Земфира

      В это воскресное первое июня базар Митры был полон народу.       — Ой, а этот шарфик по чём?       — Ой, тринадцать марочек!       — Ой, а как это? Золотыми ниточками пошито?       — Ой, вы что? С Митровского тканевого завода же.       — Ой, а давайте за девять?       — Ой, а давайте за одиннадцать.       — Ой… восемь…       — Ой… десять… Шина с вами, дорогуша…       — Ой-ой…       — Ой, да Святая Сестра… девять… уходите уже…       Ах, это Митровское «ой», шуршащее вдоль дорожек и балконов. Да господи – отовсюду.       Ах, эти взгляды, обращённые чуть в сторону и устремлённые в никуда. Жителям Митры не нужно рассматривать кого-то нового, чудного, незаурядного: им уже сообщили о его прибытии в город рано утром.       В это воскресение рано утром Митру пекло солнцем. Но впервые под землёй было жарче.

«В это воскресение, 1 июня, в Подземном городе полыхают пожары. Штурм начался в 6 утра. Виновные неизвестны. Лейбгвардия пока умалчивает подробности. Следите за ходом событий с газетой «Берг»».

      Да, в это первое июня и вправду под Землёй шли пожары. Ломали шейные позвонки петли. Грохотали залпы огней. Наступил бунт Надежды.       Надю похоронили на пустыре, под камнем, которым когда-то заделали проход на поверхность. Завёрнутую в старое одеяло, выстиранное перед этим Зензи несколько раз, её уложили в яму и засыпали землёй.       Зензи не рыдала, не плакала, а как истукан, стояла молча, изредка подёргиваясь. За эти три дня глаза её выжали из тела всю солёную горечь, и обезвоженная Зензи не могла плакать. Её красные глаза и более не каштановые, а серые волосы, сбившиеся кое-где в пушок, словно летний тополь, склонились проводить Надю в другой мир.       — Ад, наверное, более щедр на подачки и комфорт. Наверное, Ад выше, чем мы.       Земфира стояла, держа концы телогрейки на груди. Она выглядела не лучше: волосы её сжидились и ссеклись, да так, что ушки подтарчивали из прядей. Глаза её, без того огромные, стали ещё больше, будто кожа перестала плотно обхватывать глазные яблоки. Ирма стояла в стороне и всхлипывала, перебирая завязочки косынки.       А Агидиус с Саввой молча засыпали свёрток землёй. Хотя нет: Савва икал. Перед этим в доме все поцеловали Надю в лоб. Одна только Зензи, которая была первая на очереди, подбежала снова, когда все уже поцеловали Надю, легла на край койки и начала целовать Надин синий лоб, щёки, губы… Потом она встала и молча вышла.       Земфира не понимала, при чём здесь Ад. Ей хотелось поспорить с Зензи о том, что путь Нади – Рай и только он. Но это было бы так неуместно. Да и спорить не хотелось.       — Даже положить на могилку нечо.       Они постояли ещё с минут десять и отправились обратно, домой.       Аги шёл самый злой, хмурый, серый и даже чёрный.       — Может, девки, выпьем, а.       Зензи даже не повернулась.       — А тебе чего – Надькины похоронки – повод какой? Ступай тогда, никто не держит. Только Надю постыдись: она ж с этого дня всё видит.       Голос Зензи приобрёл прежние краски на время. А, нет. Нет. Прежних красок со дня смерти Нади более не проскакивало у девчонки. Грубости были сухими, безучастными, механическими. А что-либо другое – не более, чем эхо от какой-то другой Зензи – Зензи ранней. Аги ничего не ответил. Понимает, как ей тяжело.       Они шли среди этих зеленоватых простуженных детей, харкающих кровью стариков и пьяной молодёжи.       С этого дня началась думы над планом бунта.       Записки Земфиры, никем не урождённой:       «На бунт подписались чуть больше пятидесяти человек. Самым взрослым – двадцать восемь лет. План – поджог заведений и управлений хозяев лестниц, дома городничего, будок охранников. Начнём приблизительно первого июня. Я смирилась. Мне назад дороги нет. Буду жечь».       1 июня. 5:20 утра.       Улицы всё также светились отовсюду цветными огнями. Есть в Подземном городе своя красота: когда смотришь на него с вышины «балкона» (так называют жители огромные выемки в скалах наверху, куда приходят пары любоваться видом вечно ночного города), то видишь рассыпанный свет разноцветных огней в тёмных пространствах. Но эту красоту подмечать было крайне стыдно Земфире. Земфира всматривалась в огни, дивилась первые секунды, но секунды летят, и девочка вспоминает, что в этих огнях погибла Надежда. В этих огнях погибали десятки таких же надежд. В этих огнях – сама смерть. Она бродит в этих непроблудных огнях и поедает, поедает. А скалы и каменные колонны, чахотка и формы простуд – её надёжные сволочи.       И песни подземные не украсят муки погибших надежд.       Подземные песни… её новое имя «Земфира» прокатилось по всем дворам Подземного города. Многие песни заучивались пьянчугами и работницами пивнух наизусть. То были песни, собранные Земфирой прямиком из старого родного штайнерского дома.       Записки Земфиры:       «Дневник! Да какой там дневник… Рогнеда! Гордись, наши песенки, балладки, стихи, переложенные мною на мелодию, поют под землёй!

А ты поёшь?..»

***

      — Сначала края города. Все будки, все сторожки жечь сходу.       "Наше дело как «главарей» - смотреть сверху. Остальные бежали и жгли, и только под конец мы должны были спуститься. И я смотрела".       — Затем, — Аги закурил самокрутку, выпустил клубень дыма, и, ткнув пальцем в левый край карты, продолжил, — левая окраина (на левой окраине города самое большое скопление бандюг, нанятых охранять лестницы). Их надо как-то выкурить. Я вот прикинул... а что, если просто подорвать «Крысиный приют» (небольшая таверна на левой окраине)? Они явно все побегут туда. Они разделятся: часть побежит по краям разбираться, кто гасит сторожки, а другие в «Крыс-приют». Ну мы, как раз-таки, эту самую часть ушлёпков-лохов поджарим, вместе с этим ебаным «Приютом», а тем, кого отправят на края, может и повезти.       — Так, Аги! Зато нам на краях может не повезти?       — Их по две-три штуки припрётся на каждую будку. Там такие старые пердуны, ты деда не вальнёшь, а, Лохматый? Так вот: такой нехитрой хуйнёй мы разделим этих отморозков. По отдельности, отвечаю, ничего они из себя не представляют. Ну и, ребятки, без этих псов, наши смотрящие, городничии и прочие хряки нашей залупы, от которых вы, сколько себя помните, в штаны ссались, будут хуйнёй из-под ногтя, ничтожествами! Аплодисменты.

