он мне начал кричать, чтоб я пустила второй трос, и опять что-то как во мне щёлкнуло, прямо как в том приводе, и я пустила всё-таки другой трос. Просто кошмар… я начала передвигаться в воздухе. Так как пишу эту запись, умеючи уже летать, то хочу сказать, что тогда дальше нескольких метров вперёд не долетела, и я тряпнулась о пол, предварительно зацепившись левым тросом, будь он неладен, о колонну, чтоб не убиться. Что я хотела сказать? Да! Господи, никогда не было такого, чтобы я забыла, что хотела написать, к слову! В общем, во второй раз, когда я пришла на эту заброшенную площадь, мне было страшно. Страшно было летать. И страшно стыдно за поведение перед Хродой. Он, наверное, думает, совсем глупая мамолетка… Он пришёл, хотя мы и не договаривались. Мне не по себе от того, что он находит меня повсюду и отовсюду. Я на самом деле хохочу сейчас, не знаю, почему. Я стояла и понимала, что та проявленная смелость перед полётом была от содержимого фляги Хроды. И он мне ответил на мой безмолвный вопрос: «Если пьяная удержалась, то трезвая подавно». И мне стало очень легко». «Этот полёт… его передать трудно. Будто ты упадёшь в эту секунду, но твоя реакция нажатия на рукоять решает всё! Этот риск! Просто блеск! И будто вся жизнь зависит от того, как быстро ты зажмёшь эту чёртову рукоять! От тебя. Летания на УПМ определённо для тех, кто любит себя испытывать».***
— А звёзды падают? — сложно было разобрать Надин сиплый полушёпот. — Падают. — На пол? — Не знаю. В лес, наверное. Нужно желание загадать, чтоб не зря звезда упала. Надя после ответа опустила глаза, нарисовав крест на стене. — Это что? Звезда? — Да. — Не-е-ет… Звёзды не такие…***
Дверь громыхнулась, доски, вероятно, чугунный совок и мётла с вениками попадали со стены. Кто-то упал, не кто-то, а Зензи. Она зарычала на весь дом. Ирма как по репетиции встала и побежала вниз. Земфира хотела встать и пойти за ней. — Иди к Наде, она, наверное, проснулась. И Ирма ускакала. Земфира зашла в комнату Нади: там уже молча с открытыми глазами, она лежала и смотрела в потолок. Земфира аккуратно обхватила рукой её головку и приподняла, обняв. Надя уткнулась ей в грудь. А тем временем гремела алюминиевая и деревянная посуда. — АХ ТЫ ТВАР-Р-РЬ! Ирма упрашивала остановиться с визгами. — Что с тобой? Что с лицом? Кто так? Земфира попросила Надю полежать тут, та кивнула с потухшими глазами, вся дрожащая, проводила её глазами. Земфира сбежала со ступенек, забежала на кухню, до этого подметив, что вся обувь раскидана по коридору. Она увидела картину: Зензи пинает табурет, со звериными криками «скотина», «мразь» начинает сворачивать кастрюли со столешницы, хватает железную поварёшку, и замахивается на Ирму…! Ирма застыла на месте… — СТОЙ! Земфира побежала тараном в живот Зензи. Зензи упала, головой зацепившись за подоконник с заколоченным окном. Земфира ахнула, Ирма закрыла рот руками — обе испугались. Но это её усмирило. Она не потеряла сознания, а лишь с заплывшими глазами продолжила говорить, только тише: — Скотина… мразь… сволота… Затем: — Ай, как бо-ольно… Ну, гадина ты, — она пыталась ногой задеть Земфиру, но не смогла. Теперь её можно было разглядеть поближе: её лицо всё в ушибах, ссадинах, а лоб слева был разбит и из него сочинась кровь струйкой по её щеке и шее. Нос её был разбит, а нижняя губа кровоточила: она закусывала и слизывала её. Она пришла без чулок, с голыми ногами. Упавшая, она раздвинула ноги в разные стороны и под платьем была видна её голая промежность: она пришла без трусов. Зензи заснула. Ирма побледнела ещё пуще. — Ох, что с ней сделали… Земфира стояла молча. Говорила же, чтоб не ходила в семь-семь-семь. — Нельзя её тут бросать. Давай на кровать её затащим. Послышался топот босых ножек по половицам. Тихо забежала на кухню Надюша. Она стояла в проёме, и когда девочки увидели малышку, то невольно повернулись, открывая глазу лежащее на полу тело. Малышка от ужаса и жути зарыдала. — Я ж тебе сказала сидеть с Надей наверху! — накинулась на Земфиру Ирма. — Да она б тебя убила, если бы не я! Господи… Земфира подбежала к Наде. Та кричала и билась. Земфира взяла её на ручки и потащила в гостиную на старый диван. Ирма побежала следом. «Мы долго её успокаивали. Говорила, что Зензи спит». Спотевшая Надя дрожала и икала, смотрела снизу вверх на Земфиру, и стиснув зубы, говорила «Зензи, Зензи». Но вдруг, через несколько минут её глаза закатились, и она заснула.Земфира сама задрожала, приложив ухо к груди девочки. Неужели остановилось сердце от страха. Но сердце еле-еле стучало, а девочка, до конца не закрывши веки, спала. — Ирма! Она что, сознание потеряла? — Это у неё бывает. Отрубает моментально, когда неприятности перед сном случаются. «Господи, и часто что ли это у них происходило…» «Господи, не дай, бог, жить детям так, как Наде из дома старого трубочиста…» Земфира встала. Они стали затаскивать Зензи на второй этаж. Тело её было тяжёло, задралась юбка, из её рта текла слюна. — Э-э-эх, — будто дверь заскрипела. — Ох, продрала глаза, — зашепелявила Ирма и подбежала к Зензи. На голове её лежала мокрая тряпочка. Девочки не стали её раздевать. Зензи застонала. Земфира тоже подошла. Ирма начала допрос. — Что вчера было?! Зензи закрыла глаза. — Что вчера было, дрянь?! — Ирма легко ударила