Земфира

      Прелестные люди, прелестный хозяин, прелестное место.       Ну если кратко…»       — «Секретный Сад» - это что-то вроде кабаре. Ну, вернее не что-то вроде, а именно кабаре! Но кабаре оно на первом и нулевом этаже. На втором и выше это – наш дом, — улыбнулась Лореляй, — ты не знаешь, что есть кабаре? Оу, это целый мир, спрятанный в четырёх стенах, милая Земфира. Кабаре «Секретный Сад» - это целое искусство, необъятное, утешающее и укрывающее от глупого обывательства на наших застенных землях. Ладно, по-простому, хоть и не сказала бы, что ты в «по-простому» нуждаешься: К нам каждые выходные и на праздники приходят гости. Каждые выходные они спускаются в актовый зал, садятся за столики, заказывают блюда и смотрят роскошные представления известных актёров и актрис, слушают песни певцов и певиц, затем и художники к нам приходят, и хореография широкая, есть и танцы откровенного характера – эротического, так скажем! Да что там, и совсем уж голые отплясывали!...       — Лора.       — Ай, да-да, да, лишнего говорю. Ах да, у нас и поэмы читают! Ой, я люблю и обожаю выходные и праздники. Каждый раз кто-то новый, кто-то интересный с визитом сюда! У меня есть платочек, который весь исписан! Знаешь, в чём? В подписях знаменитостей! Да что уж там, этот платочек даже Отто де Литоту застал, ещё же до того, как она ушла со сцены! Сейчас-сейчас я найду, — Лореляй начала рыскать по комодам и тумбочкам в комнате. Ящички тумбочек стукались одна за другой, но после каждого стука слышалось то цоканье, то недовольное трепетание про себя, — ладно, тут нет, но оно точно у Дойи.       — Святая Шина. Лора, конечно, правильно говорит, место дивное, но… как бы тебе сказать: Лора слишком фанатична к почтившим нас визитом артистов. Если на самом деле, то концертная программа Сада давно обнищала что ли, — Клодина пожала плечами, — только танцы, да редкие жаркие выступления актёров вытаскивают нас. Да и танцы эти у меня лично уже в печёнках сидях – одно по одному. Не к обиде Лореляй, но мне порой кажется, что её память проживает свой цикл ровно неделю: я искренне не понимаю, как можно каждую неделю раскрывши рот смотреть на всё то, что было показано ещё на неделе прошлой. Да и вру я, наверное: порой не знаем, чем удивлять гостей, и делаем представления реже. Вот так, Земфира. Боимся, что дядюшка Сэм обанкротится. Очень боимся. Мало того, его всем сердцем не хотим видеть расстроенным, так куда нам всем идти.       А идти девушкам и вправду было некуда. Проживающие «Секретного Сада» были сиротами, сбежавшими из дома и дочерями семей, попавших в трудную жизненную ситуацию. Молодые и красивые девицы в своё время повидали мало приятного и теперь отогреваются в тёплом гнёздышке дядюшки Сэма.       Их было двадцать одна. И Земфира стала двадцать второй. Главная – молчаливая и мудрая Клодина, замещающая – шумная, лёгкая Лореляй. Анфиса, Софи, Августа, Регина, Марта, Агнесса, Агата… ой, их много. Меньше всех здесь Земфира имела контакт с Дойей. Неприятная она.       Жаркие летние ночи. Ладан и брусника свечи заполонила тёплую, бурую комнату. Земфиру этот бархат, эта тяжесть роскошного оттенка слегка нагнетала. Он, в конце концов, тёмный для окрашивания им стен. Земфире не хотелось просыпаться в тёмных стенах, так как целый год перед ней стоял густой мрак. Это, конечно, была не бурая лепнина и совсем не дубовые полы, а графитовый камень трущоб и гнилые деревянные доски.       Догорает свеча. И Бог с ней, как сказала бы мама. Она погаснет и через два часа взойдёт солнце. А до рассвета и так всё видно. В то, время когда в трущобах Подземного Города погасла свеча – погас весь свет.       Ну, ничего, скоро Земфира вернётся на свой четвёртый этаж к огромным окнам, к ванильным стенам, к балкону со сладкими пионами, к ночнику-калейдоскопу, к плюшевому пыльно-пурпурному коту. Там просто пока идёт ремонт.       Её призрели как родную здесь. Все ей безусловно рады. Хоть и никто, кроме дядюшки Сэма, не знали об её семейной трагедии, то знали о выживании в Подполье; лично вытаскивали из сливной ямы, лично отмывали, кормили, одевали. Для них это был ангел, случайно побывавший в Преисподней, прежде луч света в тёмном царстве трущоб и разбоя. Никто и не ведал о её грязных руках и ненависти, к счастью, от которого остался лишь горький пепел. Ведь она больше не ненавидит. Она перестала ненавидеть в том промежутке времени, в том промежутке внутри сливной трубы, по которой карабкалась, содрав в кровь пальцы, и пытаясь спасти две крохотные жизни. Ах да, эта       Земфира спасла ещё и детей.       Но ко всему прочему, маленькая большеглазая Земфира была немногословна, мягка и приветлива, и, что подкупало, неприхотлива, как сиреневая фиалка, и…       Хм, фиалка?       «Интересно, как так Иоланта…»

***

       Жаркие летние ночи. Аромат горячего чёрного чая заполонил стены кабинета. Леви этот мышиный камень малость нагнетала. Он, в конце концов, для продолжительного проживания на время службы не респе… не респектале… не респекталебен. Чёрт, не респектабелен! Пора бы уже перестать таскать умные слова командира Эрвина Смита в свой пресловутый лексикон. От этого, кажется, он не становится лучше.       Не то, чтобы капитан Леви, военного дела человек, был привередой. Просто ему не хотелось бы продирать глаза ото сна и видеть перед собой почти то же, что видел почти всю свою жизнь. Можно было бы здесь выставить какое-либо сопоставление, но власти не выделяют почти никаких средств, которые бы хоть как-то облагородило жизнь разведке.       Хотя это «почти» довольно уместно, ведь три месяца назад в часть приехали старые койки и столы штаба военной полиции. Просто у Лейбгвардии нынче мебель новая.       Догорает свеча. По привычке, парень где-то там волнуется. Но всё напрасно – через час рассвет. Да и до рассвета всё прекрасно видно. Звёзды всё озаряют. Ну, ничего, скоро будет отпуск, и можно будет пожить в штаб-квартире. В уютной, пшеничной, с большими окнами и солнечной стороной. А сейчас пока служба.       Спустя время, его приняли как родного здесь. Хоть и никто, кроме Эрвина, и не знал о его судьбе, то знали о его выживания в Подземельях; лично обучали грамоте и письму, лично измеряли его, тёрлись и выпрашивали без конца в военных швейных отделах и на выдаче формы, чтоб у крайне талантливого новенького была форма в пору, что очень проблематично. Леви не вышел ростом от слова «вообще».       Конечно, они подозревали о его кровавых руках, а презрение и ненависть к миру были написаны на лице. Но на удивление, от той же ненависти ничего не осталось. Ко всему прочему, Леви прослыл хабалистым брюзгой, прихотливым как обросшая шипами роза. Но в армии свои капризы можно засунуть только в задницу и в кляузу, которая выкидывалась в урну во дворе почтовиком.