***

      Чеканный топот ботинок глушил тишь коридора. Раннее утро второго июня теплилось в лучах солнца. И этот блеск ботфорт и чёрных волос тоже ловили торчащие из высоких полукруглых окошек лучи. Смоляная со стальным блеском голова держалась смирно, не ведясь на отведённый в сторону взгляд холодных глаз. Глаза обратились на время к одному из оконец: из него лился тёплый свет. Быстрая походка не дала долго задержаться взглядом на удивительное чудо – небо. Пряди смоляных волос от более быстрого шага заколыхались сильнее. Но шаг не заистерил, а лишь ускорил темп. Тень не поспевала, очерчивая лишь прямую спину с явным изгибом в пояснице.       Миниатюрный солдат, бравый и хмурый, чёрный и белый - контрастный, повернул к нужной двери. Когда он подошёл, то губы его, кукольные, вздрогнули и чуть искривились. Сначала рука его была поднята вверх и уже сомкнулась в кулак, но услышав голоса, человек повернул ручку двери.       — Здравие желаю, — проскользнуло по кабинету от двери до самого стола.       Два человека в этой просторной комнате оглянулись. Один стоял почти рядом с вошедшим, а второй, командир Разведотряда, стоял за письменным столом, и, кажется, только собрался сесть. И он сел, и с улыбкой сказал:       — Здравствуй, Леви. Проходи.       Черновласый и бледнолицый человек не изменился в лице, и всё также хмуро прошёл по комнате и уселся на указанный кивком головы стул. Уселся так вальяжно и по-хозяйски, положив локоть на край стола. Хозяина кабинета, кажется, совсем не смутило.       — Вы свободны, Мерис, — обратился этот улыбчивый человек к мужчине, стоявшему позади.       — А что с бумагами?       — Всё то же самое. Работаем, прорабатываем, отдаём мне.       Тот отдал честь, да поспешил удалиться.       Эрвин Смит не стал торопиться с разговором. Он медленно достал из тумбы в столе некую бумагу. И лишь когда шаги стали неслышны, взглянул своими открытыми и милыми глазами сидевшему напротив человеку.       — Очень редко такое бывает, чтобы разведку посвящали в гражданские пересуды. Мне прислали письмо и вложенную копию рапорта командиру Военпола, — свет от окна мелькнул в голубых глазах мужчины. Глаза, всё такой же радушеые, сверкнули, — Я тебе его покажу, — он замешкался в тумбе, и спустя минуту полминуты письмо было в худощавых ручках парня, сидящего напротив, — Знаешь, что это значит?       Глаза парня сверкнули.       — Что всё очень серьёзно?       — Именно.       Эрвину Смиту, командующему Разведывательного Корпуса «Я, Найл Доук, командующий Центральной Военной Полицией за стеной Шина, прошу вас, Эрвин Смит, принять участие и оказать помощь в подавлении бунта в Подземном Городе...»       — Где? — только что прочёл, да переспросил. Как от внезапного удивления. Не верил глазам.       — Да, Леви, бунтуют на твоей родине нынче. Ты ещё рапорт не читал.       Продолжил читать про себя.       — Подростки?       — Так точно. Устроили пожар, сожгли все органы самоуправления, включая сами органы… только городничего вздёрнули на виселице, а перед этим вспороли ему брюхо. Таких вот инцидентов сполна. Кишечник смотрящего за лестницей, хм… вроде номер семнадцать обмотали вокруг шеи бантиком. Кровожадные дети, но я даже не думал, что настолько. Титаны таким не промышляют. Найл предлагает нам съездить, подавить бунт. А бунт-то какой – Надежды.       Командир взглянул в глаза подчинённому. Одна из неловких пауз, которыми он уже научился питаться, скользила вдоль оконец кабинета.       — Что ты так смотришь?       Как-то… неожиданно. Командир от этого опешил.       — Ну, что думаешь, Леви?       Парень насупился.       — Я? Я думаю, Полиция и без нас справится. И вообще, почему именно мне ты сообщаешь что-то такое? Это потому что это о Подземелье? Так к чему мне это?       — Что ж ты как ребёнок?       — Как кто?       Ой, снова пауза.       — Я только подумал о том, что ты знаком с теми местами с рождения. Ты мог бы помочь не родным местам (побоялся слова «родина» на этот раз), так Гвардии.       — Я не силён в стратегии, я никогда не подавлял бунты, хоть триста лет я живи в тех местах.       — Ты мог хотя-бы поведать нам о психологии жителей Подземного города. Это делают не просто молодые, это делают участники преступных группировок. Возможно, с кем-то ты был знаком.       — При мне никто не завязывал вокруг шей дедков бантики из кишок. И я не помню никого, кто бы таким промышлял (врёт). А если и помню, то ума не приложу, что им в голову ударило. Я думаю, что зачинщики бунта припылили с поверхности и начали подначивать глупых подпольников. Отсюда и вспоротые брюха и бантики, и кантики, — наглый парень от внезапного для мужчины беспричинного гнева откинулся на стуле так, будто это он пригласил Командира в кабинет.       — Хм, прямо как тебя?       — Прямо как меня, — очень злой он был в этот момент.       Да снова эта пауза.       — Ладно. Ладно, спасибо и за это, Леви. Это вполне себе вероятно.       — Я могу уже идти? Я ж подорвался с дежурства.       — Конечно, Леви, конечно.       Леви встал и пошёл.       — Но я всё же поеду. Посмотрю, что там.       Леви даже не развернулся для ответа. Только сбритый затылок, чуть прикрытый блестящими чёрными волосами, да прямая спина была видна Командиру Эрвину Смиту.       — Едь.       И он скрылся за дверью.       Эрвин Смит стал несколько раздосадованный. Но, повернувшись к своему родному столу, снова разулыбался, увидев письмо от командира Лейбгвардии без вложенного рапорта.       Такие вот клептоманские привычки у Подземных юнцов.

***

      Зензи была не в восторге от содеянного. Или им просто показалось. Но она всегда стояла чуть в стороне, иногда повёрнутая к ним задом. Она смотрела в землю или в потолок, или… в дом напротив. Губы её со смерти Надежды были приоткрыты и искривлены. А глаза очень редко моргали. Им это не поможет: веко не смажет влагой стёкла, иссохшие до скрипа. Лишь раз она была в восторге и то так мимолётно и невольно, что будто не считается.       Они тогда уже стояли у дома председателя, который тогда отказал пройти по лестнице.       Записки Земфиры:       «Тогда было очень тревожно, но... это было справедливо. Дом его уже полыхал. Ребята выволокли его из дверей и спустили с лестницы. Он шлёпнулся, но будто лицом не стукнулся о камень: спасло пузо. Он плакал и закрывал голову руками. Они очень сильно били его».       — Вы ч…       — Ну ка молчи…       Мужик заверещал, по-настоящему, как ребёнок. А затем визг сделался свиным, криком скотины на скотобойне.       И вдруг…       «Я не смогла ничего понять.       Я пишу только сюда от того, что если рассказать это моим знакомым, приятелям, они посчитают меня воистину сумасшедшей. Они ведь и так не принимают всерьёз все истории, что я о себе рассказываю.       Тогда меня будто бы куда-то затянуло. Всё поменялось. Вдруг перед собой я увидела двух пьяниц с шиганшинской скотобойни. Они держали в руках упитанного бежевого хряка. Хряк верещал, вымахивал копытами, но я привыкла, что им никогда в конце не везёт. И они зовут меня».       Пробудилась от ужаса она сидя на полу. Она подняла глаза: Зензи вглядывалась в неё уныло и потерянно, затем взяла за рукав и потянула на себя, помогая встать. Чуть только Земфира встала на ноги, Зензи отшвырнула её к Агидиусу.       «Прошу, пустите… что ж я вам сделал…»       Они били его, не жалея. Возили рожей по земле и лужам из сточной воды. Какой-то коренастый хромой парень схватил кочергу и начал отбивать ему жирненькие ручки, ножки. Раздирающие визги разносились по всему городу. Из-за щелей повылезали маленькие детки и жадно смотрели на то, как мучают городничего. Но не было ни слёз, ни испуга в их худых лицах, было смирение, будто оно и должно было произойти.       Они били его долго. А затем потащили к столбу.       Самое страшное было, когда к столбу. Все понимали, зачем, к столбу.       На столбе вытарчивал чугунный крюк. А под столбом стояла шабашка. За шкирятник его затащили на эту шабашку. Он брыкался, но не мог выбраться. Он кричал, но никто не захотел его спасти.       На его жирную шею они закинули петлю. Он конечно уворачивался, но это даже было в прикол для ребят. Земфире стало жутко.       Уже бы пнули шабашку, полюбовались и пошли далее, но вдруг они встали, весело шутя. Показывали пальцем на его брюхо и размышляли. В конце решили подозвать Земфиру.       — Земфирка, сюда.       Земфира подошла с опаской. Агидиус попросил Савву достать свой балисонг.       — Нам нужно кое-что нацарапать.       Земфира непонимающе взглянула на ребят.       — Этим? На чём?       — Ну как на чём. На этом холсте, — все дружно загоготали.       — Что?.. вырезать что ли…       — Конечно! Вырежешь ему на брюхе… хм-м-м…       Он вгляделся в своих друзей. Те начали чесать головы и раскатывать свои потупленные зрачки в разные стороны, хлопая редкими ресницами. Но Агидиус сообразил быстрее:       — Убийца Надежды. Давай.       Земфира впала в ступор.       — Что вы так на меня смотрите?..       Агидиус смотрел на неё укоризненно… страшно… в этих глазах, бусинках подвального крысёныша блестел жуткий огонь мести. И он жёг Земфиру. Она давно хотела огня, который бы согрел её худое тело. Но этот огонь жёг, жёг… и ожоги страшно ревели до костей и мяса. Как-то она, лет в семь смогла попробовать знаменитое мороженое в тесте» Горячая корка из теста обволакивала крохотный шарик настоящего сливочного мороженого. Удивительное явление: тестовая корка клокочет от температуры, недавно кипящее масло блестит на неё как зловеще, но мороженое не смеет таять, будто холод этот неколебим перед жаром. Так и она: всё жжёт снаружи до судороги, а внутри – холод… только не нежащий нёбо, а противно скользящий по внутренностям, холодок, совсем несладкий…       Гнев Агидиуса был словно так громаден, что смог передать мысли Земфиры о том самом мороженом. Это неудивительно. Мысли о еде в головах детей, взрослых, тысячи, тысячи тысяч абсолютно одинаковых мыслей, в Подземельях были так велики в масштабах и объёмах, что их можно было почувствовать в этом нещадном давлении. Эти мысли словно тяжелее самого воздуха, а воздух здесь спёрт и спрессован.       И Агидиус облизнул свои ороговевшие фиолетовые губы. Он подошёл и встал в упор. Взглянул своими бусинами в два кристалла панического страха:       — Давай, — он протянул нож, — пиши.       Земфиру охватил тремор, отдался всей силою в ту правую руку, что тянулась к ножу.       «Если я возьму нож, это ж даже не значит, что я убью…»       Она охватила рукоять ножа, но взять его не смогла: Агидиус так и держал его у себя крепко и смотрел в Земфирины глаза, не отрываясь: в глазах парня уже сгнила пустота. Так и вышло, что оба держались за рукоять. Агидиус сказал, также не отрываясь от глаз девочки:       — Писать не будешь — я тебя убью.       Земфира ахнула, поверила на слово, и… и… пелена в глазёнках накрыла её, и она уже теряла сознание, как…       КОНЧАЙ УЖЕ ЦИРК ШКУРА НАЗЕМНАЯ       Агидиус тряс её так, что мозг сначала бы стукался о череп, а затем сбился в массу. Земфира резко пришла в себя. Но он стряс её слёзы, и она уже рыдала у него на глазах.       — НАЙДИ КОГО-ТО ДРУГОГО ДЛЯ ЭТОГО, МОЛЮ.       Агидиус кинул её со всей дури на землю, сел около неё и начал с размаху бить ладонями по лицу. Земфира не могла закрыть лицо руками, лишь ждала, что… это же кончится…       — Ты – тварь. Тварь. Надежду не любила, притворялась. Падаль мерзкая. Мы верили тебе. Падаль, — он продолжал бить, — тебе нет прощения, ты чужая. Шкура, будь проклята…       Он встал и пнул её в бедро. Земфира скукожилась на земле и тихо продолжила рыдать, избитая.       Ладони и нос нежили землю, а нога билась о неё жалобно… жалко.       Друзья Аги стояли рядом. Они всё это время лишь наблюдали, изредка харкая в этот самый пол. Ирма скулила поодаль, нависнув на Зензи: телогрейка её, изодранная и серая, сползла набок. Зензи молчала, глаза её болели. Налитые болью две пары глаз смотрели на Земфиру по-разному: те, что были расположены по диагонали, то есть Ирмины, были налиты страхом, ЖАЛОСТЬЮ. Зензины глаза пропитаны смирением: смачно. И они ничего не могли сделать. Они тоже считают её тварью?       Нет, не считают.       И Агидиус. И Агидиус не считает.       Земфира встала, не отряхнувшись, и оглядела эту крохотную площадь. Ничего столь нелогичного: людишки, подтачивающие из щелей, бунтующие мальчишки, сам Аги… Ирма с Зензи стоят и смотрят на всё, что Они натворили… даже не смотрят на Земфиру, кажется, её смешали с грязью, и она – не в состоянии что-то… изменить.       «Это «…» было похоже на кошмар. Я более написать к тому дню не смогу ни слова».       Да, она снова в самом ужасном сне, где убивают и убиваешь ты. Где неба нет, детства нет, мамы нет, счастья – нет. Солнце бы такое побрезгало пригреть, даже лучика пожаловать… да такое всеми самыми горячими звёздами не растопишь… ад греет пожар…