Зензи по плечу, — ребёнка напугала до смерти! Ты вся побитая! Кровь запеклась! Голая припёрлась! Мы не знали, что думать! У Ирмы потекли слёзы. Она села на кровать и отвернулась. — Ты на кого нас оставить решила, гадина. Говорила не ходить туда. Тебе всё денег мало. Вот и исходы. Она еле говорила, почти шептала. Это был один из немногих разов, когда Ирме можно было что-то высказать, и Зензи не смогла бы ей ничего сделать обидного. Да и говорила она не ей. А себе. — а-а-а-а-а-ах… Молчание. И снова: — А-а-ах… — Что ж ты за скотина то такая! Всё правой себя считаешь! Посмотри на себя! Что случилось?! Скажи! — Не тебе меня судить, Ирма, — хрипло зарычала Зензи, — я ведь твои деньги нарабатываю, которые ты в дом не приносишь. — Извини. Сквозь томные стоны Зензи пронеслось молчание. — Вот козёл… козлы, вернее. — Кто козёл? — Ирма встала и, опершись рукой на спинку кровати, нависла над Зензи. Земфира сидела рядом и тоже внимательно слушала. — Дайте воды, девки. Ирма поднесла к запёкшимся в крови губам Зензи стакан с водой. Она, глыкая, выпила до дна. — Гера. Знаешь же Геру. — Не знаю я никаких Гер, и мужиков твоих я знать не знаю, — протараторила Ирма. Зензи пронесла эти слова сквозь уши и продолжила. — Гера сидел со своими сволочами. Ну я к ним подошла, договорились на 4 марки с ним и его другом. Пошли наверх, а за нами почему-то вся толпа поднялась. Так и зашли всей толпой в комнату. Земфира посмотрела, ничего не понимая, на Ирму. Хотя, что ей врать самой себе: всё она поняла, только страшно было даже представить, что это произошло с Зензи на самом деле. — Ты что, совсем… — В общем, я так поняла, что за всех, само собой, мне точно четыре марки не дадут, я попросила семь, а их там человек десять было. Там за каждого по две должно было быть по существу. А они меня… по второй давай… а потом бить, бить… еле убежала, думала укокошат. Ирма за рот схватилась. Земфира выпучила глаза: они смотрели друг на друга. Ирма отпрянула от Зензи и села на край кровати. Сказать было нечего. Они сидели вдвоём и смотрели то в потолок, то в пол. — Ирма, есть чё пожрать?***
Агидиус втирал про Революцию. Началось это с того, как на очередной из посиделок в гостиной, Земфира, ещё с остатком ветра поверхности в башке, с ничтожеством блаженной окрылённости наземного отрока спросила: Ребят. А о чём вы мечтаете? Наступило молчание. Ирма и Зензи совсем не знали, чего отвечать. Савва ответил, что очень мечтает о балисонге, как у Чумы, и что Чума пообещал, кто когда погибнет, то ножик-бабочка достанется Савве. И поэтому Савва мечтает, чтобы Чума скорее сдох. Он так ответил. Зензи всё-таки пробурчала, что хотела вновь увидеть своего лучшего бандита Подземелья. Ирма промолчала. А Аги сказал: Я хочу совершить Революцию. Где он нахватался про неё? Они чистили картошку: Аги и Зима. Вспарывая клубень, Аги начал бурчать: — Хочу бунт, восстание… чтоб на уши весь мир поднять. Понимаешь? Пожар… расстрел. Я хочу чтобы всю поверхность на уши подняло. Чтоб Полиция слетелась, Разведка… сторожилы-гарнизонцы, чтоб верховный главнокомандующий припёрся на огонёк. Чтоб дым из-под земли верха заполонил. Хочу крови тех, кто эту же кровь пил у нас. Возмездие хочу. Земфиру не напугали мысли о бунте. Лишь удивило, что Аги думает о таких относительно высоких вещах. Бунт. Надо же. Вскоре, совсем вскоре Земфира зачеркнёт из дневника эту строчку:«…Аги печётся только о том, где поспать и что пожрать…»
Аги плёл паутину. Паутину коварных замыслов. Оказывается, у него с друзьями есть что-то вроде тайного кружка, где они заседают и размышляют о восстании. Не более, чем смешно это было. Господи. Они разожгли костёр на заднем дворе. Жарили хлеб. Все молчали. — Ребята. А как так получилось, что вы все живёте в этом доме? Никто сразу не ответил, как обычно. Все задумались. — Само получилось. Мы сначала в заброшке прямо около центра тусовались. Потом заброшку купил какой-то лох. Мы оттуда ушли. Да мы бы и так оттуда ушли. Ни окон, ни дверей. Холодно там. И всё так ништяково совпало, что именно в тот момент, когда пришлось оттуда валить, я встретила трубочиста. Дальше знаешь. Вообще мы с Аги тусовались с другой компанией, постарше что. Там человек двадцать было. Половина ушла к Леви, четверть — помёрла, другие… хер знает, где они. Савву мы встретили четыре года назад — он спал с собаками под лестницей. Ирма с Линой его разглядели, и мы его из-под лестницы еле достали. Сама Ирма-то дружила с подругой Лины: как только её папаша мать задушил, сразу к нам прибежала, — Земфира взглянула на Ирму, которая просто смотрела на язычки костра, — Линку, кстати, мы за четыре дома от нашего логова нашли, побитую. Не успела дойти, умерла. Как кошка под забором. Такая участь у нас, — Ирма укоризненно оглядела подругу, — да знаю, что не нравится тебе, когда я так говорю. Правду не любишь, зараза… Ну, а Надджа, Надюша, как ты её, Зимка, прозвала, — подкидыш нам под дверь от одной нерадивой мамаши. Её три года было, и даже в три не ходила, только ползала. Такие дела. Все замолчали. Агидиус теребил огонь палкой, закуривая: Савва молча смотрел на него. В мутных глазах Ирмы очертался ползучий костёр, и столько боли: губы её были сжаты. А Зензи лишь курила. — Жизнь у нас такая.***