Чай остыл.       Эта звёздная ночь…       Солнце, яркий рассвет дребезжащего мая. Дребезжащего поля маковых цветков. Красно и пестро вокруг. Эти красные лица, эти чёрные носы, зернистые, блистающие зарёй. Маки. Роскошные.       В сердце радость. Роскошная, не каждому положенная радость. Красный мак, сотни и тысячи спелого мака.       Он идёт, рассекая податливые стебли. Они живут своей жизнью, они ничего не преграждают. Они позволяют плыть в своём царствии, в своём раю. Они гордо и крепко держат красный, полный цветок. А Он и рад идти.       Небо – густая лазурь. Майская прохлада вдувает в рубашку свой свежий вдох, и маки податливо поворачивают свои головы к Нему.       Кто он? Простой Смертный? Или тот, кому открылось чуточку больше? Он просто плывёт по маку. Он просто вдыхает его запах. Просто Он очень хочет пойти.       А время – песок сквозь ладони. Тот песок, который даже не пытался удержать в сухих пальцах. Оно шло здесь, но для Него – где-то там, для них.       Он что-то видел вдали. Ветхую избу. Мак стыдился её и старался быть краше, полнее, прянее. А Он решил обнажить мак и всё также сквозь него и сквозь время шёл, уже к ветхой избе.       И тут остановился, взглянув на него. Налилось персиковым румянцем. Оказалось, скоро закат. Он обожал алый закат. Он обожал свои красные щёки и губы, которых облил закат. Он закрыл глаза, даже не задумываясь, что получасом ранее солнце только взошло. Он закрыл глаза и услышал: треск. Он испугался, помотал головой, и, попятившись, увидел вокруг него голубые коробочки, прорастающие на месте загадочной красоты. То были совсем новые, юные маки, которые только готовились открыть лица. Начали они один за другим трескаться, лопаться сами собой. И белый сок выливался из них густыми каплями. С крохотных недозрелых коробочек мака лилось густое молоко.       То ли испугало Его это зрелище, то ли озадачило. Но глядя на всё это, было горячо в груди. Что недозрелые крепкие коробочки – его грудь, что не смогла удержать в себе горячее густое чувство б л а г о д у ш и я. И веки его подкатывают ясный глаз, и так горячо, что приятно зудит тело. И так хорошо.       Так хорошо, что хотелось не крикнуть, не заливисто протянуть, а звонко и плавно пропеть.       Мама, как тепло. Он полюбил всех на этой земле.       И он уж из одолжения повернулся в сторону той ветхой избы, вместо которой уже стоял голубой терем, точно маленький голубой храм. И ему захотелось туда зайти.       Страстный пылал закат, и храм предстал пыльным пурпуром, как сладкий пряник. Он зашёл через плавную лёгкую дверь. Высокие полукруглые стены встретили Его.       Мягкие ковры из шкур убитых зверей простирались до самых Его босых ног. Горели мягко жёлтые свечи. Но всё это стало пылью перед появившейся перед Ним прекрасной нимфой. Она явилась из-за угла в прозрачном халате и её взгляд метнулся к двери, к Нему. Издалека Он мог разглядеть её длинные волосы и крепкий стан.       Он сняла халат.       Он даже не заметил, как она уже в упор стояла к Нему и гладила Его лицо. Первое, что он смог увидеть – припухлые, крупные веки. Эти миндалики над глазами почему-то оказались такими удивительно прекрасными, ведь будто эти веки были вечной ношей обрамлённых густыми чёрными ресницами глаз, от чего они виделись смиренными, спокойными. И зрачок с радужкой виднелся лишь полукругом. Чарующе. Это был шик. Пухлые губы, красно-алые, как маковый лепесток, и чёрные волосы, как маковое зерно. Щеки и скулы нашли свой компромисс. Здоровое, мудрое, роскошное женское лицо, большие глаза, смотрящие из-под ресниц.       Она пришла к нему абсолютно голой. Крепкие ноги и руки, округлые бёдра, тонкая талия, большие груди, бархатистая кожа. Он обнимал её мягкую спину, второй спускаясь к её промежности. Она дышала, от чего дыхание спирало сильнее. Он целовал её губы и шею, пряно пахнувшую. Он мял её волосы, Он стал трогать её грубее и слаще, а она поддавалась.       Зерно картинки размыливалось, когда он обнимал её спину, целовал её красно-алые пухлые губы уже лёжа на постели. Нежная и прозрачная органза, балдахин, словно застывшие слёзы тёмной орхидеи, ласкала их тела, лилась словно из потолка, нежно раздувалась от воздуха, залетевшего из приоткрытого окна. Её губы – упругий, налитый соком виноград, её влага – пьянящее вино. Глаза её были припухлыми, оттого спокойными и тёплыми, а зрачки напоминали чёрные бусинки зрелого макового цветка. Они смотрели на него, выражая приглашение. Губы её прикусаны, а щёки налиты румянцем. Белые груди поднимались и опускались от дыхания в тишине.       Он вошёл в неё легко, и тогда опьянел так сладко и метко, прямо в сердце. Это была пустота в ушах и онемевшие ноги, это были самые ласковые руки, это была самая искренняя улыбка. Как хорошо.       Рука обхватила её бок, пальцем чуть задевая живот. Он закрыл глаза, ощупывая её мягкое туловище, медленно двигаясь в ней. Она держала его за локоть и вздыхала в такт. Он пронёс лёгкое, еле слышное «а», гладя, гладя её живот. И закрытыми глазами понял, что ненащупал, не нашёл, не «провалился» большим пальцем в рубец, что получают новорождённые, и носят до конца жизни. Он не нашёл её пупка. «Ну и что с того?» - подумал он на секунды две, а потом открыл глаза, посмотря в стену перед ним. Он глотнул воздуха, и стало так жутко, так подло и странно. Кто это, раз не было этого создания в утробе матери? Кто это, если не человек? И он посмотрел вниз. И ужаснулся. Красавица перед ним стала худее в два раза, лицо её, прежде румяное, осунулось. Она глядела на него ехидно и страшно. Затем села, и обняла его, а он замер в ней, сидя на месте. Она трогала его шероховатыми пальцами. Он дрожал, затем стал наблюдать как на костлявой спине, пронизанной вдоль будто огромной подкожной спицей, появляются один за другим гнойники. Он оттолкнул её, и увидел спокойную, размеренную злобу.       Глаза её, стеклянные, всё с теми же почти невидимыми зрачками, уже не имели симметрии. Лицо стало красным и рыхлым, и спустя мгновение отошла вперёд маленькая челюсть. Она приоткрыла рот, и вся её физиономия перекосилась, будто в самой страшной хвори. Мужчина оцепенел, но нашёл силы встать. Он отпрыгнул к столу и смёл с него грязные, почерневшие блюда и порошок, что до этого были пыльцой. Звук разбитых блюдец продержался бешеным звоном на всю эту комнату. Комната почернела, балдахин протёрся в сей момент и стал серым от налетевшей пыли. Она встала. Он узрел лордозное тело, обтянутый кожей скелет. Теперь уж матовые, пористые волосы, местами спали с неё охапками. И вдруг полопавщиеся гнойники порвали всю её кожу, и мясо начало лезть наружу. Дрожащими коленями она схватила из-за угла чёрный топор и побежала на него с звериным рычанием без остатка женского голоса.       Схватка была недолгая. Он увернулся раз, затем схватил её за грудки и швырнул к столу. Та прохрипев, упала. А Он вылетел из дверей.       Выскочив, наружу, он увидел лишь серый пустырь перед собою. А когда повернулся, чтобы запомнить терем, куда не стоит входить, то увидел ветхую, гниющую халупу.       Дунул ветер. Холодно. Он побежал навстречу ветру, который всеми силами пытался возвратить его обратно, но Он бежал, что есть мочи – домой. Он бежал по пустырю и не видел ему края. Он бежал влево и вправо, и вперёд, но пустырь был нескончаем.       И тут он понял, что Он больше – не вернётся домой.       Сердце забилось от безудержного мерзкого страха. Это такой страх, который задевает все нервные окончания и завязывает в узел. Он лёг и скрючился на земле. Его одолели два чёрта – боль и паника. Затрясло и парализовало. Он смог только зарыдать.       Боже как страшно. Он рыдает. Как страшно. Он рыдает. Как страшно.       — Земфира! Земфира!       Земфира открыла глаза. Месяц облил её спокойствием.       — Земфира, ты кричала и плакала. Это просто кошмар.       Земфира дышала, набирая духоты в лёгкие. Тело расслабилось, хотя до этого билось в фантомной агонии. Осознание реальности излечило ей колотившееся до поры сердце. Это сон.       И Земфира была Им.

***

      Земфира теребила хрупкую занавеску, смотря в окно. В это лето дождей было мало. Впрочем, продолжительным ливням жители Митры мало рады. Оковы стен не позволяли до конца сливать воду. А Стена Шина была самая маленькая из трёх Колец. В Митре нет и клочка земли. Земля была глазированной асфальтом, воде тем более некуда деться. Поэтому во времена проливных дождей здесь особенно влажно. Помнится, как в прошлое лето у Земфиры всё время волосы были волнистыми.       Ну а вообще, сливные каналы в стенах тоже имелись. Митра стояла на пригорке, и по щелям вода заливала близ лежащие городишки. А то, что уходило в люки, заливало Подземный Город. Митра эгоистична по своей природе.       И когда ясно, Земфира пребывала в благосклонном настроении.       Расписание «Секретного Сада» было графиком Самого Рая. Официально был завтрак, обед, полдник, ужин и паужин. После завтрака уборка, после обеда и полдника уйма свободного времени. А после ужина с передышкой на паужин – репетиция для предстоящих принятий достопочтенных гостей. Ко всему прочему, у девушек должна установиться «главная». Это, как правило, самая старшая и мудрая девушка, которую все уважали.       Хотя если по существу, то девушки Секретного Сада распоряжались временем и расписанием по своему усмотрению, а дядюшка Сэм не возражал.       Девушки внутри коллектива договаривались об уборке, делились и распределялись, много гуляли и веселились, шили, пели и плясали, рассказывали собственные стихи, читали книги и ходили в театры. Земфира пребывала в приятном недоумении: как можно было жить и проявляться без конфликтов и сплетен. Но это место было светлым и милым во всём. Без единого подвоха.       Но говорили про «Секретный Сад» разное. Например, некая часть была абсолютно уверена: «Секретный Сад» - бордель, и милый дядюшка Сэм не кто иной, как содержатель и непосредственный хозяин целой группы молоденьких и красивых проституток. Говорят, круг уважаемых людей регулярно пользуется тем, что предлагает этот дом. Другие люди были мнения, что Сэм – бездушная скотина за маской одуванчика, что держит бедных девушек насильно, испытывая к ним самое бесстыдное чувство. Он регулярно проводит с ними ночи, скорее всего, бьёт и издевается, а потом заставляет выступать с тщательно замазанными пудрой синяками перед его друзьями. Но многие знали – Сэм Гардиен – добродушный и мягкий человек, любящий и заботливый.        Записки Земфиры:       «Мне греет душу сопение маленького цветочка в «Секретном саду». Маленького цветочка, которого я принесла с собой из Подземелия. Мне обливает сердце молоком жевание хлебец мальчонки, которому уже лучше, чем то было месяц назад… … к слову, мы пока даже не знаем, как их назвать. Называем их Ангел и Ангелина».       Может Земфире и снились навязчивые, жуткие сны, может Земфира дёргалась, вспоминая прошлое, но жизнь её держалась на двух других маленьких жизнях. Два ребёнка, которых она забрала с собой на солнце, счастливили каждый миг её жизни. Она плакала от счастья, кормя их и следя, как кормят их другие девушки. Она чаще по правде следила за каждым шагом в их сторону, присутствовала на каждом их завтраке, обеде и ужине, носила их купать, укладывала их спать, в чём необходимости не было: от слабости те засыпали моментально. Она послушалась напарниц и предприняла метод: пока вес и самочувствие детей станет хотя-бы жизнеспособным, она не станет докучать их разговорами, изучением алфавита, не станет водить на репетиции, и выступления.       Нужен покой.       Но всё же везде она таскала их с собой. Укладывала в коляску и выводила в сад. Чтоб дышали. Она их переодевала, так тепло и тщательно, чтобы те больше не испытывали сырой озноб.       Когда она делала всё это, то ей становилось поглощающе легче. Она будто оправдывала за собой смерти и горе, все страдания. Как будто они были для них. И это делало её жизнь замечательной. Когда у мальчонка перестали светиться синие вены на фоне зеленовато-синюшной кожи, а проступил спокойный, более бежево-розоватый тон, а у маленькой девочки на голове завился первый локон, Земфира чуть не упала в слёзной радости. Они выздоравливают, они будут жить. Они живут.       К слову, трёхлетняя девочка, набираясь сил, практически постоянно спала, в то время как мальчик уже мог сесть и глядеть на окружающий мир. На Земфиру немного съехавшими наверх глазками, пока ещё с лиловыми подглазниками. Оба они молчали, но Земфире было вполне достаточно.       «Даже не знаю, - гладила платье Клодина, - мальчику явно лет пять, а он молчит. Я не нагнетаю, но слышала, что дети-дикари живут мало. Почему? Так у них мозг не развился к осознанному возрасту, никто с ними не говорил, не играл, возможно, бедняжка даже не ходил до этого. Я слышала точно, что этому уже не обучишь. И вот они до двенадцати лет доживают, да с ума сходят, либо очень много болеют».       Земфира боялась этих слов, как огня. Могла лежать в кровати по вечерам в страшных думах, вздыхать: не есть, не пить, а только надеяться. И она часто обращалась к Богу. И изо дня в день просила о выздоровлении.