ну, раз мы в аду…       Земфира пробежала полузакрытыми глазами до Агидиуса, схватила нож, да так, что с рук Аги он соскользнул и выпал, и упал на землю.       Ах, земля, каменный пласт. Лязг металла…       Земфира кинулась на землю С РЁВОМ, ДА-а… рычание резало её жёлтые мышиные зубки. И отдавалось оно кряхтением мальчишкам, стоящим вокруг столба. Она схватила нож, и…       Эти 5 секунд страшно описывать:       Первые две она подскочила с земли с ножом.       Три последние с рычанием, девчоночьим рыком бежала до столба.        У        БИ        Й        ЦА        НА        Д        Е        Ж        ДЫ       Она развернулась от столба и метнула нож в Аги. Тот увернулся, и балисонг вонзился в соседний столб. Земфира пошла на таран с нечеловеческим криком в сторону Аги. Этот крик рождён из гортани, но был так высок, что будто он звучал из самой головы.       — Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! — Земфира подпрыгнула на камне, выпирающем из-под земли так, чтоб попасть кулаком в его лицо. Попала в глотку, дальше стала непроизвольно пинаться ногами, но спустя несколько секунд уже дрыгалась в защитных объятиях у Аги.       Всё происходило под крики и рёв городничего. Аги свистнул, парень, курящий недалеко от столба подошёл к нему и пнул шабашку.       Земфира смогла повернуться лишь тогда, когда городничий уже висел, как кокон.       «… вспоминаю тот день. Господи, знаешь? — я побыла в аду».        ад греет пожар…       ну, раз мы в аду…       «Они в середине страшно разошлись, мальчишки… всех поперевесили».       Банда вешала всех смотрящих за лестницами и их помощников: здания их сжигали, и этот пожар разнёсся по всему городу. Убивали на месте всех сторожей у лестниц. Земфире не пришлось вырезать на брюхах всех властителей Подземного города это нарицательное, клеймо, данное убийцам жертвами этого Подземного гнёта. Но пришлось жёлтой краской вырисовывать эти заветные буквы на каждой стене, встречающейся на пути.       Записки Земфиры:       «… я помню, как приходилось писать эти слова на месте детских рисунков, нацарапанных то ли камешками… я помню, как вся округа была усыпана этими страшными словами. Я помню, как Полиция, спустившаяся по горящей двенадцатой лестнице, пыталась протиснуться через толпы подземных людей, сбегающих по бесплатным теперь уже дорогам наверх, и полицейские эти оглядывались на стены, изрисованные этими словами, и в их глазах читался страх. И это – моих рук дело».       Стоял визг, плач, крик, смех. Вот он – бунт, славный бунт.       Настал вечер гуляний.       Жертвой гуляний стала неизвестная Земфире прежде таверна, упрятанная в чаще трущоб, чтоб их веселью не смогли помешать. Таверна называлась «Водосток». Вроде находился рядом с водостоком, из которого сливался основной поток помоев с поверхности. Поэтому здесь стояла пожизненная вонь.       Около ста человек поместились в деревянном зале: дерево, давно гнилое и серое, ныло – скрипел абсолютно каждый сантиметр, к какому ни прикоснись, и скрип этот стоял в сто крат насыщенный.       Кричала скрипка. Сыпались шашки со столов. Крики, вопли, возгласы, пение и до боли плоские шутки с хохотом лишали Земфиру трезво мыслить. Трезво мыслить мешал и джин.       Кого-то катали на спинах, чьей-то головой таранили вход на кухню, кто-то выкрикивал про себя что-то обидное под столом на спор. Изо всех щелей были видны их чумазые худые рожи.       Обслуживающих не было: всех разогнали. Банда отроков оккупировала таверну, как и весь прочий город.       Подземным беглецам первого июня не было счёту: Как стая ласточек, они вылетали из подземных туннелей… Женщины, старики, дети… беспризорные девчонки и парни, бандюганы, выбегали из подвалов и летели, ЛЕТЕЛИ кто куда, куда глаза глядят.       Жуткое зрелище.       Дикий хаос.       Всем было весело, лишь Земфиру, как проклятую, шатало из стороны в сторону и люто трясло. После происшествия с городничим Зензи и Ирма заботливо отмыли её. Она не разговаривала с Агидиусом: такую крохотную обиду во имя своего уважения она позволила себе. Но потому и позволила, что Аги об этой обиде ни сном, ни духом. Он сегодня выхлёбывал весь джин Подземелий.       Агидиус ликовал. Он много пил. Много говорил.       — За Бунт Надежды! НА-ДЕ-ЖДЫ! Надьки нашей бунт…       — Э-Э-Э-Э-Э-ЭХ!       — Надджа, наша Надджа. Ух, я бы эту гниду ещё раз повесил…       Сегодня Агидиус впервые почувствовал себя тем, кем давно хотел. Упивался этим каждую секунду, и самые сладкие из них были внезапными донесениями о том, сколько ещё подожгли, скольких ещё успели вздёрнуть, скольких избили, изувечили.       Земфира сидела с Ирмой где-то в углу вдалеке, перед выходом из Водостока. Здесь находился один и единственный обшарпанный диванчик (лавка, обвешанная целой кучей тряпья) и несколько грязных цветных подушек.       — Слушай, я хочу тебя спросить. Ирма, ты рада происходящему?       Ирма потупила на неё свой грустный взгляд. Ответила спустя приличное время.       — Мне очень страшно.       — И мне.       — Что?       Как громко.       — Мне тоже, говорю!       — А, ах-хах!       — А чего тебе страшно, Ирма?       — Что? Не слышу.       — Чё страшишься-то? Чего страшно? Это говорю.       Ирма отвела глаза ко входу из таверны, прямо к дверям, которые то и дело, то и дело (!) скрипели, так устрашающе. Земфира вздрагивала от каждого дверного плача, лишь бы только сюда никто не вошёл опасный. И было такое, что дверь всё же отворялась, и тогда сердце девочки уходило в самые пятки и это делающее совсем слабенькой и совсем безнадёжной щекотание, ощущалось в ногах и животе. Но всякий раз заходили свои, подземные мальчишки.       Иной раз несколько одних и тех же выходили и входили по десять раз, и страх с щекотной мерзостью в ногах и животе Земфире надоело испытывать.       — Вы можете на жопу сесть?       — Ты кто такая тут?       — Земфира я. Задницу прижмите.       И они прижимали. Потому что Земфиру, ту, с которой живёт Аги, знали уже все.       Ирма всё же ответила, совсем недолго думая.       — Да я крови боюсь. И как убивают. Жмурилась все два дня, то и дело!       И тут Земфира осознала, что одна среди всех них задумывается о последствиях. Земфира крайне была возмущена.       — И что? — глаза Земфиркины отразили мутный свет таверны, и тёплый цвет её глаз налился огнём, — это всё?       — Да-а… Но, Зимка, я всё же… рада, что мы за Надежду отомстили. Что… за себя отомстим! Что вот! Мы – смогли!       — Я всё никак не могу понять, что тот же Агидиус будет делать дальше. Мы долго здесь отсиживать станем?       — Не знаю. Тебе не скучно об этом думать? Расслабься, Земфира. Полицейские боятся нашего Подполья, давно носы не суют. Разведку титаны поедом едят. А Гарнизон со стен наблюдает, как Разведку едят. Видишь, у каждого дел по горло, — Ирма расхохоталась так звонко, что Земфира поняла, как давно не слышала такого громкого смеха, — им не до нас!       — Ты откуда это взяла?       — Это я сама знаю, — Ирма снова начала хохотать, — Ой, ой, ладно, это Аги сказал дня три назад, когда с мальчишками план разрабатывал, а я запомнила и повторила.       Земфира замолчала, потеряв надежду на что-то разумное. Они молча сидели в шуме гуляний детей, подростков, девушек и юношей.       Она застыла, и взгляд её, такой выпуклый, объёмный, застыл. Будто бы она одна из столбов этой таверны. И будто все они, пляшущие, пьющие, кричащие и поющие, огибают, касаются этот столб.       И вот Земфира что-то почувствовала.       Что-то кольнуло, куда – неясно.       И будто бы пошёл…       … отсчёт времени.       