В это утро все копошились и что-то собирали. Зензи зашла в комнату к Земфире, молча скребя по полкам разваленных тумбочек. — Зимка. Дай свою сумку. Она у тебя крепкая. Гостинцев мамке накидать. Земфира опешила. Отдавать свою сумку по погибель? — Какой мамке? — А, Савкиной. Мы к нему домой идём. Погнали с нами? — У Саввы есть дом? Да, у Саввы единственного был дом, куда он мог прийти. Но он там предпочитал не ночевать. Земфира была удивлена этому факту и решила сходит со всеми, от сердца отрывая свою красную сумку для «гостинцем» маме. Савва ушёл домой на два часа раньше, поэтому он должен был ждать друзей там. Они шли долго и, наконец, остановились у какого-то максимально вросшего в землю каменного сарая. «Ну вот, пришли, — констатировала Зензи» Они открыли дверь, из которой сразу же выглянула худая лысенькая мордочка Саввы с подбитой губёнкой. — Только тихо — мама спит, — сказал Савва и пригласил в дом. В доме была одна единственная холодная комната, в которой нечем было дышать. Перегарище и гнильный запашок были просто невыносимыми. Агидиус упирался макушкой в низкий потолок. В этой единственной комнате был лишь стол, стул и койка. На столе стояла пара стаканов и крошки. — Я так понимаю, хлебом, который мы ей притаскивали, она закусывала, — Зензи окинула взглядом стол. А по середине, на койке с одним матрасом, без подушки, трупом лежала мать. Лицо её было повернуло боком к стене. Она спала «брюхом кверху». — Она живая вообще? — шепнула Земфира Зензи. — Жива-а-ая… Савва стоял с веником в руке. — Я тута подмёл, — Савва показал пальцем на пол, по углам которого была растаскана пыль и грязь. — Она вставала? — Не, спит. Вся компания окинули голые, треснувшие стены, койку с матерю, стол и Савву жалостливым взглядом. Земфире на этот тихий ужас было просто тяжело смотреть. — Ладно. Пойдём отсюда, — вывалив хлеб, воду и молоко на стол, все направилис к выходу. Савва окинул маму взглядом, вздохнул и побежал быстрее всех. Именно под лестницей крыльца этого дома и нашли Савву, на собачей лежанке в окружении псов. Неудивительно, почему Савва так тормозит в речи от сверстников. Он еле выговаривает своим беззубым ртом некоторые слова, а некоторые даже не знает. Преимущественно нормативную лексику, не ругань. Зензи сбежала от отца, который её очень сильно бил. Мама, как поняла Земфира, умерла в раннем детстве. Аги вообще не знал своих родителей. Его воспитала старуха, которая, когда тому исполнилось пять лет, вывела в самый центр и ушла навсегда. С тех пор за ним приглядывали уличные бродяги, проститутки, выходящие на перекур, и пьянчуги. Больше не повезло Ирме, самой тихой и мирной Ирме. Её отец убил маму на её глазах, ударил молотком по голове, и через три дня она сбежала из дома и не вернулась Зензи тайком рассказывала, как у бедной Ирмы вся чёлка была седая. Жаль под землёй не слыхать, как просыпается трава. Как очухаются цветки после зимы. Аги и Земфира курили на крыльце. — Ты точно в затяг? Или балуешься? Сигарету не переводи. Че за придыхи. Земфира отдала тлеющую, испускающую дым, сигаретку Агидиусу. — Да успокойся. Он вздохнул. И она вздохнула. — Зима. А мамка у тебя какая была? Земфира повернулась. Земфиру будто молнией окатило. Она сглотнула комок в горле. К Земфире пришло осознание, что мама у неё — была. Она помолчала и тихо-тихо ответила: — Ну… хорошая. — Нет, давай нормально. — Я не знаю, как нормально. Ну, добрая, немного ворчливая. Ну, красивая, — образ матери всплыл в голове, и Земфира поняла, что эту пушистую громаду она не опишет. Ей стало плохо. Она не сможет и не хочет рассказать про то, какая была мама, лишь была, господи, — да и что ты начал-то. Земфира собиралась резко встать, но Аги схватил её за запястье. Её слёзы отцепились от кожи и ударились о твёрдый камень, она увидела это. Она плюхнулась на место и горько заплакала. Аги сидел рядом и курил. А затем: обхватил худой длинной рукой её дальнее плечо и легонько прижал к себе. Он продолжал курить, а она плакать, уткнувшись в колени. — Чё теперь реветь. Она всхлипывала. Как сыро здесь, как вдруг тихо стало, и даже Ирма прекратила дёргать хлипкие ставни туда-сюда, чтоб отмыть от грязи. — Аги… я бы хотела… для Нади… вот здесь, — она дрожащей рукой указала на левый угол ограды. Аги молчал. — Ты вот ревёшь, что мамки рядом нет. А я свою мать даже в глаза не видел. Земфира подняла красные глаза. Агидиус смотрел вдаль, а затем взглянул на неё с презрением, задавил докуренную сигарету и ушёл. Записки Земфиры. «…Хрода стоял, прижавшись к стене, загнул ногу и приставил пятку. У Хроды были грязные ботинки, смешная дырявая шляпа, сальные волосы и нос с маленькой горбинкой… Своей загадочностью он привлекал девичье внимание. Он курил папиросы, кашлял в перчатку. Где он откопал столько затасканного барахла.? Говорят, у него и трость есть. В нумере оставил, говорят. Мы с ним стали очень часто видеться. Только я выхожу из дома трубочиста, то сразу догадываюсь, что он где-то рядом… Мы сидели на трубе где-то в закоулках «его» района. Мы болтали… он молчал, а я, полная дура, выдавала всю свою жизнь. И как-то мельком промолвилась…»***
Я знаю, Зензи и Ирма любят Надежду больше всего на свете. Я не сомневаюсь в этом. Но их безалаберность ужасает».***