***

      Жара конца июля одолевала разведку. Обтягивающая форма и ремни были какой-то пыткой. Спасали тренировки по маневрированию и поражению цели. А что: полетать с ветерком очень помогало. К тому же все тёрлись внутри замка. В каменных стенах всегда прохладно, даже в такой зной.       В это утро капитан Леви сидел за столом у себя в комнате и писал что-то важное. Ну, как важное… Это было письмо Эрвина его давнему приятелю с приглашением выпить. Леви зашёл получасом ранее в кабинет к Командору Эрвину поговорить и увидел на столе несусветную нелепицу – уродливые каракули на бумаге.       — Что это? Ты владеешь двумя языками? – спросил Леви, не отрывая взгляда от бумаги, касаясь его пальцем.       — Хэх, а, это ты так пошутил про моё письмо. Это вполне наш язык, просто…       — Да, просто почерк у тебя курица-лапой, — оторвал свой взгляд Капитан.       — Хэ, вот видишь, дорогой друг, ты уже знаешь наземные выражения. А, послушай, может, у тебя есть часок лишний сейчас, и ты бы за чашечкой чая переписал мне его, что называется, хм, по-человечески? — Эрвин улыбчиво надел китель.       — Боюсь я, что я ничего не разберу, — дерзко ответил Леви, как бы дав понять, что замечания про «наземные выражения» его смутили. Но Эрвин вряд ли мог его чем-то задеть, и Леви ему доверял, — но я попробую.       Он взял письмо и ушёл. Дверь захлопнулась.       — … а поговорить? — Эрвин ещё раз улыбнулся, — что ж, спасибо, — сказал он сам себе.       В двери через минуту постучались.       — Да.       В кабинет зашла молоденькая, новенькая, рыженькая разведчица, Петра Рал.       — Здравие желаю, Командор Эрвин, и доброго вам утра! А я за письмом, которое вы поручили мне передать в почтовый ящик. Сегодня ведь как раз приезжает почтовик.       — Да-да, Петра, но письмо сейчас не у меня, а у Капитана Леви. И, возможно, через полчаса оно будет готово. Почтовой, к слову, где-то к одиннадцати дня подоспеет. А сейчас сколько?       — Восемь утра.       — Ого-го.       — Хорошо. Ну, я пойду тогда.       — Я сейчас тоже ухожу.       Они вышли вместе и направились в одну сторону. Новенькой Петре Рал было ещё немного неловко и волнительно взаимодействовать с Командором Эрвином. Персона громкая и знаменитая.       Но куда более волнительно ей было находиться вместе, говорить, выполнять поручения и тренироваться с Капитаном Леви.       Она увидела его, будучи ещё курсанткой, пришедшего с отрядом с похода. Затем выяснилось, что тот невысокий мальчик с разведки ещё и очень способный. Был день открытых дверей для выпускников кадетского корпуса, и ей своими глазами удалось увидеть как сражается на тренировке, как летает и как рубит мишени этот Леви. А затем парня признали одним из лучших солдат.

Тик-так, тик-так, тик-так…       Она, щупая грани стакана с компотом, глядела на стрелки часов. Она сидела тут уже двадцать минут, а сердце томилось в судорожном ожидании. Тик-так. Это две трети от положенного ей времени, а ещё целая треть. Возможно (тик-так), возможно Капитан Леви, педант Капитан Леви сам изволил конкретно эти полчаса. И нужно прийти минуту-в-минуту. Тик-так. Ах, этот, ах, этот изощрённый педант Капитан Леви, что же ты делаешь со своей подчинённой, безнадёжно покорённой тобой. Тик-так. Ты заставляешь её, в свой отдыхной… Тик-так.       — О, Петра Рал. Так ведь тебя звать? — из коридора вышла к ближайшему столу Ханджи Зое, уважаемый человек разведки. Умный, не менее талантливый, и (тик-так) такой дотошный.       Венка на виске Петры пульсировала. В данный момент она могла уважать только время, но должна уважать всех, кто её старше по званию. Ей пришлось оторваться от циферблата и взглянуть в увеличенные от выпуклых стёкол очков глаза.       — Так точно, Командир Зое.       — Завтракаешь? — не отставала она , — Приятного аппетита!       — Да нет, вернее, э-э, никак нет, Командир.       Командир Зое взглянула на неё непонимающе.       — А что тогда? Отдыхаешь здесь, должно быть? У тебя выходной, я знаю.       — Я жду, — проговорив, эти слова, Петра чуть приоткрыла рот.       Последовала неловкая пауза.       — А, чего ждёшь?       — Командир Смит велел мне отнести письмо к почтовику, но, когда я пришла к нему, он сказал, что письмо нужно будет забрать у Капитана Леви через полчаса. И я жду. Когда пройдёт полчаса.       Она повернулась к часам на стене и уставилась на них, на секунду даже испугавшись, что, возможно, эти десять минут за разговором с Капитаном Зое уж иссякли.       — Так можно было и в казарме полежать, — добро усмехнулась командир, — да за эти полчаса можно и прогуляться где с удовольствием. Тут рядом такой болотистый прудик с гусями. Да хоть в своё удовольствие, в свой выходной за полчаса можно сделать.       — А если бы я опоздала.       — Так-э… почтовой… — Ханджи Зое навестило лёгкое недоумение, — надо же, какие ответственные к нам поступили! Ну, удачного отдыха, — поспешила удалиться Ханджи, пройдя вперёд к дальней двери, куда изначально и шла.       «Ну и зашугал их Леви, чёртов псих!»       Минута. Кровь пробежалась по всему телу и ударилась где-то внизу живота. Тик-так, тик-так, тик-так, Ик-так, Ик

Ик

Ик!       Петра ужаснулась. Лёгкие било от каждой полминуты. Она начала с судорогой безостановочно икать. Глаза её в испуге округлились. Неужели она так переволновалась, что вызвала икоту. Она начала жадно пить свой остывший компот, вдобавок чуть не поперхнувшись его ягодами. Она встала, мотая головой, глядя то по сторонам, то к часам в лютой беспомощности. И грудь её прыгала от издаваемых звуков.       «Что делать? Роза, что делать?» — Она начала вспоминать все техники ликвидации икоты, что помнила с самого детства.       Так, первое: задержать дыхание.       Она надулась, как хомяк, замерла и глядела лишь на малую стрелку часов, которая вот-вот, вот-вот дойдёт до полдевятого. Мимо шедшие солдаты смотрели на неё с ещё пущим недоумением, чем Ханджи Зое минутами ранее.       Лёгкие опустились, как и голова. Губы её разомкнулись. Петра улыбнулась, уж собираясь идти к коридору, как зловещее «ИК!» пронеслось по столовой.       «Так-так… нет, нет, нет, нет! Нет!»       Петра побежала к умывальнику пить воду, потому как, может, для предотвращения недуга нужна абсолютно чистая вода без примесей? Она начала жадно пить воду то с ковша, то с умывальника, невротично поднимая кран вверх. Вода текла со щёк и рта на блузу. Она набрала полный рот свежей холодной воды, чтоб наверняка. Больно свело зубы, но надо терпеть. Пока она пыталась просочить по горлу ледяную воду, то вспомнила про мелкие прыжки, которые тоже, кажется, помогают от икоты. Она начала прыгать и подавилась. Кашляла, вытирала слёзы от рефлекса. И не помогло, совсем не помогло. Она отбежала, чтоб взглянуть на часы и уже на три минуты она опоздала.       «Поганая икота!»       Повторяя ритуалы, Петра провозилась с этим наваждением около десяти минут, и в итоге в состоянии срыва пошла к кабинету Капитана. Крайнюю агрессию в ней будило эхо коридора, которое делало её милое тонкое «ик!» громче на целый порядок раз. Но нужно идти.       — Войдите, — лёд произнесённого слова был зубосводительней самой холодной воды в умывальнике. Петра зашла, сдерживая потуги заикать.       — Здравие желаю.       — Тебе того же.       Капитан Леви сидел за столом и что-то писал. Профиль лица капитана был любимым объектом её любования. Потому как пол лица почему-то обнажают детский отклик совершенно любого человека. Как будто это самая уязвимая часть человеческого лица. Да и профиль Капитана ну очень даже ничего. А когда он на чём-то сосредоточен, то брови его поднимаются вверх. Ах, а ещё он что-то пишет за столом, сидя прямо, держа руки, как малыш за партой, прилежно. Ах, этот высокий стул, рассчитанный на кого-то выше среднего роста, на солдата. И, казалось, что Капитан не подписывает очень важные бумаги, а старательно рисует что-то для мамы в честь дня Розы!       Петра хихикнула в полушёпот, и заметила, как икота прошла. Искреннее умиление с пожизненным восхищением этим человеком, снова сделало её собой, спокойной, уверенной и ответственной по жизни доблестной девочкой. Леви, конечно, уловил этот смешок, но посчитал нужным его пропустить мимо ушей. И так дел по горло. Да и почему-то на Петру он не припомнил, что не злился, почему-то…       А Петра со своей полуулыбкой и не заметила, как простояла уже минуту. Как дура.       — Ну, говори.       — Ах, — Петра заморгала, — да. Капитан Леви, мне Командор Эрвин поручил передать письмо почтовику.       — Да, бери. Вот оно. Конверт на тумбе у двери, если что.       Петра подобралась ближе к письму, взяла его и не поверила глазам: почерк на бумаге был таким каллиграфическим, таким узорным и красивым, что будто их написал и не человек вовсе.       — Святая Роза…       — Чего? — Леви оторвался от работы и почти что с раздражением и заранее подготовленной обидой смотрел на подчинённую, которая не отрывала глаз от листа.       — Капитан Леви, экий у вас идеальный, прекрасный почерк! Губы Капитана поджались от предупредительной агрессии. Петра заметив это на долю секунды, не успела среагировать.       — А ты что думала? Если я с Подземного Города вылез, то и писать нормально не умею?!       — Н-н… нет, нет… простите… разрешите уйти.       Он ничего не ответил. А она сжала письмо и быстро удалилась, на ходу схватив конверт. А за дверью ей эхом отзывался звон его металлического грубого тона ответа. Она пошла по коридору, оттенявшему каждый звук, каждый миг произошедшего в том кабинете. Горячие слёзы обиды и вины потекли, и Петра, всхлипывая, заплакала. Она так ждала, она ведь от чистого сердца. Как же так.       В закутке коридора, где по идее должна была стоять ваза или цветок, бытовал табурет, на котором от бессилия она села и, глядя сверху вниз на письмо, плакала, плакала, не замечая ничего вокруг.       Ничего уже не вернёшь, трепет в животе сменила ноющая боль. Что можно сказать о груди?       — Петра?       Она испуганно осмотрелась, быстренько-быстренько утёрла слёзы, и заправила за уши мокрые от слёз и пота передние пряди. К ней подошёл Командир Смит, и это, возможно, самое неблагоприятное, что могло стрястись в данную минуту.       — Отчего ты плачешь?       — Нет-нет, н-нет-нет, нет, я, й-а, й-а, — она быстро отнекивалась, заметив, что начала икать уже от слёз.       — Что такое? Кто-то обидел? Вставай, пойдём, пойдём…       Кабинет Эрвина Смита находился как раз-таки рядом. И рядом с кабинетом Капитана Леви.       Она села к нему на старый диван, и он присел рядом с ней.       — Кто тронул? Кто обидел? — с задором и поддержкой начал Командир.       — Й-я… п…п…пришла-а… за п-п-п-п…письмом к Капитану Лев-ви… и сказала, что у него, — Петра снова начала всхлипывать.       — Так, так, так, — Эрвин налил ей стакан воды, дал кусок марли.       Она отпила половину и утёрлась.       — И й-й-йа…я… сказала… что…у него… красивый по-о-о-очерк, — Петра опять начала плакать.       Эрвин немного подустал от различных казусов, происходящих с капитаном Леви. Многим он уже предстал человеком непредсказуемым, как июньская погода, как свеча, стоящая у открытого окна, как ночная вылазка. Как вылазка за стены в принципе. Леви идеально подходит для службы в Разведке, он это знал, и он готов терпеть, что угодно ради того, чтобы такой человек был здесь. Даже девичьи слёзы.       Леви – неплохой человек. Просто малость нетактичный, грубый, хамоватый… Все свыкнутся, примут его. В конце концов, обязаны. И это не самый плохой вариант. Вон как в коридорах и казармах нынче чисто.       И почерк вправду славный.