И её срочно…       … нужно было кое-что…       … кое-что спросить…       — Ирма, — тихо спросила она, всё также задубев.       Ирма не слышала.       — Ирм, — так тихо пролепетала, будто умирающи.       Она не заметила как произнесла это имя пять раз.       — Да что?       — Ирма, — такая долгая пауза, — а о чём ты мечтаешь?       Ирма не сразу ответила.       — Я мечтаю о том, чтобы вылезти отсюда и наконец защипало глаза от солнца. Мне рассказывали, что от солнца щипет. Щипет же?       — Щипет.       — Вот. И я, знаешь, я чувствую, что мой дом наверху. Я его вижу: крохотный, белый, с цветами, у берега речки. А хотя нет, на горе. Я не хочу к земле. Я хочу на самый верх. К этим… ну подскажи… да-да, облакам. Ты трогала? Чо? Нельзя потрогать? А я потрогаю. Вот так. И хватит спрашивать одно по одному.       Земфира широко разулыбалась, и стало хорошо. Такие слова, да сами ответы на этот сладкий вопрос, так успокаивают.       Жаль, звучит неправдоподобно.       Ирма взглянула на неё, улыбающуюся, и сама рассмеялась. Она будто поняла, что когда отвечала, была как-то непозволительно раздражённой, резкой. Она обычно не такая. Но Земфиру не смутило. Ей показалось, что этот её прорезавшийся характер – словно показатель того, что скоро это кончится. Это подземное заточение. Скоро все будут другие. Кожа Ирмы покроется загаром, а её жидёхонькие волосы заживут новую, густую и крепкую жизнь. Да и важны ли волосы? Глаза. Глаза закалятся солнечным светом и станут… сильные, будут хмуриться. Ирма будет другая и будет непременно счастлива. Все будут.       Свет в таверне начал пропадать. А всем всё равно.       Земфира провела рукой по воздуху, и пальцы её прорезали дым в тусклом пространстве. Она закрыла глаза. И вот только в эти минуты поняла, что она успокаивается окончательно. И она, не веря себе, осознавала, что всё, что ей сейчас остаётся – это предвкушать желанную встречу с небом.       Земфира, закрывши глаза, облизнула нижнюю губу, выдохнула. А успела ли она соскучиться по наземной жизни? Так долго ли была под землёй, что, увидев торчащее из проёма туннели в лазури облачко, тотчас слёзы выглянут из глаз и польются. А МОЖНО ли ей наружу?       Земфира открыла глаза. Тут же вспомнила про того просто поразительной вышины жуткого и хриплого дядьку по имени…       По имени… по имени Кении, да.       Записки Земфиры. До бунта.       «Не стоит мне себе припоминать о том, что при упоминании Кенни, все события тех дней в Митре, да и в принципе всей моей жизни на земле, вмиг всплывают вместе с этим именем. И, Господи, не желаю недругу испытывать из раза в раз столько самых мерзких и страшных чувств одновременно».       Земфира обхватила себя руками и устремилась оцепеневшим взглядом в пол. Вдруг где-то в ткани одежд околела какая-то штука. Земфира осознала, что она сидит в том, во что была одета, когда появилась здесь.       Старый, зашитый карман в брюках, который Зензи зашила случайно в марте. Она, кажется, хотела подшутить. Добротные брюки, ничего с ними за год не сталось. Ткань грубая и тяжёлая настолько, что…       … что тяжесть бронзовой зажигалки, всё это время лежащей в кармане широченных брюк, оказалась ничтожной в носке. Земфира начала сдирать нитки с кармана. Всё её тело зашевелилось в странных нелепых толчках. Ирма, откусив приличный кусок коржика, покосилась на подругу.       — Ты тфево?       Земфира не стала отвечать.       — Свыфыф?       Земфира приложила последние усилия костлявыми ручонками и сдалась.       — Ирм, дай нож.       — Зачем?       — Он слева от тебя.       Ирма замешкалась. До этого она грызла коржик, который крошился прямо ей на брюки. Крошки разлетелись по сторонам, Ирма своими дрожащими руками (её руки всегда поражал моросящий тремор) дотянулась до небольшого ножичка. Через несколько он был в руке у Земфиры. Ирма подала его остриём от себя, да замахнулась так, что чуть не отрубила Зиме нос. Земфира отрезала нитки и засунула руку в карман. Зажигалка засверкала при тёплых свечках таверны. Гравированные вензеля прорезали бронзовую поверхность зажигалки круговыми линиями, спиралями, волнами. Земфира повернула зажигалку другой стороной. Увидела, подобно орнаменту с той стороны, выгравированную эмблему.       «… только ж потом узнала, что эмблема щита на зажигалке – эмблема самой мерзкой и подлой организации в стенах. Королевской». Земфира провела по поверхности рисунка, надавив. Зажигалка в её руке потеплела. Каждый раз к Земфире кто-то подходил и спрашивал, когда же «Эшли-Элла» споёт песню. Каждый раз Земфира отвечала словом «попозже», и каждый раз это приводило Ирму в недоумение. Откуда Зимка знает, когда будет петь песню какая-то там Элла.       — Зимка… а чё они все про какую-то Эллу именно у тебя спрашивают?       Земфира вздохнула, натянуто улыбнулась и ответила:       — Потому что я и есть эта самая Эшли-Элла.       — Чо это? Это типа кликуха такая?       — Да. Творческое имя.       — Ах-хах-ха… хах… творческое… я тоже выберусь на землю, буду рисовать и, это самое, корзинки плести, во. Творчество же? Творить. И будут меня звать… Кармелита!       — Корзинки плести? Кармелита?       — А чо? Самое то – сидеть под солнышком и плести корзинки. И да, Кармелита! Хорошее имя?       Кармелита – такое же вульгарное имя, как Джозефина или Малазинта, или Эрмелинда, которыми называются куртизанки.       Плести корзинки. Земфира в это время достала из-за пазухи жилета смятую пачку сигарет, о стенки которой попрыгивала и постукивала всего одна, последняя сигарета. Она вздохнула, вытащила её и обдула край: выскочило прилично табака. Здесь очень плохие сигареты. Чиркнула зажигалку: та выпульнула огонёк. Девочка закурила. Хе, плести корзинки.       Знала бы Ирма, что и там, наверху, тихо плести корзинки под солнышком тоже мечтают.       — Ирма.       Ирма, смотрела на какого-то дурацкого пьяного мальчишку.       — Ирма, всё будет, как ты хочешь.       Ирма повернулась. Верхняя губа её была усыпана крошками от коржика. Она улыбнулась своими жёлтыми зубами, обнажив все бурые точки на них. Земфира сама еле улыбнулась. Хочется… чуда…       И почему-то стало тихо. Только муха летала перед лицом. А потом оказалось, что она летала в том дальнем углу, у дверей. Всё расплылось. Земфира задумалась. Но через две минуты картинка вновь стала резкой, и девочка вновь поняла, что музыка играет, ребята веселятся. Она повернулась и увидела Зензи: она тоже сидела на стуле, неподалёку от Аги, что только и делал, что придумывал новые тосты, много пил, пел, и плясал, сидя. А Зензи… она, оказывается, нашла упоение своему взгляду лишь в двух точках: точке пола и точке диванчика, где и сидела Ирма с Земфирой.       Пожалуй, это был один из таких редких моментов, когда Земфира могла посмотреть на Зензи и сказать: у неё есть разум и душа.       Зензи казалась Земфире неразумной. Какой-то взболтанной. Какой-то… сумбурной, до жути простой и до жути трудной. Каждый звук из её рта, преобразованный в слово, в речь, был будто миллионным чудом, на какое была она способна. И в первую очередь это были глаза. Глаза были полны – тупости. Они могли либо хаотично бегать, либо замереть, замереть на чём-то таком неважном. Зензи была для Земфиры животным, это правда. Но тут она смотрит в пол, такая задумчивая, грустная. Такая… незлая… Её жёсткие волосы за эти два дня ожирнели так, что спустились к её носу и блестели при свечке, стоящей на том столе, на который девушка скинула свой колоть.       Земфира была даже рада, что Зензи печально, это тоже правда. Но похоже не потому, что она желала ей зла.       «… мне       Приятно наблюдать за Зензи, когда она делает что-то подстать