Надя заметила ангелочка, нарисованного карандашом и раскрашенного акварелью, с крылышками, такими пушистыми, на первой страницы дневника Земфиры. Земфира нарисовала его в десять лет и забыла. Краски, карандаши… Надя такого в глаза не видела. Наденька гладила ангелочка. Каждый день подходила к Земфире и тихонько-тихонько, почти на ушко спрашивала: «А можно посмотреть ангелочка?» Надя так редко улыбалась, а когда спрашивала, когда открывала первую страничку тетрадки, когда проводила пальчиком по неровной ссохнувшийся от водяной акварели бумаге, она долго могла оставить улыбку на своём лице. Её спокойные, но радостные глаза почти блестели. Земфира, долго не думая, вырвала из дневника листок с ангелочком и вручила Наде. С тех пор ангелочек висел у заброшенного камина гостиной, в том углу, где постоянно сидела. Записки, произведённые ранее: Агидиус — самый старший в банде. Высокий и худой. Раскосые глазёнки, широкий нос, пухлый рот на худом лице придавали необычность внешности. У них с Зензи на пару — шрамы от рассечённой когда-то брови, где больше не растут волосы. Взгляд у него тяжёлый, нахальный и жутковатый. Середина мая. Ливни наверху и раскаты грома доносятся отсюда топотом мыши, бродящей по ночным чердакам. Вода сплывается сюда: все дома по краям затоплены. Земфира сидели на крыльце и лузгала тыквенные семечки. Аги присел рядом. В своей синей рубашонке, с примятым картузом на макушке он был похож на настоящего бандюгу. — Здравствуй, Зимка, — сказал он, глядя на неё. — Давно не виделись. — Курить будешь? Зимка, — Агидиус достал две помятые сигаретки. Табак с них чуть повываливался. — Давай. А что тебе надо? — Соображаешь. Доставай свою блатную зажигалку. Земфира вытащила из кармана зажигалку Кенни. Они закурили. — Слуш. Ты вот поёшь нехерово, я тебе скажу. — Ну, спасибо, — она продолжила вглядываться в в поперечные доски летней кухни. — Короче, жила это золотая. Я придумал. Зимка. А, Зимка? Земфира. — Да что? — Земфира уже немного раздражённо повернулась. — Спой в кабаке. — Не буду. Аги, хватит с меня кабаков. — Ты совсем охренела! Ты совсем ничего делать не хочешь? Марочки не мне в карман пойдут, а в дом. Ах, ты беспелюха, — он схватил её за локоть, — Ух ты, едрить твоё в дышло! — Ты что? — Это ты что? Я зачем тебя в дом привёл? Пой! Пой! — он дёргал её за локоть в разные стороны. Этот идиотизм продолжался какое-то время. Девочку тормошило в разные стороны. — Да спою я, кретин! — она выдернула локоть и взглянула исподлобья на него. — Вот и хорошо. Он докурил сигарету, бросил через крыльцо и ушёл в дом. — Эх, Агидиус, что из этого выйдет? Что за образины тут сидят. Я их боюсь. — Пасть свою беспокойную — на замок. Путём всё будет. Если нормально споёшь, нам эта паскуда, хозяин кабака, деньги даст, — парень, сгорбившись. Примял липкими губёнками сигарету, сгорбленный, сидел, прижав руки к столу. — Аги, а тебя не смущает, что мы в «Мельнице» сидим. — Да он забыл тебя уже, пади. — Ты дурак? Ты бы забыл рожу, которая тебя ограбила? — Вот пизда. Что делать? — Ты просто идиот. Нам порежут тут. — Погодь. Агидиус встал из-за стола и ушёл в неизвестном направлении. Прошёл час, полтора. Земфира нервно попивала сидр, кажется, яблочный. В «Мельнице» ничего не изменилось, разве что уборщицы. Перед уставшими глазами девчонки предстал образ исхудалой, вытянутой, красивой девушки с тонкими запястьями, подталкивающими швабру. Впалые глаза с тёмными кругами под ними улыбнулись ей. И вдруг невольно лицо Земфиры обезобразилось. Зубы заскрипели. Какая ты тварь, Лола. Земфира сжала стакан. Тут пришёл Аги с каким-то мешком. Он сказал Земфире встать. — Аги. А что там с мамой Ингой? Агидиус теребил свой окаянный мешок. — С чего ты тут спросила? — Вы её хоть кормите? — Да чуть ли не каждый день жрачку на подоконник забрасываем. — Вы даже не заходили в дом? Вдруг она так обессилела, что встать и дойти до подоконника не могла. Всё это время… — Так я тебе говорю, что чуть ли не каждый день заходили: на подоконнике не было того, что приносили вчера. Ещё как доходит. Ещё бы. Вставай, пошли отойдём. — Так а вдруг крадут?... — Агидиус не дослушал слова Земфиры и за руку потащил за угол. «… когда мы отошли, Аги вытащил из мешка… господи, парик. Блестящий такой, будто содранный с артистки отстойного кабаре. Цвет блонда, но отдающий противной желтизной, весь спутанный, волнистый к концам». — Я не буду это надевать. Агидиус схватил Земфиру за ключицу со всей силы и прижал плотно к себе. Она вскрикнула, уткнувшись ему в твёрдую грудь. — Закрой рот и напяль это, едрить в твоё дышло. Он откинул её от себя и бросил в руки парик. Земфира обессмысленными глазами чертила стыдливые узоры по краям, затем бросила полный обиды взгляд и надела на себя чёртов парик. Она закрыла лицо руками от безысходности. Но Агидиус подошёл к ней, взяв своими руками её руки и сказал: «ну вот… красотка. Всё, твой выход». Она вышла на мутный свет. Жёсткий волос лез в рот и глаза, будто резал. Но её потянули обратно. — Ну-ка стой. Хлебай. Аги взял со стола огромный стакан сидра, который не выпил сразу, поднёс к губам Земфиры, а когда понял, что Земфира будет цедить по капле, прижал стакан к губам и начал выливать жидкость Земфире в рот до самого дна. Сидр тёк по её губам, подбородку, ручейки спадали на блузу, брюки. Земфира задыхалась, громко глотала, но пила. — Вот