***

      Концертная программа в кабаре «Секретный Сад» изумляла гостей. Лет с десять назад. Сейчас это пережёванные старые заготовки и прошлые миниатюры, песни, пляски, театральные зарисовки, которые наскучили. Но «Секретный Сад» не сдаётся и готовится к следующему выступлению.       В митре уже третий день барабанит дождь. Как и во всём Застенье.       «Когда на подходе дожди, и в газетах в левой нижней колонке печатают о том, что они пройдёт одновременно за всеми стенами, осознаёшь – наш окольцованный мирок так тесен».       — Земфира!       Земфире к этому дню надоело своё имя, хотя ему без малого несколько месяцев. Всё потому что сегодня оно звучало каждую минуту.       — Больше чувства! Ты как безжизненная статуя. Заново!       И опять заново. Снова заново. Ещё раз заново.       Лора подошла к Земфире вплотную, когда она встала на исходную, к круглому потёртому столу (реквизиту на полупустой сцене):       — Родная, ты должна почувствовать свою героиню. Её возлюбленный уходит на войну! А она ждёт от него ребёнка! Ты должна показать шок, горе, досаду, отчаяние! Понимаешь! Пожалуйста, дай мне это.       Да, это первая театральная постановка по сюжету романа Лореляй. Она пишет сопливые книжки по вечерам и сама над ними рыдает. И теперь весь «актёрский состав», выжатый из девушек Сада вынужден рыдать и падать от горя вместе с ней.       Может, что-то и есть в Лориных незамысловатых сюжетах. То, что нравится читать всем девочками в свои шестнадцать лет. Лореляй двадцать один, но осталась она именно там, где закончилась её мечтательная беззаботная жизнь, и спустя пару лет она оказалась здесь.       Земфира встала на исходную.       — И-и-и…. — протянула Лора в качестве начала.       — О, граф, — сухо прокатилось по сцене и растворилось в первых зрительных рядах, — как же мне жить без вас на время войны! Вы не могли знать, но я – жду ребёнка! И…       — СТОП! НУ ЧТО ЗА ПЕРЕСКАЗ НА УРОКЕ ЧТЕНИЯ?! ЁЛКИ-ПАЛКИ! Заново!       — А можно я перекурю?       — Выдашь мне эмоции, тогда перекуришь! Да и не много ли тебе курить? Каждые полчаса ходишь.       Вот беда.       Вообще-то Земфира была очень артистичной девочкой. Обстоятельства подкосили. А так, все школьные и песне-плясные постановки были покарены ею. Земфира в глубине души это очень любила. Но сейчас просто неподходящий момент.       Да и вообще, можно ей хоть когда-нибудб расслабиться?! Земфира спустилась со сцены и пошла по направлению к выходу из актового зала.       — Эй! Я же сказала, сначала отрепетируем! — Лора помахала ей в след листками со сценарием.       — Лор, и вправду, дай передохнуть от твоей этой… — Клодина села за ближайший из столиков, сделав паузу перед подобранным словом, — духоты.       — Ой! Устали! Ну и краснейте на сцене дальше от зевков гостей! Я на благо стараюсь! На благо дядюшки Сэма, на благо Сада, на благо ныне бывшего самого лучшего кабаре Стен! Ну и отдыхайте, вы же так устали!       «Лора, да что ты…»       «Ничего!»       «Лор, попей воды…»       Такие слова доносились эхом из актового, пока Земфира шла на выход, вздыхая. И выйдя на улицу, капля дождя упала прямо на нос. Девочка подцепила искру спичкой, которая сразу потухла от следующей капли дождя. Она снова вздохнула.       Дождь размывал городской пейзаж улиц напротив. Сказочно красив был цветущий сад кабаре особенно в дожди. Причудливые лепестки и листочки деревьев, зелёных кустов, виноградной лозы и цветов будто наливались водой и делались темнее и беззащитнее: на свету обнажались все их венки. Всё это обрамляло вход в «Секретный Сад», небольшую веранду со столиками слева, и с листьев стекала прозрачная вода. Когда-то в детстве с сестрой они бежали по дождю в соседский сад, чтоб сорвать все их кислые перламутровые яблоки и абсолютно нежующуюся деревянную круглую грушу, которой по итогу Земфира с Рогнед просто кидались друг в друга. Сестра кричала: «только не по ногам, синяки будут!» И, смеясь, бежала прочь.       Они были такие промокшие.       А когда младшему брату было только два года, они разок сводили его к той яблоне, и его маленькие полные ручки тянулись к яблокам, что для него были будто на уровне облаков.       Теплы и больны одновременно были эти воспоминания.       «А где мой брат?»       Она пыталась не замечать фигуру в плаще у ресторана напротив. Стоит, курит и в упор смотрит. Ай.       Записи Земфиры в новой тетрадке с каждым разом были всё сумбурнее.       И всё-таки. И вправду… а где её брат?       Земфире вспомнилось это чёрное небо. Оно отразилось в тот день в серой воде реки в Штайнер-Таче, её родном городе. А на берегу реки лежала Рогнеда и мёртвыми глазами смотрела в это чёрное небо. И её изрезанные ладони были вывернуты к нему.       К Нему. К Богу, который встретил её, и Гореслава теперь следит за своей сестрой. И её томный, светлый взгляд печёт Земфирин чердак, оберегая его, наверное. И поэтому Земфира всё ещё здесь, спустя все те ужасы, что предстали перед ней. И есть у Земфиры ещё одна тёплая мысль.       Она не чувствует взгляда своего брата. Наверное, это потому что он жив и здоров? Она шмыгнула носом. Горячие слёзы подступили, но она не дала им вывалиться на щёки ловкой рукой. Она слишком долго уже стоит тут. Пора бы вернуться. Лореляй с ума сойдёт.       Дождь перестал отдаваться стуком в ушах уже на середине коридора. Земфира зашла в актовый зал, прошла, поддерживаемая эхом топота до сцены и увидела блаженную картину.       Лора, что с улыбкой перечитывала свои бумажки, подняла голову и пропела нежным льющимся благоговением голосом:       — Ну что? С начала?

***

      Суббота. У капитана Леви заслуженный отпуск. Неделя.       Он надевает кофту, брюки, ботинки, причёсывает чёрные волосы, смотря в подбитое у края зеркала. Он было прибито к стене для какого-то более долговязого капитана, и поэтому новоиспечённому капитану Леви в нём было видно себя только по пояс.       Стук в хлипкую дверь.       — Ага.       Дверка со скрипом приоткрылась и из неё вылезла пшеничная симпатичная голова.       — Здравие желаю, Капитан! Вы готовы?       — Почти готов. Вы всё с собой взяли? Мы ночуем сегодня на штаб-квартире в Митре. Или Олуо опять будет носиться вечером в поисках чистых трусов? Да ты заходи, не висни на двери, а то она так и с петель слетит.       — Ха-ха, никак нет, Капитан, на этот раз такого не повторится, я лично проследила, чтобы ребята всё заранее подготовили.       — Вот и отлично. Я бы ещё хотел навести там порядок. Не хочу дышать там пылью. Так что готовьтесь к генеральной уборке. На уборщиц в штабах у Разведки денег нет. Петра Рал уже привыкла к этим уборкам. К этим боям до последней пылинки. Иногда боям с одной пылинкой, ведь эти полонамывания и стенопротирания происходили до неприличия часто. Она могла съязвить что-то в духе того, что если бы Его Величество Капитан Леви изволил потягивать по утрам и вечерам чай подешевле, того бы и нашлось денег на уборщицу. Но командир Эрвин Смит отчего-то потакал всем капризам этого выдающегося человека.       Грёзы Петры, ослепившие её в своё время, по поводу героя человечества малость размылись. И всё от того, что став ближе к своему руководству, она каждый день имела дело с коренастым чистоплюем со своими тараканами в голове. Но как-то и она нашла в этом своё шарм. Да и было весомое преимущество: этот человек был в глазах всех, кто его окружает, необыкновенно мужественным. Её покоряло то, что её капитан знает, чего хочет. И если он хочет, это непременно будет. Её покоряло то, что её капитан – Капитан, каким бы он ни был. И она нисколько не пожалела о своём выборе.       — Пойдём. Экипаж уже заснул, нас дожидаясь.       Экипаж наклонялся в сторону с каждым разом, как нога каждого вставала на ступеньку, чтоб сесть внутрь. Беспокойная лошадь стучала по земле копытом. Последним сел Капитан. И как только это случилось внутри прокатилась аура густой серьёзности. И вот «карета» тронулась.       Дорога от замка Разведки длинная. Где-то с час езды. Сквозь плотную шторку расшитую вульгарными вензелями торчащими нитками, просвечиваются солнечные зайчики. Разговоры с Капитаном Леви были пресными, но долгими. Он что-то подмечал дельное, иногда что-то бредовое, и всё одно – четыре солдата в подчинении поддакивали и подмечали что-то в ответ, развивая пресную насущную тему предстоящего дождя, такого долгого пути до города, чего и сколько нужно купить. Ах да, вообще в город нужно было для обсуждения новых комплектов униформы, замечаний к системе УПМ и непрочных нынче лезвий.       — Если уж мои подметки никто не может донести в документальном виде, мы вынуждены доехать и лично всё обсудить. Не знаю, какой вывод из этого сделать: либо наши растяпы, либо растяпы - почтовики, либо там какие-то непонятливые, — Капитан Леви глядел в окно, скрестив руки на груди.       Волосы его, чёрные, спадали на виски и бились о них в такт стуку лошадиных копыт.       — Вот мы это и выясним — задорно подхватил Эльд.       Молчание.       — После обеда обещают дождь. Уже второй раз выбираемся в город в пасмурную дождливую погоду. На этот раз мы взяли плащи. — Гюнтер похлопал по огромной сумке под боком.       Трое с полуулыбкой переглянулись.       — Слава Шине. А то в прошлый раз я был с вас в некотором шоке, — изогнутая тонкая бровь Капитана медленно поднялась.       — Мы с себя тоже.       Солнце выглянуло из облаков.       — Этот баул можно было и в багаж убрать. И так тесно.       И была в композиции темперамента талантливого бойца и основательного Капитана       Леви неприятная нота: не угодишь.