Человеку».       И Земфира заулыбалась, так агрессивно, что сжала зажигалку в кулаке.       — Ирма! Давай выпьем!       — Чо-ето нашло на тебя?       Земфира сбегала за выпивкой, и вернувшись, скорей-скорей налила смешанный с самогоном яблочный компот в рюмки. Ирма охотно взяла рюмку и чуть ближе поднесла ко рту. Земфира подняла рюмку и улыбнулась, но…

А кто её позвал?

БА!       Она повернулась и увидела только окровавленную голову. Голову Ирмы. Осколки рюмки рассыпались и впились в пол.       Кто-то заверещал, пошли выстрелы.       Двери разорвало. Выскочила целая свора солдат. Земфира встала, но не знала, куда податься.       Страшно.       «Страшно. Я лишь какими-то отростками процеженного сознания догоняла, что… меня, возможно, убьют».       Досада: Земфира с Ирмой сидела прямо у входа. Солдаты окружили диван, Земфиру, и тело, лежавшее, приоткрывши рот. Ирма лишь успела разомкнуть губы. Земфира, словно загнанный зайчоныш, дёргалась на одном месте.       «На самом деле, мои судороги у дивана продолжались всего ничего – секунды две, если не меньше. Спасибо,       Зензи, схватив ближайший табурет, подпрыгнула с бешеной скоростью, как рысь. Табурет она кинула прямо в солдат,       «… схватила меня за шкирку и волоком потащила на второй этаж. Тащила то ли за рукав на плече, то ли за само плечо, то ли за волосы… то ли за всё вместе. Мне кажется, молния не несётся и поражает одинокий тополь в поле так быстро, как неслись мы. Зензи сработала МОЛНИЕНОСНО».       Зензи дышала так громко. Земфира споткнулась на лестнице два раза, в этот момент Зензи, задыхаясь, рычала.       «… и это длилось всего две секунды…»       Зензи поскакала с Земфирой в руках к какой-то нише, заваленной хламьём. Истерично она раскидала тряпки, вёдра, глиняные миски и прочие палки, сорвала шпингалет ПОТАЙНОЙ ДВЕРЦЫ, ведущей вниз.       — Зимка, быром!       — Да… да… да….       Земфира подбежала к дверце.        — Едрить твою в дышло! СУКА! НЕТ! МЫ РАЗОБЬЁМСЯ! ЗИМКА БЫРОМ ЗА ВЕРЁВКОЙ ОНА В ТОЙ КОМОРКЕ.       Земфира даже не помнила, как она слушала Зензи, как развернулась. Всё это просто пролетало, ощущалось в пелене. Это как нестись в повозке, да так быстро, что всё плывёт, плывёт…       Но, кажется, она прекрасно запомнила всё после того, как побежала, что есть мочи в указанную коморку, то есть завернула за угол. И тогда она закричала… от неожиданности… от страха… от этой фигуры в темноте.       От этой такой загадочной всё это время фигуры.

АААА       — Земфира?..       Потная жилистая ручонка сжала крошке рот, вторая схватила за глотку и надавила, затем ещё надавила, затем ещё. Девочка захрипела, её блестящие глазки забегали. Зензи уже бежала. Всё же второй этаж был не мал. И когда Зензи завернула за угол, то       «… было уже поздно…»       Она лишь увидела, как промелькнула знакомая смешная шляпа. И эта страшно знакомая шляпа, висевшая на башке у самого потолка, сказала:       — стой на месте, и я ей изо рта не вытащу кишки.       Зензи, дрожа, застыла.       — Хрода. Ты просто гнида.       Ей стало жутко и больно. Она видела земфирины барахтающие ножки. И царапающие пол ногти крохотных ручонок. И блестящие глазки в темноте, наполненные диким страхом. Но разрез глаз был не тот: веки собрались в том направлении, где были обмотаны на кулак волосы. Всё это длилось жалкие три-четыре секунды. Хриплый голосок девочки выдал: З-З-З-з-з-з-з-е-е-е-е-ензи-и-и-и…… И дверь захлопнулась.       Зензи сорвалась с места. Но пока бежала, услышала стрекотанье ключа в замке. Она поскользнулась у самой двери и со всей мочи долбила по ней кулаками, крича.       — СУКА! СУКА! ХРОДА, ОТПУСТИ ЕЁ!       Земфиру бросили на пол. Она тотчас подскочила.       Записки Земфиры. До бунта:       «Знаешь, живя в Подземелье, я научилась подскакивать с земли после того, как меня толкнут. Я научилась преодолевать унижение».       Она встала, но подбежавшая фигура       «…Да, это был Хрода…»       …схватил её за глотку и поставила перед собой на четвереньки. Земфира сопротивлялась такому принудительному земному притяжению с таким отчаянным кряхтением, что терпение Его лопнуло. Тот нож, каким он угрожал у Земфириного горла Зензи, прошёлся у самого носа девочки и глубоко порезал поперёк нижнюю губу. Она даже не поняла, что случилось. Во рту стало солоно. А потом кровь стала течь из губы безостановочно. А затем он снова кинул её на землю одним лишь движением правой руки. Она начала болтать всеми своими костлявенькими конечностями, за что схлопотала ногой в живот. Затем нога прижала этот живот. Земфира принялась плакать.       — Что я тебе сделала? — крикнула девочка, захлёбываясь от крови из раны.       Но ответ последовал не сразу. Хрода распахнул её жилетку, разорвал на Земфире блузку, белую, собравшую до этого всю пыль на полу. Зензи билась в толстую дверь, замок трещал, но       Но он не треснул       Зензи била дверь кулаками так истерично, что вся пыль с потолков и стеллажей посыпалась на пол, Земфире на лицо. Волосы её будто растеклись по полу.       «Когда я бессильна, я просто молчу, я просто замираю молча».       Хрода наступил ей ботинком на рот, да придавил так, что будто затылок бы треснул. Слёзы растеклись по грязным щекам.       Он трогал её. Грудь, живот. Он очень быстро сжимающими движениями прошёлся сверху вниз. Залез в брюки. Больно сжал промежность. Земфира умоляла перестать. Удары Зензи по двери всё ещё не прекращались, всхлипы и крик её был таким звериным, что Земфире было больше страшно за то, что Зензи будет делать потом с её изнасилованным трупом.       Так было темно.       Земфира решила не кричать. Терпеть. Может Хроде доставляет чужой крик, мольба.       — Ты спрашивала, что ты мне сделала. Ты родилась под солнцем. Вот и все дела. А теперь будь добра страдать. Что же ты не кричишь? Сейчас закричишь.       Он схватил её за волосы, смачно ударил ладонями по щекам. Земфира закатила глаза: будто лицо ошпаривало кипятком.       — Это ты их привёл, — подняв глаза, сказала Земфира. Ничего не услышала в ответ.       Он зажал пальцами её язык, высовывая его наружу. А затем       — Если я почувствую хотя-бы намёк на твои зубки – прирежу на месте.       Она не поняла…       Он нанизал девчонку на себя, как кусок мяса на шпажку, начал двигаться так быстро, как только можно. Слюна и кровь со слезами обмарала всё лицо и блузу.       — ЧТО Ж ТЫ ЗА ЧУДИЩЕ ТАКОЕ! — Зензи лишь оставалось отчаянно выкрикивать в коридоре, изредка бить ногой.       Какой мерзкий запах. Земфира давилась и кашляла, но это только раззадоривало: плоть засовывалась ещё глубже. Но только не зубы. На первых минутах ещё всё же хотелось жить.       Девочка произносила мычащие звуки, била кулаками по ногам, смотря вверх.       «… а потом я решила просто закрыть глаза и ждать