так. Чтоб наверняка. Вперёд и с песней, — он развернул её к себе спиной и подтолкнул туда, к сцене. Глаза Земфиры потупили свой взор. Он облизнула свои губы от горько-сладкого яблочного сидра. Она обернулась, и её волосы прокатились по по щекам и ударились друг о друга. Аги смотрел на неё грозно. Тусклый свет падал ему на макушку и черты лица выглядели зловеще. Ей нужно было пройти на сцену и сесть на табурет от барной стойки. Она повернулась обратно и пошагала. С каждым шагом в глазах мутнело, а голова кружилась. Народу за столами было совершенно всё равно, кто будет мурлыкать на сцене или реветь под концертину. Она зашла на сцену, беспокойно оглядываясь то на затылки пьющих мужичин, то на стоящего в самом углу во тьме Агидиуса, который, в свою очередь, пристально смотрел на неё. Она оказалась на крохотной косой сцене, на котором стоял высокий табурет. Она, предварительно оглядев каждого, чтоб никто не смотрел на неё, неуклюже забралась на табурет. Он покачнулся на ней, что Земфиру крайне испугало. Лысеватый, худой мужичок, сидящий скраю в компании поднял на неё свои пустые впалые глаза, но тут же опустил от бессилия держать эти тяжёлые нависшие веки слишком долго. Земфира сглотнула, откашлялась. Ей что петь в толпу, которой на неё плевать? А как это так? Это ведь будет нелепо, — подумала она. И вдруг голова и правду начала кружиться. Она стояла так с минуту, с две, три, четыре… Она решилась взглянуть на Агидиуса, который во тьме светил кулаком. Вдруг какой-то полный мужчина решил стать из-за стола и как только вышел, сразу же поскользнулся на какой-то жиже и упал навзничь прямо на стол, за которым сидел ещё минуту назад. Близ сидящие начали гоготать. Да и он сам начал. Упал он и правда нелепо. Ударивший в голову внезапный сидр и такая забавная ситуация заставила Земфиру в голос посмеяться. Стул покачнулся ещё раз и она, вспылив, вскочила с него, от чего табурет упал на пол и покатился вниз по косой сцене. И тут все обернулись на певицу. Но Земфира плюнула воздухом на прядь, выпадшую на лицо. — Слушай, З е м ф и р а, иди-ка сюда. Смотри, какой стишок нашла у папки в книжках. Скоро Рождение Шины, Марии и Розы. Я вот переделала. Оценишь?.. — З е м ф и р к а, слушай. Знаешь, что я решила? У тебя моя переделка ай-ай, как прекрасно получится. У тебя хороший для этого голос. Давай попробуем. — Ну что? Всё как репетировали? Эх, давай… И-и-и.! Э-Э-ЭХ!Как во Шиганшине Рано зазвонили. Радуйся, ой, радуйся, Земле! Развеселы дочери Божие народились!
Она начала отбивать ритм ногами, хлопками. Хлопок! И притоп. Хлопок. И…А придут-ка к тэбе Три праздничка в гости. Радуйся. Ой, радуйся Зэмлэ! Развеселы дочери Божие народились!
Лица их давно были в изумлении.Как первый же праздник Ой, Рожденье Шины. Радуйся, ой радуйся Зэмлэ! Развесела Божия Дочь, Божия Дочь народилась!
А другой же праздник День Рожденья Розы. Радуйся, ой радуйся Зэмлэ! Развесела Божия Дочь, Божия Дочь народилась! А третий же праздник Рожденье Марии. Радуйся, ой радуйся Зэмлэ! Развесела Божия Дочь, Божия Дочь народился! Собралися в гости сразу три радости Радуйся, ой радуйся Зэмлэ! Развеселы Дочери Божие народились! Как во Шиганшине Рано зазвонили. Радуйся, ой радуйся Зэмлэ! Развеселы Дочери Божие народились!
… и только Земфире послышалось:— Вот видишь, я была права. Хорошо вышло. Споёшь её на празднике?
Впервые в этом баре настал молчок. Не гремели, не чокались кружки друг о друга. Не было жёсткого гула и ржанья, хихиканья. Не падала пивная пена на пол. — Ну-у-у… дела… — Девочка! А давай ещё! Давай ещё! Давай ещё! Их поднятые на неё обезображенные выпивкой, временем, разбоями, подземной жизнью лица пропадали под мутью пыли и дыма сигарет. Лишь возгласы о том, чтоб она пела, отдали в ней уверенностью, горькой эйфорией. И в этот момент в душе разлились строчки красивой, почти любимой песни, которая в сердце отдавалась эхом сестриного голоса. Думы окаянные, мысли потаенные.Бестолковая любовь, головка забубенная.
Рогнедины бронзовые кудри расползлись по лицу, как ужики, на сладком июльскому ветру.Бестолковая любовь, головка забубенная.
— Ой, З е м ф и р а, влюбишься когда-нибудь также страшно и безжалостно, как я, — она говорила эти горькие слова так радостно и тепло, качаясь на качеле, что с трудом верилось, — ты будешь ходить за ним… следить за ним… по пятам. И ты им никогда не наешься! — Я буду его есть? — спросила девочка, держа в банке капустницу. Гранулированные белые крылышки капустницы, будто оборванные по краям, в страхе трепыхались и бились о стенки прозрачной стеклянной банки. Все вы, думы, знаете, все вы, думы, помните,До чего ж вы мое сердце этим огорчаете.
До чего ж вы мое сердце этим огорчаете.
— О-о-о… будешь такой же, как я… будешь его жадно и ненасытно есть. Пока не сожрёшь… мы такие! Одним присутствием своим невинным убиваем. Запомни это и не подходи к тому, кто тебе нравится! — Рогнед спрыгнула с качели, — И чего ты её мучаешь? Она не причём, что ты такая! Старшая сестра пнула стеклянную баночку из рук девочки, и банка отлетела куда-то в траву, а спасённая капустница улетела.Позову я голубя, позову я сизого. Пошлю дролечке письмо, и мы начнем все сызнова. Пошлю дролечке письмо, и мы начнем все сызнова. И мы начнем все сызнова, и мы начнем все сызнова.