***

      Ну вот и суббота. День выступления.       Хоть почтенные зрители придут лишь вечером, Лореляй собрала всех актёров одеться аж за три часа до выступления.       В гримёрной и за кулисами струилось ленное настроение. Всё-таки в субботу все привыкли отдыхать. Да и не впервой эти сценки. Одна Лореляй не находила себе места.       — Так, Анфиса, где твой подъюбник? Платье выглядит как сорочка ночная. Я тебе давала объёмный подъюбник, Анфиса! Лина, ты! Как бледная поганка, ты вообще-то статная графиня. Ну-ка напудрите её! Зачем сейчас грим? Чтоб я потом локти не кусала, когда вы со сцены будете выглядеть, как будто только полы в столовой отдраили! Нужно сейчас собраться, чтоб вы всё запомнили! Клод… а где Клодина? Поделом, нам нужно ещё два веера. Так, А ВАЗА ГДЕ? ГДЕ ВАЗА С ПАВЛИНИМ ПЕРОМ! Ёлки-палки! Так, Земфира…       Очередь дошла до Земфиры. Земфира отвела взгляд.       — Ты чё не одета?       — А во что мне одеться?       — Так, ты выйдешь в конце… значит, значит… так, Анфиса, где корсет из бинтов и розовое платье для «Мери»? Кто такая «Мери»? ДЛЯ ЗЕМФИРЫ!       Анфиса расторопно взяла за руку Земфиру и повела к ширме. За ширмой прятался тот самый корсет и платье с вуалью, свисающее со стула. Платье казалось новым и дорогим, а вот корсет был сделан из всего, что было: это была очень странная модель из белого эластичного бинта, пришитого на классический корсет на завязках сзади.       — Тебе повезло, это платье – последний из подарков театру от дядюшки Сэма, самый новый костюм, который тут есть. И оно очень дорогое. А корсет… да, с виду кошмар, но мы делали сюжет про инопланетянку, и нам нужен был соответствующий костюм. И мы решили нашить белые тянущиеся ленты на корсет. Надевай. Анфиса, помоги.       Анфиса начала одевать Земфиру. Эти две свисающие пришитые по окружности ленты, оказалось, плотно обхватывали бёдра, также две такие же ленты обегали руки. По бокам корсета виднелись вырезы. Из-за тех же эластичных бинтов на талии корсет уже облегал Земфиру по фигуре.       — Вставай ко мне задом и наклонись руками к стулу.       Земфира послушно встала, как попросила Анфиса, и та стянула шнурки так, что ещё, казалось, чуть-чуть, и рёбра с хрустом надломятся.       — Ой!       — Извини, так надо!       И вот минута потугов, и Земфира встала, не в состоянии вдохнуть и согнуться.       — Какой кошмар… — просипела Земфира, — а можно не так туго?       Анфиса взглянула на девушку с долей жалости и сочувствия.       — Думаю, да. Поворачивайся.       Спустя ещё минуту ситуация улучшилась.       Суматоха прервалась. Вдруг все замолкли. Послышались раздаваемые эхом шаги по зрительному залу. Кто-то разгуливал по нему нерасторопным шагом. Послышался слегка насмешливый разговор. Лора начала прислушиваться, оттопырив ухо к шторке.       Вскоре она решилась выйти наружу. Дальше только нужно было слышать.       — З… здравствуйте.       — Здравствуй-здравствуй, красавица. А что это нынче намечается у вас?       Это был совершенно незнакомый голос для всей «труппы». Но лишь Земфире он казался подозрительно знакомым. И тут почему-то забилось сердце. Она съёжилась, да так, что корсет отлип от её рёбер и показался свободным для привычного дыхания, которое сейчас спёрло в край.       Все вышли на голоса к сцене. Земфира осталась стоять. Анфиса, держа какие-то сорочки в руке, единственная повернулась к ней, вопросительно взглянув. Земфира лишь махнула на неё рукой, испуганно и раздражённо прошипев: «иди». И она послушно скрылась за плотной бордовой шторой.       Земфира громко дышала, и сквозь паническое дыхание пыталась улавливать голоса в диалоге неизвестных с Лореляй.       — А то вы не знаете?       Вроде с любезным задором, а вроде и с претензией прозвучал этот вопрос от Лоры. Там явно те, кому не рада не одна Земфира.       — Вы правы. Мы всё знаем, — голос-сплошная-металлическая-язва звучал убедительно и угрожающе. Следующая фраза прокатилась сплошным блаженством по языку одного из посетителей, — работа у нас такая.       Наступило молчание, прерываемое медленным, отдающимся эхом шагом. Казалось, человек вальяжно осматривался.       — Да-а-а… хоромы у Сэма. Аж завидую. Тоже люблю актёрские постановки. Хотелось бы и мне просто спуститься в подвал своей усадьбы и любоваться театром. Так что, про что спектакль?       Неловкость тупой паузы прервала та же Лора, которая сообразила, что лучше уж оживиться и, насколько это возможно, уболтать первым, что подвернётся, странно любопытных гостей.       — А, мх, да, сценка про то, как знатная семья собирает молодого сына-графа на войну, и… ну вообще, это сценка про любовь, и…       — Угум… про любовь? А где любовь?       Опять пауза. Лореляй явно озадачилась престранным вопросом.       — Что?       — Ну, это весь ваш составчик?       Вот гад. Топот был всё громче, а половицы сцены под Земфирой начали двигаться. Они зашли на сцену к девчонкам.       — А, д-да… ой…. Н-нет… ЗемфирА!       Корсет вспотел. Это не к добру. Она огляделась по сторонам. Из кулис быстро не выбраться, если это вообще возможно. Пока она думала, шторка распахнулась. Ударило по глазам ослепительным светом. Озаряемая по краям контура светом софитов тёмно-зелёная фигура было поистине зловещей.       — А что нос не кажешь?       Язык у него был в прямом смысле острый и длинный, а рот был огромен.       — Это Земфира, наша новая девушка. Я, кажется, смекнула, про какую вы любовь. Да, Земфира у нас играет любовь всей жизни молодого графа.       Пока Лореляй тараторила, Земфира смотрела снизу вверх на отвратительного человека и хлопала огромными от леденящего испуга глазами. Ведь она вспомнила этот огромный дугообразный рот.       Он был там, когда расстреляли всех детей в харчевне Подземелий. И тот выродок, Хрода, был с ним заодно.       Военная Полиция Центра. Хуже людей не сыскать. Он её узнал, поэтому так ехидничает.       — Я надевала корсет, — указала она пальцем себе в грудь, — открыли вы бы шторку минутой ранее, увидели бы меня голой. Я пожалуюсь Сэму, что какие-то извращенцы приходят за три часа до вечера и разглядывают кулисы, когда девушки переодеваются на выступление.       Находчивость девчонки Полицейского позабавила. Земфира демонстративно вышла из-за кулис, прошла по сцене, чтобы спуститься к выходу. А пока она шла, то смогла разглядеть рожи, пришедшие сюда. За ней. Их было всего две, и одна уже успела подышать ей в макушку (только слюни не стекали ей на темя). И один подошёл ко второму весьма торопливо, перешептался. Тот быстро повернулся в след уходящей девушки, и стало всё понятно. Страсти накаляются.       Что ж. Бежим.       Земфира проскользила сквозь людей, идущих по узкой дороге. Капнул начавшийся дождь. Она замедлила трусцу, оглядываясь.       Из дверей вынырнул один из посетивших актовый полицейский. Чутьё, выработанное в Подземной шайке, сработало. Он, открывши рот, посмотрел влево, затем вправо, и, заметив, девушку в одном белом корсете, метнулся ей вслед. Земфира драпанула, что могла, уже сбивая с ног навстречу идущих. Ребёнок, шедший под ручку с мамой, любующийся и облизывающий свой рыжий карамельный леденец, спустя секунду уже не мог понять, почему он лежит на асфальте, а карамель на палочке упала в водосток.       «Чёрт, чёрт, чёрт… тысяча чертей! Спокойно…»       Сердце билось, и только его биение было слышно. На остальное от страха погони слуху жутко не хватало. Земфира забежала в один закоулок, затем нырнула в другой: слава Богу, она любит гулять – прошарила по всему центру за время проживания в «Секретном Саду». Дождь расходился, что на руку: он притупляет обзор.       Так она пробежалась по всем спальным районам, вылетев на Красный Проспект. Их не видно, но почему-то от того тревожность нарастала всё больше. Вот как выпрыгнет из того угла! Или из той арки… Чёрт… Омнибус!       Земфира буквально перепрыгнула через узкую проезжую часть, напугав пересекавшую её лошадь, везущую экипаж. Та чуть ли ни присела на задницу, оттолкнув воз назад. Сзади послышалась психованная брань.       Омнибус тронулся, Земфира махнула рукой, крикнула «стой!», чего делать сейчас рискованно. Но кучер, заметив всё это, остановился, дождавшись ещё одного пассажира.       Она прыгнула в омнибус, который быстро поехал.       Она отлегла на спинку сидения, неприлично дыша и осматривая других пассажиров. Они смотрели украдкой на её срам вместо одежды и, поджав губёнки, отводили взгляд в окошки. В окошко взглянула и она: и ужаснулась. А ведь её засекли…       Два остолопа оказались недооценёнными ею: они бежали, как угорелые за омнибусом.       Паника ударила в голову, упавши в ноги, которые затряслись. Земфира высунула голову из окна: всё равно уж увидели. Они освистывали кучера, который ничего вокруг не слышал. Тут немного атака внутри отлегла, и опыт прошлого позволил ей даже позабавиться картине:       «Вот идиоты. Прийти за Земфирой без лошадей и стволов! Ах-ха-ха!»       Но тут веселье кончилось. Один из них поймал попутного извозчика, указал на омнибус, и они, быстро прыгнув в экипаж, двинулись прямиком за ним.       «Почему-то на обгон не идут, что было бы разумно, — думала Земфира, — Видимо извозчик отказал в такой услуге. Ну, раз они поедут до конечной…».       Земфира начала врезаться глазами в стенки салона в поисках таблички с конечной остановкой. Конечная станция – «Центральный рынок». Да уж…прямо у подножия стены. В голове крутились слова той самой Иоланты, которая призрела её на какое-то время в своём доме. Преодолев завесы смешанных печальных фиалковых воспоминаний, она начала мотать брошенные тогда случайные реплики знакомства с городом:

«Этот рынок, хоть и не стоит в центре Митры, но всё же принято называть его «Центральным». Идёт в счёт, что он является рыночным центром всего Застенного государства. Большой, правда? Аляпистый и безвкусный деревянный рынок с вечным бабьим галдежом, беспризорными детишками, таскающими яблоки с прилавков, и… м, моё нелюбимое, здесь такая варварская полюбившаяся привычка – рубить курям и петухам головы на месте. Ты подходишь, тыкаешь пальцем в петушка или цыплёнка, и ему при тебе рубят голову, затем ты идёшь прогуливаться по рынку, а через минут пятнадцать возвращаешься, а его уже общипали и заворачивают. Таким начали промышлять, когда один раз какая-то бабка продала вместо цыплёнка голубя с птичьим гриппом. Тут эпидемия была. Поэтому этот рынок не стали делать в центре города: мешает ауре аристократии. Ну, здесь много хороших вещей продают. Причём достаточно дефицитных. Я тут недавно такое прикупила…».

      «Центральный рынок и правда был большой, там можно легко затеряться» . Земфира жадно пила свою бедную слюну, и закусывала нижней губой. Погоня опьяняла. Шрам посередине уже выглядел от вмятины зубов как крест. Земфира схватилась за крестик на своей шее. И тут…       Она не поняла, как впечаталась носом в спинку кресла перед собой. Молниеносно соображая, она подняла голову и увидела, как все пассажиры повалились вперёд. Две женщины в пышных юбках и то упали ничком на пол салона. Охрипший водитель заругался немитровской бранью. «Куда прёшь, прошмандовочный сын, собака…»       Подрезали! Полицеский залетел в салон омнибуса, предварительно запомнив окно, у которого сидела преступница.       А Земфира кинула чью-то дамскую сумочку, выпавшую от толчка рядом с ней, и прыгнула из своего окошка. Слышны были только рычащие матерки.       «Эх, чуть-чуть не доехала!»       Земфира двинулась вдоль дороги, что было совсем неправильным решением, но быстро это осознав, будто оттолкнулась от ветра и проникла в уличные коридоры, ведущие к рынку.       Не доехала она километр. Двое понеслись за ней.       Испуг избавил её от изнурения бегом, она бежала сайгаком, сбивая прохожих. В голове слышались лишь суетливые перебирания слов «так, сюда, туда… сюда, туда, так-так…». Действовала она по той же выработанной из подземных трущоб системе заячьего побега, петляя по узким улочкам, избегая прямой дороги.       Запутала она их уже спустя метров триста. Они разделились. А тем временем       Центральный рынок был уже перед носом.       Сама судьба отправила Земфиру на рынок. Ведь в субботний день народу… Когда она зашла на рынок по неглавному входу, то замедлила бег, пытаясь слиться с толпой. Но поняла, что этого мало: она одета как сумасшедшая. Хоть бы шляпу какую напялить…Ага… Эх, какой поганый поступок, но сейчас выборы совершаются без сожалений. И совести.       Она нагнала идущую вдалеке женщину в раскидистой плетёной панаме, обвитой огромной лентой.       Бац! И бедная женщина уже верещит, одной рукой хлопая макушку, а другой показывая пальцем в… а в кого она показывает?       Ведь воровки уж и след простыл на этом рыночном перекрёстке.       «А на писк и слетятся эти два коршуна, полагаю…» — подумала она.       Профессионально сработано. Теперь бы как-то вернуться тихо обратно. Но…

«Заруби себе: у тебя всегда должно быть как минимум два варианта, куда и каким образом свалить. Как обычно выходит, самое лёгкое – не работает. Надо что-то хитроумное в башне всегда держать…»

Земфира завернула в заброшенный прилавок и села на корточки, облокотившись спиной на стенку под самой стойкой. Наставления Агидиуса заставили обдумать дальнейшие действия.       «М-м-м… можно, можно, можно… попросить какого-нибудь торговца прикрыть мою задницу, спрятать за тем же прилавком… Нет, это полиция Центра, её все боятся, он навалит в штаны и сразу сдаст, даже если согласится. Да и на уговоры ни секунды. Можно залететь в ближайший дом… нет, бред вообще. Можно в церковь! (Она повернулась на рядом стоящую церковь, а потом посмотрела на свой живот) А, нет, меня вышвырнут в этом. Господи, Господи… о!»       Извозчик готовит груз на извоз за стену. Она поняла, что сидит у крайних к стене прилавков.       «Залезть в повозку, как только уйдёт, пересечь стену, а там дальше видно будет… так нельзя. Точно также залезу в ночной ввоз оружия для военных, дядюшка Сэм говорил, такое всегда возят по ночам. Так и вернусь в Митру». Отлично.       И вот извозчик зашёл в контрольный пункт, и она выскочила прямиком к повозке, как вдруг…       — ВОН ОНА ГДЕ! ВОТ МЫШЬ! ЛОВИ ЕЁ!

      О-ХО-ХО

      Пожалуйста, Господи, убереги! Крест бился о грудь, сердце билось, виски пульсировали, дыхание спёрло в край. Она побежала что есть мочи мимо повозки, понимая, что, возможно, всё здесь и кончится.       Тут уже и голова подвела. Двое, те самые, бежали за ней, сломя голову.       От безысходности она встала у стены на секунду, обернулась. Её выпученные глаза вот-вот бы вывалились из застывших глазниц.       Прогремел гром, как будто где-то рядом разорвался снаряд. Прогремела и глупая мысль в голове: залезть на стену. Буквально и прямо. По этой ремонтной лестнице, что находится слева от неё, приколоченная вплотную к камню.       Словно паук, перебирающий лапками, словно боящаяся утонуть лягушка, попавшая в крынку со сливками, она начала перебирать ногами и руками, стараясь не смотреть вниз. Металл лестницы агрессивно отдавал сильные импульсы. Было слышно хриплое мужское дыхание. А это значит, кто-то из них ползёт вверх за ней следом.       Земфира боролась с параличем конечностей от паники, перебирая ногами и руками как могла. Линия между серым небом и камнем была всё ближе, а ветер всё сильнее и охотнее пытался снести её с лестницы. Уже становилось страшно от страха высоты. Пришлось перебарывать.       «Боже, Боже! Какое же дерьмо, а!»       Это была настоящая паника вперемешку с действием по её преодолению.       «Господи, Господи, сохрани…»       Крест всё также бился о грудь.       И она не верит, что доползает. И она не верит, что он её ещё не поймал, и она уже касается будто этой каменной линии. И уже быстро-быстро задирает ногу, чтобы, наконец, взобраться.       Рывок вниз.       «За ногу! УБЛЮДОК, ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ! Я ЖЕ ТАК СВАЛЮСЬ» пронеслось в буйной мыслями, с разбегу врезающимися в стенки черепа, голове. Как будто этот убийца Центра был старым добрым одноклассником, дёргающим её за ногу, пока она лезла на крышу заброшенного сгоревшего дома у родной школы.       Это взрослые игры на смерть. На смерть.       Он схватил её. Прямо за пятку, которая осталась стоять на железной перекладине, держа за подошву сандалии, страшно вырывая её с лестницы. Помог удержаться ей мёртвый хват и цепочка крестика, которая зацепилась за край вертикали лестницы. Она перевернула свой корпус, чтобы можно было отпинываться. Болтая ногой, она смогла разглядеть его рыло: смуглое, бордово-коричневое, широкий усмехающийся рот и раскосые мутные глаза с толстыми бровями.       «Овца! Марамойка! Крыса!»       Это игры на смерть. Он дёргал за подошву так, что всё его плечо отходило назад за спину, и даже проследить было сложно эти кровожадные движения. Руки предательски слабли, обхватывая продольные вертикали. Нужно было уже либо отдаться ему, либо свалиться вниз, либо вырваться из его лап. Он что-то ехидно орал про то, как перед пытками каждый его товарищ её отымеет, куда только можно, что живого места не останется, что она будет молить её убить...       Прервать этот поток угроз смогло всего одно ловкое движение, сделанное в подходящий момент.       Как только он от раздражения схватился за подошву двумя руками, Земфира отстегнула обхватывающую щиколотку застёжку на сандалии. Крепкая, однако. Хорошие обутки у Клодины.       Земфира ещё смогла уловить, как сползла улыбка со рта и как в жалобном удивлении и испуге поднялись брови. Он мотал руками, в одной из которых была её сандалия.       И полетел вниз, вопя и задыхаясь в толще густого ветра.       Затем людской, отчётливо звенящий женский крик из толпы.       Земфира же сразу залезла на стену, села на коленки, свесив голову, и, дрожа, глянула вниз.       Он уже лежал звездой на асфальте, а поломанные ноги напоминали ноги марионеточной куклы.       «Я бы не сказала, что хотела его смерти. Но он ведь сам за мной пошёл…»       — Но ты ведь сам за мной пошёл…       Она всё ещё глядела вниз. Ярость ветра усмирилась. Волосы её лишь плавали в воздушной тишине. Хотя тихо было только для неё.       «Шлюха! Поганая шлюха! Гореть тебе в аду!»       Это его товарищ ревел над его телом, восклицая в небо. И вокруг него тоже были люди. «Шину, наверное, проклинает», — усмехнулась Земфира.       В чувство привели вопли второго: он орал, что Она наверху, и нужно вызвать Полицию.       «Ну… зря ты так…» — подумала Земфира.       Груда кирпичей лежала рядом. Ремонтируют сторожку. Она подползла и взяла два кирпича. Затем переползла на прежнее место, склонила голову на четвереньках, прищурилась. Лицо её было цинично спокойно. Она вытянула руку, пальцы которой, как орёл обхватывает когтями пойманного голубя, обхватывали кирпич. И рука ослабла.       Следом также полетел второй: чтоб наверняка. После ещё одной волны вскриков внизу, Земфира встала и оттряхнула руки. Она ещё вгляделась, чтобы убедиться, что не зашибла невинного зеваку. Но на асфальте лежало два человека в форме.       