ждать       когда-нибудь это кончится       мне тяжело это писать»       Так было больно и обидно, что он смог это с ней сделать.       Слёзы эти – от того, что не отпускал, от того, что держал, от того, что двигался быстрее, нанизывал сильнее. От того, что безжалостный. От того, что без жалости к ней.       Ей себя жалко.       «Мне себя жалко. Мне никогда более себя не будет жалко».       Наверное, под удары по двери это продолжалось вечно. В какие-то моменты он всовывал себя ей за щеку. Ей казалось, с намерением её разорвать. Эта мерзость лишь поначалу доставала ей до основания языка, вскоре Земфира по принуждению впускала его прямо в горло. Сначала чуть ли не рвало, затем «по привычке непривычно», а затем незаметно… Она смотрела на него сверху мокрыми умоляющими прекратить глазками. Какой жалкий расчёт на помилование.       Изредка он заставлял её полизывать сам конец, давая пощёчины и подзатыльники, хватая за волосы на макушке.       И ещё минут пятнадцать.       Земфира захлёбывалась в крови, слезах, слюнях, соплях… чего там есть ещё? Вскоре он закончил. Горечь, мерзкая субстанция вытекла из губ Земфиры, и он даже не помнит, стошнило ли её, ведь Хрода со всей мочи огрел её кулаком по правой щеке. Земфира с колен упала на спину и полуоткрытыми глазами ещё секунды улавливала поплывшие тёмные картинки перед её липким грязным лицом. За руку она была поднята и откинула в кучу тряпок и барахла. Ведро упало на неё сверху, а следом и посыпалось куча тряпья.       Прошла минута.       Прошло две минуты.       Она беззвучно мычала (по привычке), шмыгала и клевала носом.       Отворилась дверь, в комнате появился тусклый коричневатый свет. Кто-то зашёл. В тяжёлой одежде. В сапогах.       — Что ты тут делаешь в темноте?       — Я искал участников бунта, двое сбежали.       Кажется, это конец, — подумала Земфира. Хрода оказался весьма заботлив. Он сделал всё, чтобы предвкушение смерти было ничтожным. Да, после того, что он сделал Земфире совсем всё равно. Она лежала, как та самая тряпка с раздвинутыми ногами, повесив голову. Волосы прилипли к щекам. Закрыла глаза.       — Нашёл?       — Нет.       Вошедший солдат кашлянул.       — Тогда пойдём вниз, кое-где распишешься. И далеко не убегай: с нами ещё побудешь.       И они ушли, оставив дверь открытой.       Дверь открылась чуть шире: полоса коричневатого света дотронулась до Земфириного уха. Он так её ударил: она не могла пошевелиться. Она в принципе не могла после всего. Это отчаяние?       Или смирение?

«Мам, что это?       — Это ничего. Где ты понахваталась таких слов? Опять с Рогнедкиными друзьями сидела?»       Ах-х…       Зашла фигура, знакомая до безумия за последний год. Или чуть меньше. Земфире привиделся круговорот из листьев осеннего Штайнера-Тача.       Скудный парк в четыре развалившиеся лавки: Ветер и вороны каждый раз растаскивали их урн мусор. Дворник всегда рычал на них, прогонял метлой. А листочки крутились всё. И шарфик пытался повторять за ними, крутя кисточками.

У Рогнеды тогда появился первый парень, и они, красные, целовали друг друга на холоде на толстой ветви тополя: ветку прогнули под весом детей, раскачивающихся и прыгающих на ней. Толстая ветка тополя превратилась в местные качели.