Она взглянула вверх. Думы окаянные, мысли потаенные. Бестолковая любовь, головка забубенная. Бестолковая любовь, головка забубенная. — Зимка! Ты чудо-юдо! Ну ты тётка! Снимай это, — Агидиус на радостях, сорвал с неё этот убогий парик по дороге домой. В одной руке он умудрился удержать четыре бутылочки грушевого и яблочного сидра. За пазухой у него лежали деньги, которые заплатил хозяин «Мельницы» за восторг своих клиентов. А за пазухой Земфиры лежали пара-тройка марок и горсть монет в кармане плаща. Это те деньги, которые восторженные мужички сували ей в руки и карман брюк, когда она спустилась со сцены и огибала столики. Это их пропитые деньги. Земфира вздохнула. — Ты так поёшь! Это твой этот самый… природный талант! Ну-ка, — Аги схватил её за ворот и потянул к себе, спасая от капли сточной воды. — Ого, — изумилась Земфира, — Ты и такие слова знаешь. — Да я много чего знаю, Зимка. Это ведь всё я придумал. Доставай зажигалку. Огни над ними - зелёные, синие, жёлтые и белые, блестели в вечной ночи. — Агидиус. Поймай для меня кошку. — Нахера? — Надя хочет. — С чего ты решила? — Аги. Я больше тогда петь не буду. — Не психуй. Поймаю. — Аги. И песок натаскай в ограду. — Ты совсем сдурела? «В доме трубочиста пополнение. Костлявый, пушистый, чёрно-белый комок гуляет по ограде, играет с Надей и иногда залазит своими лапами в песок, который натаскал Агидиус в этот голодранец –дворик сзади. Надюша не нарадуется. Периодически после игр с котом под названием «Киса» она почти выбегает в ограду играть в песок. Мы лепим куличики. Я так рада». Зензи бегала за ней из дома в ограду, да так, что трещали половицы. Она никак не могла привыкнуть к тому, что Надя умеет радоваться, беситься, хихикать. Но в то же время Зензи старалась будто не замечать Земфиру. Она даже не смотрела ей в глаза. Земфира за неделю уже и забыла о тех прожигающих ястребиных глазок, которые с укором и ядом на неё поглядывали изо дня в день из-под неряшливой чёлки. Тьма одинокого дома трубочиста развеивалась от смеха ребёнка и мяуканья котёнка. Надя засыпала только с котом в обнимку. Это мурлыкание её лечило. В один момент Ирме показалось, что её некогда бледные щёчки начали слабо розоветь, но вскоре все стали замечать, как в Надином лице проявляются краски жизни. Надя какое-то время даже похлёбки, которые готовила Зензи. А Зензи… по вечерам она начала бывать дома. Деньги с «концертов» в таверне покрывали её заработок. В работе в 777 необходимости больше не было. Зензи было за радость и вечерами наблюдать за тем, как хорошо и радостно Наденьке. — Киса, киса, кисонька. Я ту-у-ут! — говорила без умолку Наденька и убегала от котёнка в другую комнату. Вечер. Надя уснула с чёрно-белым крохой, вымотавшись от догонялок. Зензи вышла из её комнатки и отправилась в соседнюю маленькую коморку, где та засаливала кипятком огурцы. Земфира разгуливала по верхнему этажу, не зная, куда податься: у Ирмы заложен нос, и поэтому та громко сопит. Земфира заглянула в коморку, на свет свечи, где, оказывается, одиноко сидела Зензи. Должно быть любуется засоленными в кипятке ворованными огурцами. Но профиль её был настолько задумчив, что хотелось подойти. Земфира подсела рядом. Она взглянула на девушку, к которой уже даже привыкла. К такой грубой, буянящей, порой, крикливой, зеленоватой красивой девушке. Та вздохнула и еле улыбнулась. Руки Зензи неловко тёрлис друг о друга. — Надо же… — протянула она, — как всё сложилось. Земфира ничего не ответила. Она глядела на её нервные руки, такие же нервные, как и у самой Земфиры. Она взглянула на Зензины губы: все в сколах, сухие. Земфира на подсознании облизнула свои распухщие от Зензиных харчо: это был первый до жути не пресный суп. И тут Зензи обратилас к Земфире. Они сидели совсем близко, и их крайние пряди волос коснулись друг с другом: тёплый каштан слился с холодным. — С тобой у нас всё… — Зензины карие глаза взглянули Земфире прямо в лоб, — э, ну, как это сказать… всё, хм, преобразилось что ли… вот. Послышался прыжок. Половицы еле скрипнули. Упругие лапки затопали из комнаты Нади и направились в коморку. Котёнок прыгнул на руки Земфире и перескочил на колени Зензи. — Этот котяра… песок это в ограде, — она очень по-доброму усмехнулась, — песни эти в доме твои… Надя с ними такая радостная. Бегает, сама ж видишь, как. Такого не было, — она улыбнулась Земфире в глаза, — в натуре не было. Спасибо. С тобой этот дом не такой тухлый, как прежде. В Земфире что-то заиграло тёплое, прекрасное. Она отвела взгляд и улыбнулась. — И это, спросить хотела всё время, да того времени и не напасёшься. В общем, спросить хотела. Ты, можеть быть, видела Его в столице? — Кого - его? — Леви. У вас, я слышала, там духота, яблоку негде упасть. Или как там вы говорите... В общем: низенький, бледненький... волосы чернющие, как смоль, глаза то ли синие, то ли голубые, то ли серые, с стальным таким блеском и сиреневым таким отблеском. Носик остренький. Видела, видела, как такого не увидеть. Земфира напрягла свою память, прошерстила каждое лицо Митры. И с улыбкой констатировала, что ничего совсем, даже похожего не было. — Эх... и жаль, Зима, жаль, — грустно разулыбалась Зензи, положила кота со своих колен на коленки Земфиры и отправилась спать. Счастье длилось в доме трубочиста недолго. Надя набирала песок в крохотное ведёрко, которое смастерил Агидиус на днях. Кот прискакал играться, и когда Надя побежала за лохматым, чтоб догнать, то замертво упала на