— Так. Без резких движений.

      Это был мужской голос. Она резко обернулась.       — Так, девочка, не совершай глупостей. Стой на месте.       Справа от неё подкрадывалось три обычных полицейских. И тут Земфира действительно поняла, что влипла. По самое «не хочу».       Она замотала головой в шоке от ситуации. Дальше – некуда. Только влево. В безрассудное лево. Лево на авось. Авось до чего-то это лево доведёт. Может хоть метеорит на них упадёт. В голове от пережитого, усталости, безысходности, уже бушевал гниющий отчаяньем и болью юмор.       Земфира побежала от троих, вообще не понимая, зачем она это делает. Теперь она видит разницу между животным и человеком: человек бежит только когда знает, куда и чем это кончится. А заяц бежит волка безрассудно, без чётко конечного пункта, лишь бы не быть сожранным заживо. И вот теперь Земфира испытывает мимолётное огорчение от такой схожестью с обычным безмозглым русаком.       И спустя метров пятьдесят действительно выяснилось, что бежать некуда. За спиной прозвучал звонкий свисток. Навстречу бедняжке Земфире уже бежали ещё два человека. Здесь и сомкнулся этот круг.

***

      Влажный, но всё такой же грязный воздух Митры, как и его насыщенный шум, бы ещё слегка в непривычку ему. Но в такое дождливое ненастье хотя-бы пыль от каждой повозки не поднималась. Шумно, шумно в Центральном рынке. Суета наполняла эти пробелы меж прилавками: люди – то озадаченные, то любопытные, то хмурые, то весёлые, осматривались, некоторые тупили в стёкла окуляров. Прямо как Ханджи, да.       Леви держался от прилавков подальше, имел привычку идти чётко посередине и охватывать товары на стойках с кажущегося надменным расстояния, что позволяло его орлиное острое зрение. Сзади за его медленным шагом плелась Петра, держа швабру, метёлку и потускневшее потёртое лукошко с продуктами на вечер проживания в городской штаб-квартире, что они уже успели купить здесь. Тяжёлое он нёс сам: тряпки, свёртки мыла, зубного порошка, гуталина. Все запасы в замке были на нуле.       Он смотрел в список, чётко составленный им же и согласованный с Эрвином Смитом. Деньги это не шутки. Тем более казённые. Но, учитывая скудность бюджета Разведки, для некоторых государственные деньги были ещё той шуткой, под заразительный неподдельный смех от которой они откладывались в карман. Ладно, всё же хватало. Человек в Разведке немного.       Попутно проехала повозка, запряжённая уставшим старым ослом. Стук худых копыт отозвался в правом ухе капитана. Повозка доехала до конца торговых рядов и, завернув влево, скрылась. Капитан Леви обернулся.       — Вон за тем ослом. Там лавка с чаем. Это последнее.       Петра пришла в реальность от мыслей, которая она гоняла, пока шла следом и кивнула, поджав губы. Он выбрал её для сподручного в поход за покупками. Остальные поехали отметиться и заодно отметить капитана и Петру Рал по приезду в город. Так можно хорошо сэкономить время.       Всё это время она периодически заглядывалась на его выбритый затылок и переход с шеи в спину. Просто так. Она шла и думала о том, что он выбрал именно её одну.       Она могла идти с ним наравне, рядом, но после того случая с почерком, боялась ляпнуть чего лишнего. А тут в рамках своих подчиняющихся ему полномочий она идёт следом, совсем ненавязчиво и беспроигрышно. Пусть он её не видит, но зато видит его она. И ситуация эта исправимая. Со временем. … ну… она, во всяком случае, надеется.       — Петра? Петра, ты что ль?       Петра, подняв светлые бровки дугой, повернула голову в сторону.       — Важная стала, по сторонам не смотрит, с кем училась, не узнает!       Петра растерянно и радостно улыбнулась. И без того светленькая, она ещё больше засветилась. Две девушки подошли к ним плотную. Одеты были как гражданские, и значительно выше обоих. Леви всегда неконтролируемо и про себя подмечал рост: всякий раз хотел избавиться от этого, но как бы не так – привычка с детства.       — Ого, здравие желаю, капитан Леви! Честь имею! Вся Полиция знает, что вы дослужились до капитана!       Значит с Полиции. Кажись, учились с его подчинённой вместе, а потом разошлись по разным подразделениям. За два года Леви понял, как любит Военная Полиция совать нос в дела и кадры Разведки. Но что скрывать: иной раз такое почтение в каком-то разе его приятно задевало.       Капитан Леви кивнул.       Петра оживилась, смещая два глаза то на лицо своего начальника, то на сокурсниц. Она спросила:       — А вы как здесь вообще?       Они ответили:       — А мы что? Мы в отпуске.       — Так вы только поступили.       — В Военполе жизнь – праздная! Зря ты, конечно, в эту… кхм…       Вторая девушка толкнула самую говорливую в плечо. Та сразу кинула переменившийся от еле уловимого волнения взор на Капитана Леви.       — В общем, как дела-то?       Петра жалобно посмотрела в глаза Капитану.       — Разрешите поговорить с сокурсницами, — её голос стал тише после молящей паузы, — Роза только знает, когда их ещё увижу.       Леви ещё раз оглядел всех трёх девушек. Он быстро беззвучно вдохнул, не поведя и бровью.       — Хорошо. Только не потеряйся. Я пошёл.       — Спасибо, Капитан!       Леви развернулся и пошёл дальше.       — Ну, рассказывай… — остальное по мере удаления от компании Петры заглотил шум толпы рынка.       Он посмотрел наверх. Дождь собирается.       Надо побыстрее.       Заветная лавка с чаем стояла у подножия стены. Душистый аромат чайных трав бодрил, успокаивал. Ничтожная крохотная отдушина, но она хотя бы есть в его жизни. И он в принципе благодарен.       Он подошёл ближе. Торговец уж и тепло поприветствовал и спросил как дела на службе, и подметил, что давненько Леви и не было здесь.       — Работы много. Вон тот можно?       — Ну как я забуду, какой вы берёте чай. Сурово, но со вкусом, я так и в первый раз сказал. Сколько?       — А он что теперь, на развес?       — С картоном нынче дефицит. Падение Стены Мария даёт о себе знать. Там стоял самый крупный завод по производству бумаги с картоном. Зато за упаковку переплачивать не нужно! Знаете, в нашем мире бы везде видеть преимущества, так можно в извечном огорчении прожитб. Вон хотя-бы предстоящий дождь. Кому мокрые ноги, а кому – музыка природы, летящая с самого неба.       Иной раз Леви казалось, что в его лотках не только чай.       — Ну, удачи вам!       Расплатившись, Леви понял, что на этом всё. И пора ловить заболтавшуюся с подружками Петру и отправиться на квартиру. Как вдруг:       Мужской рёв, глухой стук.       — А-А-А-А! Матерь ШИНА! ПОСМОТРИТЕ!       Все подбежали туда, дальше. Леви двинул голову к сомкнувшемуся большому полукругу из людей. Начался гам.       — О, Святая Шина. Снова выпал. Кошмар, — продавец чая выглянул из прилавка, сколько позволял пухлый живот.       На руку капнул дождь.       Послышались из дуги зевак отчаянные проклятия, возможно, посланные наверх. Капитан Леви посмотрел вверх. И ничего, кроме туч не смог разглядеть. Капнуло на щёку.       Со стены сорвался рабочий. Такое бывает, и не редко. Видеть это не хотелось, за всю жизнь насмотрелся.       Но то, что происходило далее, уже было отличным, странным. Со стены что-то полетело, что-то тяжёлое, а следом ещё. И снова вопль. Как будто прихлопнуло кого-то ещё. Чертовщина.       Подойти?       Он медленно, будто ещё сомневаясь, стоит ли, пошёл к собравшимся людям. Волнение распылялось по краю рынка, люди подбегали. Какой-то ребёнок поскакал на жуткую картину, обогнав Леви, но его заботливая мамаша схватила малого за шиворот, чертыхнувшись.       Отодвинув старика, женщину, ещё одну женщину, он увидел переломанный труп… Полицейского? Кровь местами очерчивала его тело. Глаза ещё не успели закрыться, а рот перекосило.       Рядом лежал, видно, его напарник, в той же Полицейской форме, на животе, с пробитой головой, а ещё рядом – кирпич. Два кирпича. Один с красным пятном.       «это же капитан Леви…»       — Так-э, расходимся, не на что тут глазеть.       Это убийство? Послышались заглушенные ветром, накрапывающим дождём, далёкие голоса откуда-то сверху, со стены. Леви теперь начал серьёзно вглядываться. Но чёрт его увидишь, что там происходит.       Сверху запищал свисток, это точно. Там что-то нешуточное происходит.       Вот и сомкнулся круг. Земфира лишь мотала головой, оценивая, на сколько ближе они уже подступились до неё. И тут время остановилось.       Остановилось бы оно взаправду, она бы уж слезла по той лестнице и будь что будет – нашла бы выход. Но а сейчас – что? Спасибо, что хоть не торопитесь её хватать за руки.       Она подошла к краю. «Господи… сохрани…»       — Девушка, не смейте этого делать! Не двигайтесь!

Господи, сохрани мою душу.       Она их уже не слышала. Вытаращив глаза, она смотрела вниз, сжимая крест. Ветер издевался над её волосами. Всё в этот момент казалось таким жестоким. Она вытянула цепочку перед собой. Синие камни поблёскивали, отражая матовое небо. На камешек крестика упала капля. Земфира взглянула вверх. Эх, тучи так набухли, насквозь промокли от воды, сейчас полезет через край. Это человек называет ливень. А, может, и ей просто упасть?       Неужели всё так закончится?       Земфира так проклинала свою жизнь, но, стоя на поверхности этой стены, она поняла, что совсем бы не хотела умереть. А, может, она просто боится?

«… Доченька! Только мёртвый не боится смерти. И уж лучше умереть, чем сдаться тварям самовольно».