Они так громко смеялись. Гладили друг друга кисточками своих шарфов. Рогнеде было 14 лет.       Земфира даже первой любви оказалась недостойна. С ней только вот так.       Кровь текла из левой ноздри, давно слившись с алым родничком из раны губы. Пусть вытечет вся.       Зензи оглядела комнату, и увидев светящееся ухо, как белка с того самого Штайнерского парка, побежала кроткими прыжками к лежащей подруге.       Земфира даже не заметила, как пришедшая Зензи подняла её голову. Тогда кровь залезла в рот, и стало солоно. И Земфира обрадовалась. У неё часто шла кровь, и каждый раз, когда она запрокидывала вверх голову, чтоб остановит кровотечение, то эту кровь приходилось попросту глотать. И этот солёный вкус. Как что-то родное. Как что-то с самого детства.       Земфира заплакала. Можно понять только по блестящим глазам, а затем и по смывающим всю «грязь» с щёк слезам.       — Я не хочу жить… — мычала Земфира.       Зензи сама тихо рыдала.       — Какая он сволота. Какая гнида. Какая гнида так сможет сделать. Мерзкая нелюдь.       — Не поднимай меня, я не хочу, З-з-з…       — Хочешь, Зима. Ты хочешь, знаю, хочешь. Ты хочешь быть счастливой. Сдохнуть хотя б в радости точно, как милая, хочешь. Ты тут не кончишь. Зимка, тут не кончают. Это не для тебя! Для меня, для Ирмы, — Зензи залилась слезами, — Для Агидиуса, Саввы. Для Нади, да! ДА — звонко прошептала она, — но не для тебя!       Земфирина голова, мёртво болтавшаяся у Зензи в руках, напряглась. Она открывши рот, посмотрела на Зензи, поборов залитые мерзостью глаза закатиться.       Она сглотнула последний глоток крови. Руки её не дрожали – они стучали по бокам Зензи. А потом Земфира просто закрыла глаза.       «Потеряла сознание. Да, поняла, что нужно встать. Поняла, что после всего этого нужно было встать и идти дальше»       Но минутой позже открыла и увидела взгляд, испуганный и зачарованный взгляд своей подруги Зензи, что держала её и плача, смотрела так глубоко, что будто Подземный город накрыло солнечным светом.       Земфира встала на ноги и с помощью Зензи пошла. Нога её прихрамывала, волосы слиплись, кожу стянуло от засохшей белой слизи. И струйка крови засохла на губах и подбородке.       Выйдя из комнаты, они огляделись.       — В этой пивнушке есть чёрный ход, — сказала Зензи, — поэтому Агидиус решил праздновать переворот именно здесь. Не топай.       Земфира не топала, она еле вставала на ноги. Это значило, что к скрипучему полу нужно почти не прикасаться. Земфиру, еле находящуюся в сознании, смущал один факт.       — На вряд ли они нас будут искать, — прохрипела она.       — Ну куда там, Зима. С чего?       — Х… х… хро, — сипло закашляла, — Хрода сказал полицейскому, что мы убежали. Он не сдал меня и тебя.       — Ишь, какой благородный чёрт. Как думашь: пожалел что ли?       — Не знаю, — слёзы снова выплыли из глаз Земфиры.       — Всё-всё, не реви. Нам надо выбраться отсюда.       Слышались басистые голоса снизу, топот сапог. Они явно ходили вокруг столиков, изучали обстановку. Слышались скрипы открывающихся дверец: рыщут. Они спрашивали о чём-то Хроду. Тот отвечал. Какой у него мерзкий голос.       Зензи и Земфира зашли за спуск по лестницу вниз. Зензи встала и начала пялиться в кусок пола перед ногами: да, он был очерчен квадратом. Это дверца.       — Отсюда можно спрыгнуть вниз и свалить. Только открыть надо резко. С момента, как мы откроем дверцу, у нас и минуты не будет на думы. Дороги, короче, назад нет. Чо, — глянула на Земфиру Зензи грустными и потерянными глазами, — пошли?       Земфира смотрела ей в глаза, облизнула губу.       — Стой, давай сначала посмотрим, как далеко они от лестницы. Если мы замедлим, они догонят.       — То же верно.       Они на носочках проскользнули к лестнице. Две пары глаз выглянули из-под щели между ступенями и потолком. Две пары глаз оцепенели. Наверное, такого и словами не передать.       Ирма всё также лежала на диване. Её прострелянная голова была не чем иным, как куском мяса. Только приоткрытые губы и левый глаз остались нетронутыми. Одна рука лежала на поручне, другая на животе.       Агидиусу тоже прострелили голову: лужа крови стекала по столу, на которую она замертво плюхнулась. Лица не было видно.       Земфира и Зензи нашли их моментально среди прочих двух десятков трупов, лежащих, сидящих… все стены и пол были облиты «фуксином».       Зензи раскрыла рот, задыхаясь от ужаса. Земфира среагировала на всплеск истерики и закрыла Зензи рот. Та не стала сопротивляться, лишь мягко обхватила руку подруги своею дрожащей рукой.       Среди мёртвых бунтовщиков мельтешили солдаты. Они залезали им в карманы, вытаскивая мелочь и сигареты.       — Фу, ну и дрянь они тут курят.       Полицейский выбросил сигарету на голову того, в чьём кармане он её нашёл. Земфира тихонько встала. Движения её заметно оживились. Зензи поднялась за ней. Наверное, скрипы ступенек не волновали солдат. Здесь скрипел абсолютно каждый сантиметр, абсолютно каждую минуту.       Земфира подбежала к окну второго этажа, схватив глиняную крынку.       — Ты чего удумала?       Земфира раскрыла окно и со всего своего размаху кинула крынку в окно ниже, как раз в туда, где и находилась целая свора то ли полицейских, то ли бандитов.       Окно, хлипкое и тонкое, как и ожидалось, разлетелось по осколкам прямо во внутрь здания. Послышался гул из оживлённого топота солдатских сапог: они все выскочили наружу. Как и хотелось Земфирке, подумали, что подошли оставшиеся бунтующие.       «Господи, какие же вы тупорылые…»       — ЗЕНЗИ, ПОШЛИ!       Зензи тотчас принялась открывать дверцу. Общими усилиями тяжёлая деревянная квадратная доска отошла от пола в сторону.       «Прыгаем!»       Раздался глухой девичий визг.       Как темно, как глубоко! Как долго они летели вниз и как больно приземлились на холодную землю.       — Вставай, побежали.       Это был небольшой узкий туннель, целое мышиное логово, где приходилось, и бежать и ползти. Несколько раз, ползая, Земфира задевала рукой мягкую крохотную шёрстку, от чего лишь почти беззвучно ахая, ползла дальше.       Впереди оказалась темнота.       — Зензи… Зензи. Это что? Тупик?..       Зензи ползла впереди. Она прощупала стену перед собой.       — Нет, не тупик.       Она перевернулась ногами вперёд и раз, раЗ, рАЗ, РАЗ!       Стенка, оказавшаяся деревянной круглой крышкой, отвалилась. Показалось ущелье между двумя каменными маленькими скалами.       Зензи с облгчением вздохнула, вытерев пот со лба. Вздохнула и Земфира.       Они вышли.       Нужно было скорее уходить подальше от туннеля. Они пошли по краям Подземного города, шли долго и, наконец, попали в ущелье. Зензи села на ближайший камень. Шок охватывал его и был неотвратим. Она как схватилась за голову, так её и не отпускала.       Земфира стояла рядом, стояла камнем и молчала. Нижняя кровоточащая губа безудержно билась о зубы. В десна сбилась оранжеватая кровь.       Только собаки лаяли где-то далеко. Капала вода с заострённых концов каменного потолка. Уже год всё капает и капает на нервы. Капало во время дождей до ноября, затем, не переставая, капало в жаркий март.       Они молчали тут с минут тридцать. Земфира только через эти полчаса повернула голову влево и взглянула на уйму отверстий. Скорее, что-то напоминающее торчащие из стены трубы.       — Зензи. Что это?       Зензи не могла говорить. Даже голову повернула с трудом.       — Это старый водосток. Новый дальше. Тебе спросить нечего?       А потом, когда Зензи бросила свой гневный взгляд на Земфиру, и глаза её в первую очередь остановились на её надрезанной нижней губе, то резко захотела замолчать. Как-то не по-человечески бы вышло сейчас на неё накричать за неуместные, тупые вопросы.       Но зло снова вскипало в крови Зензи с каждым новым Земфириным вопросом.       — А почему их так много?       Зензи была в ужасе: какой жестокой, оказывается, является Земфира. Какие ей жалкие старые трубы в такую страшную минуту. Зензи опять чуть не открыла рот, как ей пришло в голову: «наверное, свихнулась на нервной почве на время». И Зензи решила ответить спокойно.       — Кхм… Как я слыхала, трубы эти проведены сюда прямо из домов на поверхности. Мы в этом плане – что-то вроде выгребной ямы для людей поверхности.       Записки Земфиры.       «…Мы в этом плане – что-то вроде выгребной ямы для людей поверхности».       «Я эти слова очень ярко запомнила».       Земфира по старой привычке услужливо кивнула. Девочка даже не понимала, как приводила Зензи в зверя.       У Зензи от страшной злобы скрипели зубы. Как она может. Как она может это спрашивать. Какая она мерзкая.       — Зензи, — Земфира повернула голову к ней, — а отведи меня к новому водостоку.       Зензи вздохнула, оглядывая бегающими бусинами округу. Она встала, вышла вперёд и повела подругу к новому водостоку.       Шли молча. Зензи не могла разговаривать. А Земфира могла: одолел шок. Земфира чувствует себя привычно, когда разговаривает и будто того, что произошло ранее, не было. Капли стекали по камням вниз. Вот бы замораживать воду. Вот бы замораживать время. Старались ходить по краю Подземного города, изредка петляя по закоулкам.       Город замертво стих. Так всегда, когда сюда спускаются солдаты. Только эхо передразнивало собачий лай. Очередные бараки. Земфира боялась спрашивать у Зензи, сколько ещё осталось. Они ходят без малого час.       Но Зензи самоа ответила без предварительного вопроса: «Пришли».       Да, пришли. У самых страшных и разрушенных двухэтажных халуп открылся вид на стену с десятками труб (!).       Как бы то ни было, Земфиру облегчило уже то, что она их видит. Нижняя губа её покрылась коркой запёкшейся крови, поэтому Земфире приходилось держат всю дорогу рот приоткрытым, даже немного оттопыривать нижнюю губу, чтоб не сорвать случайно то, что подзажило. Но от вида фактического… выхода на свободу(???) зубы её, с кровавой каёмочкой у дёсен, стиснулись в кривой улыбке. Зензи отчаянно покосилась на неё, до сих пор ничего не понимая.       Эти трубы она видела не впервые. Вонь от них ужасная. Периодически из какой-то из них вываливались литры грязнющей воды с отходами. Бараки неподалёку давно сгнили, стоя рядом. Дерево давно пропиталось голым дерьмом. И в этих бараках жили, да, жили люди. Жили дети.       — Чё ты лыбишься. Говна не нюхала давно? Дура. Зачем мы шли сюда.       Земфира не слышала негодующую Зензи. Она пересчитывала трубы. Губы её то смыкались, то размыкались, беззвучно перебирая цифры на вкус.       — Слышишь? Нет, не слышит.       — Чё тебе тут надо! — Зензи толкнула Земфиру в плечо. Та поддалась влево.       — Зензи, готовься. Мы сейчас полезем наверх.       Глаза Зензи вылупились так, что глазные яблоки могли, если бы очень захотели, вылезли наружу.       — ЧЕГО?       — ТЫ ГЛУХАЯ? ПОЛЕЗЛИ! МЫ СКОРО ВЫБЕРЕМСЯ ИЗ ЭТОГО ГОВНА!       Зензи набрала всего этого невыносимого воздуха в лёгкие, что аж слёзы нахлынули. То ли растрогалась, то ли вонь глаза резала.       — То есть это… всё это время-то…       — Так, только бы знать, в какую лезть…       — … то есть это всё это время, что я здесь… да мы бы давно…       — Зензи, там что, номера нацарапаны?       — … да, они пронумерованы… Зима… ты, блядь, просто голова… Зимка, мы могли Надьку вытащить отсюда… Зимка… едрить твою… Ты давно догадалась?       Земфира посмотрела на Зензи. Так стало гадко, будто человека убила.       — Зачем ты это сказала.       — Зимка… полезли…       И они бы полезли, если б знали, куда лезть-то. В какую трубу? Земфира села на ближайший камень. Начала думать. Зензи тоже. Все идеи Зензи были максимально абсурдны. Ну, наверно, первая труба к королю, а вторая к… к помощнику короля… А третья к его дочери… может, принцесса нас поймёт? Или (очередная глупая выдумка), или… (очередная нелепость)… или (голос Зензи уже дрожал от отчаяния и бреда)… слушай, а может…»       — Зензи, всё, что ты говоришь, слишком далеко от реальности! Ты сбиваешь!       — Я просто хотела сказать, может тебе Кенни-Головорез что-нибудь перед тем, как свалил, подсказал.       — ЕСЛИ Б СКАЗАЛ, Я БЫ ЗАПОМНИЛА!       А…