землю. Зензи бежала быстрее всех. С этого момента стало понятно: Надя умирает. Всю неделю она кричала в кровати, плакала и билась в лихорадке. Её редкая чёлочка давно прилипла ко лбу от горячего пота. Надю морозило, она бледнела, желтела, зеленела… Следующие пол недели она лежала молча и преспокойно, смотря в потолок своими закатывающимися измученными глазами. Она только еле слышно произносило, смотря в потолок: горлышко больно, голову больно. На следующие дни у Надежды пошла кров из носа, а на следующие — изо рта. Зензи рыдала днями и ночами. Она билась вокруг малышки и только всхлипывала, подноса воду, влажную тряпку ко лбу. Всё неделю Агидиус с Саввой ходили не свои. Ирма усаживалась на своей кровати и смотрела на дыру в стене. У Надежды впали щёки на считанные дни, посинели веки. Она еле дышала, под тяжёлым одеялом девочку колотило от холода. В эти дни Земфира ничего не писала в своём дотошном дневнике. Надя теряла сознание прямо в кровати, до того были страшные боли в голове. Агидиус решился на отчаянный шаг. Обмотанную одеялом Надю все понесли в неизвестном для Земфиры направление в город. Земфира, как собачонка, плелась за ними рядом. Надя постанывала от каждого укачивания, от каждого движения руки Агидиуса, несущего её. Люди глядели вслед. Из квартиры в самом центре городка вышел лысоватый, упитанный дядька. За ним — ещё двое. А за твоими — ещё двое женщин. Один из них запер двери, а толстый дядька оглянул столпившую перед ними беспризорную молодёжь. Он рассмотрел и огромный оборванный свёрток со свисающими синими ножками в руках паренька. Они переглянулись молча. Одна из женщин, будто не заметив, истерично подошла и повисла на жирненькой шейке мужичка. А паренёк со свёртком подошёл ближе. — Дяденька городничий, — еле сдерживал дрожь в голове Агидиус, — беда у нас, — он прошептал, а его пухлая нижняя губёнка тряслась — помогите нам. Городний поднял левую бровь. Он гаркнул глоткой, прицыкнул пухлой губой. — Господин городничий. Дайте пропуск на лестницу. Девочка вот-вот дух… испустит. — Умоляю, — произнесла Зензи, стоящая чуть позади. Городничий, ожидал того Аги или нет, усмехнулся. — Ха. Вы пришли пропуск за бесплатно просит? Безвозмездно, так сказать. Они молчали, как идиоты перед ним. — Ладно, пойдёмте… — проронил городничий и уже было развернулся. — Прошу! Дайте пропуску! Не за себя прошу, за ребёнка! — от каждого нервного встряскивания рукой, Надя постанывала от мучающих болей, — Молю… Мужик поднёс толстую руку в усам нам губой и почесал, тараща свои оттого тупые глазёнки, в которых кроме белёсо-голубой пустоты, ничего не видать. — Хм… триста пятьдесят… Глаза Агидиуса жутко заблестели. — У нас разве столько лестниц? Это где лестница с таким номером находится?.. Городничий засмеялся. А когда кончил смеяться, то добавил: — Триста пятьдесят марок. Вникаешь, парень? — Ты что, дяденька… каких триста пятьдесят. Нет и не было никогда таких деньжищ. Всё отдадим, выпиши пропуск! Что ж тебе с этих пропусков! — Как это что? — МОЛЮ! Аги упал на колени, держа девочку. — КЛЯНУСЬ, ОТДАМ! СВЕРХУ НА СТО БОЛЬШЕ! ПОТОЛОК КАМЕННЫЙ, ТЬМА С НЕЁ ПОСЛЕДНИЕ СИЛЫ ВЫСАСЫВАЕТ! ЕЙ НА СОЛНЦЕ ВМИГ ЛЕГЧЕ СТАНЕТ! Я МОЛЮ! ШИНОЙ, РОЗОЙ. МАРИЕЙ! УБЕРЕГИ ЕЁ, ДЯДЬКА! Городничий подошёл ближе. Земфира видела, как глаза Агидиуса от надежды обмокли. Слова его словно оказали силу на немолодого мужика. А городничий подбородком с презрением глянул на существо в свёртке и заключил: — Вы… это самое… пристрелите её. И платить не надо. Агидиус затрясся в ужасе. Тресущиеся руки невольно тормошили одеяло и в Наде всё отдавалось тусклым хрипом. Зензи стояла столбом. Городничий ушёл, приобнимая бабу, вместе со своими друзями. Женщины, оглядываясь, устремляли свои безрассудные взгляды на детей. Агидиус бесшумно заплакал. Это был июнь. Надя хрипела, еле размыкая веки, лёжа в большой комнате. Зензи спала рядом с ней, ничего не ела, не пила. Только с намокшими красными глазами смотрела на неё. Капилляры в её белках давно полопались. Лопалось внутри неё всё. Агидиус не выходил из комнаты вот уже четвёртый день. Савва пропадал на улице. Больно ему было заходить в дом. А Ирма давно спала за кухонным столом.***
Как-то Земфира сидела с ребятами на заднем дворе дома. Февраль. Они долго даже не интересовались, как она попала сюда. Но что-то самой Земфире подсказывало, что они хотели спросить. И вот, наконец: — Как ты здесь очутилась? — спросил Аги, тасуя свои драгоценные карты. — Не говори, что случайно упала сюда, — Зензи язвила. Земфира долго думала, рассказывать ли. Так как она ждала этого вопроса более двух месяцев, она всё это время размышляла, целесообразно ли раскрывать карты. Она готовила отмазки, ложные истории, но ничего из придуманного не было похоже на правду. Жители дома старого трубочиста были недалёкими детьми, но не глупыми. Да и правда сблизить её с ними, подумала она. Земфира рассказала, что подалась в бега от власти, которая разлучила её с родителями, сестрой и братом. Она рассказала, как вместе с мясом в возу тряслась три дня в пути к Митре. Она рассказала, как убила троих полицейских и спустилась сюда, потому что подана в розыск. Аги даже не поверил в эту криминальную историю. Ирма аж раскрыла рот. Зензи устремила глаза в пол крыльца. — Так ты почище всех нас будешь. После такой истории никто не знал, что и сказать. Они воровали, но убить полицейского ни у кого не хватит ни смелости, ни кровожадности. — Ну ты, Зимка, и дура, — подытожил