      Отец сидел пьяный за столом в такой же пасмурный, траурный вечер. Это было сразу после того, как убили Рогнеду. Так он объяснил всё, что тогда случилось. Грянул гром. Разразился так, что напугались все они, те пятеро, что, боясь спугнуть её, делают по шагу в полминуты.       «Раз уж так… — подумала она напоследок, — то распластаться хотя-бы в одном из прилавков, а не разбиться об асфальт, как тот полицейский. И лучше чтоб голова лопнула вдребезги, чем я буду в мучениях доживать последние минуты с поломанными ногами, руками, спиной…»       От мыслей мурашки неописуемого ужаса прокатились по ногам. Ей было страшно думать о том, что она сейчас собирается сделать, и поэтому она старалась не думать вовсе.       

«Мама, папа, Рогнеда, Натала, Герман, Зензи, Надя, Савва, Агидиус: я пыталась дойти, я правда пыталась. Я знаю, вы всё это время смотрели на меня!

      Мамочка! Последнее, что ты сказала: «Будь счастлива!» Я искренне хотела, я шла, чтобы наконец дойти и стать счастливой, но

Тут уже ничего нельзя сделать.       Пролетели две чайки. Дома её тоже ждут два птенчика, два небесных ангелочка. Она подумала о них, и сердце защемило куда сильнее. Ведь она осознала, что, оказывается, даже после смерти, есть, что терять. Ради них хотелось жить дальше.       «Доча.

Смерть – стоит того, чтобы жить».

      Она утёрла слёзы, отпрыгнула три шага назад, насколько позволял «капкан». И с самого разбегу, что могла, прыгнула вниз.       Земфира заглушила свой крик. Лишь мелкий стон прозвучал в начале. И низ живота будто наполнился очень тяжёлыми бабочками, бьющимися о его стенки. Такое напористое щекотание.       Вся её жизнь прошла в полёте вместе с ней.       Она хотела закрыть глаза, чтобы не видеть, на какой смертоносный клочок земли придётся её страшная гибель. Но воздушные матрасы, своей упругостью заполоняющие атмосферу, размыкали её веки, и эти секунды она видела воочию. Это всё была смесь цветов. Это всё сон. Это так страшно. Хоть и размазано, мутно, но смогла увидеть, как тень стены поела остаток света от сиреневого неба, как крыши тех домов вырастали за доли неуловимых мгновений, как…

***

      Это было неожиданно. Удар человеческого тела пришёлся на ту торговую лавку. Леви в силу поразительной реакции смог уловить каждый фрагмент. Тканевый навес отпружинил человека, но, не выдержав удара с такой высоты, в ту же секунду лопнул, порвавшись, не дав подпрыгнуть телу, и оно тут же свалилось вниз, за лавку. Народ опять припал в громкое волнение.       А вот тут любопытство, прежде знакомое и до боли в позвонках искушающее, било ключом. На его глазах происходит какой-то парад очень ненормальных вещей. Он даже не стал думать: сразу побежал к той порченной лавке.       — Не подходить!       Все знали воина Разведки в лицо. Покорно остались стоять.       Торговца за лавкой не было, он был в числе тех, кто рассматривал труп полицейских. Но когда он увидел, что падение человека пришлось именно на его рабочее место, то подлетел к ней, прошёл за стойку, и от вида трупа, выпрыгнул через стойку.       — Ёлки-палки… Святая Шина, нужно ж позвать кого-то. А… а… она ж мертвее мёртвого… Святые Сестры!       — Стой. Тебя как зовут?       — Овар.       — Я тебя найду, Овар. Беги.       Леви поднял подбородок, увидел торчащую босую ногу. Затем понял, что тратить время не стоит. Прошёл за стойку, убирая рукой от головы порванную ткань полосатого навеса.       Перед ним лежала девушка. Почти голая. Свалилась за лавку она почти на живот, лёжа как бы боком, в огромный лоток с птичьими головами, заваленная коробками, припорошенная перьями, которые до сих пор снежинками опадали на пол.       Явно не жилец. Не укусит. Он схватил её за плечо и перевернул лицом к себе. Когда она была повёрнута к нему лицом, в мужчине что-то ёкнуло. Вроде и трупов насмотрелся за жизнь, и натрогался их вдоволь. Увидел расслабленное, умиротворённое лицо очень молодой девушки. Из виска кровоточила рана. Кровоточил и разбитый нос, глаза плотно закрыты, чуть обнажённые зубы сжаты. И он подметил для себя разделяющий две половинки нижней губы на равные доли, поставленный чётко посередине шрам. Он спустился глазами ниже, пристально рассматривая тело. Всё с каждым разом ему казалась эта девушка паранормалбным явлением. Ноги и руки обвиты порванными бинтами, туловище обтянуто тугой… что это, ночнушка? Корсет какой-то. На шее красовалась крестообразная подвеска.       Тут Леви в полушутку прикинул, что такое чудо могло свалиться только с Луны. Ладно, чёрт с ней. Надо тащить Полицию и проводить опознание. Можно ли такое вообще опознать…       Он встал, вышел из-за прилавка. Полил ливень. Сейчас только ждать торгаша Овара. А любопытствующие всё стояли, не взирая на расходящийся дождь.       — Ну что вы тут глазеете? Идите по своим делам. Сейчас полиция разберётся, — громко окинул он толпе, облокотившись на деревянную подпорку.       Все начали расходиться, обрели снова разумный инстинкт не быть промокшими насквозь. Начали прятаться от дождя. Открылся вид и на те два трупа у стены. Тела начало заливать водой. Лило и правда как из ведра. А ей вон повезло. Леви взглянул на свои свёртки чая. По плану вообще-то он с подчинённой уже должен поймать извозчика и поехать в штаб. Но планы немного поменялись.       Шум дождя, такой знакомый. Но лил как-то бешено. На ногу падала вода с дыры, стекающая по шмату ткани. Вот что она увидела, когда открыла глаза. Они закатывались от боли в голове.       Что-то влажное мягкое в руке. Обхватив пальцами, она поднесла это к глазам, широко их расставив. Чёрт, петушиная голова. Два безрассудных стеклянных глаза, косых, смотрели в сторону. И она повернула шею. За стойкой спиной к ней стоял человек. И он её не видит.       Земфира ничего не понимала. Ничего понимать не нужно. Он не услышит, как она сейчас подорвётся отсюда. Дождь заглушит.       Вставать не хотелось. Но встать было жизненно необходимо. Жизненно? Она что жива? Неважно, потом разберёмся.       Сквозь дождь почудился шорох сзади. Леви резко развернулся. Не почудилось. И он даже не успел опомниться, как труп встал, вылез из прохода лавки и побежал.       Побежал. Этот топот босых ног отдался ему в ушах таким жутким. Это сущая чертовщина!       И тут те самые хулиганские бесы одолели молодого мужчину. Он не мог больше ни о чём подумать: ни о том, что надо найти Петру Рал, ни о том, что нужно быть в штабе, ни о чём другом, кроме как догнать живой труп.       Он так стеснялся своего бандитского авантюризма. У него есть план. Чёткий план, ясный список в кармане, он – пример для подчинённых юнцов. Но это так непреодолимо.       Скупые губы приоткрылись, чтоб запустить глоток воздуха, для того, чтобы побежать. И он побежал за ней следом.

***

      Она погнала по тем местам, которые прихожанам рынка недоступны, за торговыми рядами, что наполнены отходами. Добежав до тупика, свернула к лицевой, и побежала вдоль них по менее людным торговыми лабиринтам.       Этот человек преследовал её. Опять эта беготня. Сколько уже можно мучить её. Всё плыло перед глазами, а голова раскалывалась. Но если есть возможность убежать, она будет убегать. И покуда не поймали прямо за зад, она будет прятаться.       Но в голове заплетались иные абсурдные мысли.       «А, может, у меня поломаны ноги? Но я могу бежать. А, может, за мной плетутся кишки наружу. Но мой живот не вспорот. Возможно, мне отодрало руку? Но я цела. А, может, я та самая курица с оторванной головой, которая ещё час рефлекторно бежит, но в конце всё равно умрёт? Но я вижу».       Дождь сбивал с ног и толку. Сил на эту погоню уже не могло хватить. Поэтому приходилось агрессивно отбиваться. Она свернула две корзины с яблоками под ноги преследующему, пробегая мимо фруктовой лавки. Но, кажется, ему на это вообще наплевать, он нёсся как ветер.       А тем временем Леви не мог понять, откуда в ней есть ещё силы бежать. Впрочем, бежала она недолго. Выбежав за пределы рынка…

***

      … у неё окончательно расплылось в мозгу. Поскользнувшись на топкой грязи, она упала в неё ничком. Дождь добивал её, забрасывая снарядами с неба. Она смотрела на тротуар из приоткрытых век, с приоткрытым ртом. Она не стала вставать. Уже не в силах.       Дождь шумел. Он склонился над ней, огорчённо вздыхая. Измазавшись в грязи, он взял её на руки, поймал попутный экипаж, плетущийся весьма кстати, маякнувши ему рукой из-под её бёдер, и утащил её с собой.       Экипаж два раза увязал в грязи и эти два раза останавливался. Дождь стучал в кабины и потолок салона. Стучали и копыта. Он всё ещё держал её у себя на коленях: не хотелось ею измазать извозчику салон. У него было время ещё раз её разглядеть.       Она дышала, склонив голову на его грудб. Вся мокрая, как и он. Её чёлка, как травинки после дождя к использованному лезвию клинка, прилипли ко лбу. В волосах ещё красовались птичьи пёрышкиОн почему-то каждый раз останавливался на шраме на её губе. Да и лицо…       По лицу малолетка.       Еле дрожали её ноги. Он будто держал подстреленного, грязного зайчонка. Шрам зашевелился. Из её разомкнутых губ послышалось хрипение, а дыхание стало более беспокойным, прерывистым. Он не понимал, что её тревожит. Может, она всё-таки что-то сломала? Он начал пробегаться вдоль тела, но кроме несущественных гематом и разбитых коленок не увидел. Оставил взгляд на животе. И понял, как через чур искусственно тонка её талия. Кажись, так туго стянуто, что ни вдохнуть, ни…       Он грубыми урывистыми движениями развязал шнурки спереди, залез пальцами, под чуть ослабшую шнуровки и расстянул её, как мог. Тугая одёжка на ней ослабла, и груди её опустилась в явной благодарности. Леви даже заметил, что лицо стало светлее на тона два. Мышцы лица утихомирились.       Ну, это была находка. Раз она живая, то лучше не передавать её Полиции. Можно допросить её в рамках Разведывательного отряда.       И тут он подумал невзначай о том, как наложит в штаны от радости очкастая Ханджи, как заинтересует это чудо Эрвина. Ведь это кто-то не с наших мест. Возможно…

… возможно, это чудо знает что-то про гигантов…       А, может, в своих руках он держит все ответы на вопросы человечества.