Да…

Да!       Земфира пошарилась в брюках. В этих брюках она и пришла сюда. Она достала какую-то старую смятую бумажку. Да! Да, да! ДА, ТАМ ЧИСЛО! ЧИСЛО!       Оно немного размылось. После стирок, после того, как Земфира падала в грязь, катаясь на летающем приводе. После всего, что происходило здесь, расплывшееся число 36 красовалось сбоку.       Он не бросил её. Он предусмотрел всё, чтоб она смогла выбраться отсюда. Мурашки пошли по телу, рассыпались манной крупой.       — Нужно лезть в тридцать шестую.       — Точно? Ты уверена, что он тебе написал номер трубы?       Земфира улыбнулась так, что корка на губе расползлась, и снова поперёк нижней губы заблестела кровь.       — Уверена.       Земфира подбежала к трубам, так радостно, так торжествуя ища номер 36. И ведь он существует, и ведь нашла. Ай, да Кенни-Горлорез!       Земфира судорожно закивала головой перед нужной.       — Я не знаю, куда ведёт эта труба, но явно к спасению. Зензи, чего ты встала, полезли. Мы сможем, мы пятками вгрызёмся в эти стенки внутри! Давай.       Но Зензи стояла на прежнем месте, стояла как вкопанная, скривив лицо.       — Что? Зензи, это – путь наверх. На тот самый верх, куда ты мечтала с самого детства. Зензи!       Но только слёзы обронила Зензи, вместо слов. Земфира спрыгнула с камешка и подбежала к ней.       — В чём дело?       Рот Зензи искривился в тихом рыдании. Только через полминуты она смогла говорить:       — Зимка. Я не могу.       Земфирины глазища, и без того немаленькие, расширились до предела.       — Зимка. Я так не смогу. Я тут останусь.       — Я не полезу без тебя! Я тебя тут не оставлю.       — Оставишь ты меня, как миленькая. Я не могу. Я не пойду. И с места не сдвинусь. Надюня…       — Что Надюня?       — Надюня, Ирма, Агидиус – всей своей кровью обмочили эту пивнуху. Чёрт её побрал! А Савву мы там не видели. Вдруг Савва живой? Мне нужно это узнать.       Земфира бы много в тот момент сказала лишнего. Например, то, что самая логичное, что может быт сейчас в Саввой, так это то, что он уж как часа два мёртв. Например, то, что даже если Савва и жив, то это совсем не повод лишить себя шанса жить, да зажить заново.       Но она не могла такого сказать. Страшные слова о ребёнке.       — Зензи. Я думала, ты ради них жить счастливо захочешь. Чтоб они на тебя с небес любовались.       — Я про небеса не знаю, знаю только, что они в пивнухи все распластались, лежат. Они все помёрли. Так почему я должна жить, ещё и под солнцем. Мне там, наверху, до конца жизни совестно будет. Я ж убежала, а лучше б, думала, расстреляли, так же своей продырявленной башкой кровоточила. Но я не жалею: я ж тебя спасла. Зимка, там – твоя жизь. А тут – моя. Ты там родилась, а я здесь. Где родился, там сгодился, каждому своё. Всю жизь на эти поговорки обижалася. А сейчас поняла и приняла. Правда это. Хоть и стрёмная правда. Не буду я там счастлива без ребят. Они – моя жизнь. А раз их нет, значит и меня не будет. Зимка, не полезу я.       От этих слов у Земфиры кровь в венах затрещала, будто окаменела, как та огненная вода, что вытекает из огненных гор, о каких всё без всякого умолку рассказывал отец.       Бессмысленно это было. Земфира смотрела в её глаза, наполненные грязью и слезами, а сама рыдала как в последний раз.       — Девочки!       Обе обернулись на слабый женский возглас. Из тени вышел тонкий, угловатый силуэт. Из тени бараков вышла босая женщина. Хлюпая костлявыми ороговевшими ступнями по грязной холодной воде, она несла в руке свёрток.       Земфира и Зензи на мгновение забыли, что видятся в последний раз. Женщина подбежала к ним в слезах, упала на колени, протянув своими трясущими руками к их лицам свёрток из натурального рванья.       — Родные мои, молю Шиной! Простите меня, всё подслушала от слова до слова, наверх собираетесь! Заберите мою доченьку с собой. Она больше тут не протянет! Ей три годика, выглядит на без малого год! Пожалейте ребёночка, пожалейте мою доченьку…       Женщина рыдала так хрипло и слабо, будто слёзы эти она собрала где-то со дна, ведь все слёзы она давно выплакала. Зензи отодвинула край тряпки и обе увидели страшно худого ребёнка, который уж и не плакал, только лежал с закрытыми глазами. Стало так тихо и слышно было, как вяленько стучит её крохотное сердечко.       Земфира тут же взяла свёрток с полутрупиком на руки. Зензи одёрнула её.       — Ты куда с ней полезешь? — сказала она ей.       Земфира сама не знала, куда. Как.       «… подвергла девочку страшной опасности…»       — В трубу зубами вгрызусь, но вылезу.       — Ты законченная дура, Зимка. Ты там пропадёшь с ней.       — Она сегодня-завтра пропадёт и того хуже – с голодухи. А я-то чё пропаду. За эти два года не пропала, через трубу-то я перелезу.       Зензи моргнула своими бордовыми глазёнками. Туго смирилась со всем, что происходит, она будто бы даже отошла в сторону, для того, чтобы, наверное, не мешать.       Пусть они все отныне делают, что душе угодно, что хотят. Но она не могла не спросить, так сухо и безнадёжно:       — Ты как её вообще возьмёшь?       Земфира недолго думая, вытащила из-за своих бездонных карманов красную тряпку.       Ах, да, свою авоську.       — Всегда со мной!       Но почему-то движения Земфиры притупились. Сумка осталась в руке красной тряпкой. Зимка кого-то увидела.       Увидела ещё один силуэтик. Он опрокинулся на столб и долго стоял так.       — А это ч… кто? Ребёнок что ли?       — Соседский. Не смотри на него, бери мою дочку! — воскликнула женщина.       Земфира стала приглядываться. Голенький мальчишка лет пяти. Такой худой, что мог сломаться при ходьбе на поверхности, если бы подул ветер.       «… я помню, подошла, и будто всё тело тотчас изрезали: этот лысенький мальчоночка не был похож на живого. Глаза его не открывались до конца от истощения, да и глаза настолько не хотели видеть мир вокруг, что были закатаны вверх. Он умирал прямо на глазах, прямо в эти минуты, секунды. И будто бы нужно торопиться. И будто бы моя красная сумка увеличилась в размерах».       — Я их обоих утащу.       — Ты сдурела?       — Нет! Дочу мою! Дочу! Он уж к вечеру помрёт! Дочу!       Земфира не посчитала нужным что-то сказать мальчику. У него просто не было сил ответить. Она приблизилась к нему, не боясь спугнуть: у него не было сил убежать. Да даже испугаться. Она взяла его на руки: наверное, кошка, жившая в родительском доме, была тяжелее.       — ДОЧКУ!       Оборванка, собрав в себе все свои ничтожные силы схватила полуживого мальчика за ногу и начала сбрасывать с рук Земфиры. Мальчик не издавал ни звука. Земфира не могла сообразить, что ей делать? Пнуть её ногой? Как-то не по-человечески. Просить успокоиться? Как-то бесполезно. Всё, что вырывалось, так это: «Вы чего творите?»       Вмешалась Зензи. Она обхватила запястье женщины своими длинными пальцами и оторвала её руку от ноги ребёнка. Женщина, заливаясь слезами и слюнями начала проклинать обеих, досталось сполна пожеланий и ни в чём неповинному мальчишке.       Записки Земфиры:       «… один из самых кошмарных процессов в моей жизни: утрамбовывать истощённых полуживых детей в сумке…»       Слёзы ужаса скатывались по Земфириным щекам. Земфира надела лямки авоськи себе на плечи: сумка оказалась у неё на животе. Мальчика они разместили первым. Почему они? Помогала Зензи. Он как тряпичная кукла поддавался на любое приложение силы: его длинные худые ножки они продели сквозь дырки авоськи. Мальчик похоже уснул. Следом девочка в свёртке. Его они положили рядом. Удостоверились, что она не выпадет.       — Не выпадет, — слабо констатировала Зензи.       Земфира перевесила лямки сумки за спину. Почувствовала как потяжелело.       «… помню, как вспотела от ГРУЗА ответственности… самой тяжёлой, самой серьёзной».       Зензи кусала свои сливовые пухлые губы. Как будто что-то шептала. Женщина села в лужу, успокоившись, отойдя от криков и проклятий. Она просто выдавала что-то механическое своим ртом, отдалённо похоже на икание. Но будто то были короткие слова. Земфира подошла к Зензи, сказав: прощай. Зензи глянула на неё мимолётно, сомкнув губы.       Как ей было страшно и больно.       Дети подёргивались изредка за спиной в сумке, как котята. Зензи это заметила. Земфира развернулась к трубе. Минутка, и узкие стенки сомкнули её тело в кольцо, и водосточная вонь начала давить на ноздри. Снаружи ушам Зензи и мамаше девочки доносились стуки ног и рук по трубе.       Прошло минуты три. Только Зензи услышала тихое хромое «спасибо» из правого угла. И все ближайшие бараки слышали Зензин хриплый, звериный плач.

«Срочные новости. Бунт бандитских группировок в Подземном Городе был успешно подавлен солдатами Военной Полиции под командованием Адлара Комфор с ночи второго на третье июня. Благодаря профессионализму Лейбгвардии и командования, Подземные преступные группировки были остановлены за максимально короткие сроки. Напоминаем, что ПГ Подземного Города зверски убиты и измучены более полусотни служащих в городском управлении. Последствиями являются открытые лестницы, откуда сбежало более восьмисот подземных жителей, среди которых: грабители, мошенники, убийцы, насильники и бывшие заключённые. С сегодняшнего дня 03.06.846 открыт сыск подземных беглецов В историю бунт молодых подземных группировок войдёт как «Бунт Надежды».

Выноска из газеты Берг за третье июня 846 года.       Капитан Леви смял газету и выкинул в урну.