Агидиус, — полицая убивать, ну дела. Снова молчание. — Слышь. А ты правда… ну, тебя блатной называют. Это правда, что ты с Кенни знакома? Земфира даже рассмешило. — Это правда. Аги задержал дыхание. — Вот видишь, Зензи, кого я в дом привёл. Савва ухмыльнулся, шмыгнув носом. Дальше по мелочи. Ребята спрашивали, каталась ли Земфира на коне, доила ли корову, купалась ли в речке. Засасывает ли трясина вниз, или это брехня, улетают ли птицы в тёплый край; правда ли летают стрелочкой. Существуют ли подснежники, просили нарисовать лебедя. Ударяла ли при ней кого-то молния. Земфира пол-дневника истратила на то, чтобы нарисовать какого-то зверька для Саввы, растение для Ирмы, платьице или шляпку для Зензи, горы, замки и пушки для Аги. Только Надюша долго сидела в стороне. А затем в минуту тишины подошла и попросила: — Нарисуй мне звёзды. Звёзды появляются ночью, и чтобы нарисовать звёзды, нужно нарисовать ночь. У Земфиры не было красок. Она не знала, что делать. Это единственное, что не нарисовать без красок. Земфира спала. Беспокойно лежала, только в тяжёлой дремоте смогла заснуть. «Девочки, я рада видеть вас на моём занятии в этот день! Учитель искусств. Беленькая, стройненькая. Очень религиозный человек, она помнит. Всегда приятно было следить, как по мольберту скользит её изящная кисть руки, длинные тонкие пальцы. Эх. Сегодня мы занимаемся новой техникой выполнения рисунка, удивительной, увлекательной и по-своему прекрасной. Сегодня мы занимаемся воскографией. По-другому, эта техника называется Граттаж. Я попросила вас к сегодняшнему уроку принесли восковую свечку или кусочек мыла. Вы сделали это? Отлично. Нужно лишь: раскрасить ваш лист бумаги понравившимися цветами, натереть всё жирненько-жирненько воском или мылом, закрасить всё тушью, а потом лишь выцарапать то, что угодно вашей душе! Всё предельно просто! Нужен лишь ваш полёт фантазии! Работайте, ребятки! Земфира проснулась. Раннее утро. — Господи, и как я раньше не додумалась!***
Воск, тушь, жёлтая краска, единственная, которую здесь можно купить, самая доступная и дешёвая из всех красок в этом мире — что могло быть проще! Как-то Аги со своими друзьями своровали у кого-то коробочку. Думали, что-то путное, а оказалось — краска из сажи. Отдали всю тушь Аги. Так и стояла. А жёлтую краску она купила на свои последние карманные. Земфира сидела в утренней мельнице, где всё шло своим чередом и как обычно. Она сидела в своём парике: он раздражал её сильнее обычного в эту ночь. Никто не гнал её с углового столика, лишь периодически мужичины пытались поинтересоваться, чем же она таким мается. Никто из них не знал, что если собрать всю их мелочь, что они отдают каждый за кружку пива или джина, можно было оформить пропуск одной маленькой прелестной девочке. Она вырвала из дневника лист, плеснула жёлтой краски. Замазала воском, сверху ещё мылом, да так толсто и жирно, чтоб наверняка. Вымазала лист в туши, аж сама вымазалась от такой щедрости. Высохло. Она стала выцарапывать. Выцарапывать с таким усердием и любовью крохотные плевочки, алмазики, целую россыпь ночных глаз. Со звеньями и без, побольше и без. Созвездие двух ковшей, чтоб было прямо по-настоящему. И его не забыла — месяц, который выгибает свою спину в разные стороны в угоду этому миру. Она хотела, чтобы звёздочки на этом листе улыбались их хозяйке. Она хотела, чтобы этот личный ночной небосвод забрал всю хворь этой несчастной девочки. Получилось просто очаровательно. Земфира побежала скорей-скорей в дом. Она забежала в комнату. Надя глядела полуоткрытыми глазами в потолок. Зензи и Ирма сидели рядом. Савва сидел в углу, в том месте, где всегда сидела Надя, и разглядывал её рисунки. И Аги тоже был в большой комнате. Он дышал, моргал… но будто души в его теле больше не было. Надя оглядела своими глазками новорождённого котёнка вошедшую Земфиру. Она посмотрела и на то, что держала Земфира в руках: что-то прямоугольное, прикрытое тряпочкой. Земфира села рядом, улыбнувшись — Наденька. Помнишь, что ты хотела увидеть? — Отстань от неё. Ты совсем рихнулась? Ты слепая? — Зензи рявкнула откуда-то оттуда… из стороны. — Звёзды, — послушно просипел ребёночек. — Звёзды. Милая, звёзды. Земфира резко закрыла лицо рукой и опустилась вниз на несколько секунд. Вспышка ужаса от того, что ничего нельзя сделать, убивало. Она сглотнула, да так, что комок прокатился по коже. Она достала рисунок и показала Наде. Надины полузакрытые глаза расширились. Её хриплые вдохи участились. Тонкие ослабленные ручки потянулись к заветным… звёздам. Она будто взяла его в руки — ночное небо. Она всматривалась глазками в каждую звёздочку. И так долго смотрела, что улыбнулась. Зензи ахнула. Надежда, не отводя глаз, роняла слова за словами: — Спасибо… З’емфира… Земфира, — Наденька переливала силы на глаза, чтобы обратить их к Земфире. Она продышалась так звонко, закашлялась, но произнесла до конца просьбу, — Когда увидишь, как падает звезда, загадай, чтобы мама поднялась наверх? — Господи… — Спасибо, З’емфира… И тут Аги почувствовал. Он вскочил со стула, где ещё секунду сидел и не мог не во что поверить, подбежал к постели. Савва быстро подошёл следом. Пыль чертила картинку у окна. Это было раннее утро. Надя улыбнулась всем. Зрачки её, чёрные, выпуклые, такие уставшие, прокатились по каждому. Веки её ослабели, и она закрыла глаза. Зензи дрогнула. Её дрожащая рука дёрнулась в воздухе, а затем опустилась на крохотное запястье. Надя умерла.
