UNDER WATER

You told me don't worry, just stay there, there's no need to hide But running away always seems so much easier than fight You told me to drown all my feelings, god damn I tried But who am I to judge on what's wrong or what's right Ты сказал мне не бойся, останься, нет нужды прятаться Но сбежать всегда намного проще, чем бороться Ты сказал заглушить мои чувства, и черт побери, я пытался Но кто я такой чтобы судить, что должно, а что не должно быть так? Under Water - AVEC

*Песня AVEC - Under Water* Юнги в страхе бежал по железному мосту, протянувшемуся, казалось бы, бесконечно далеко. Ноги несли его так быстро, как могли, эта погоня измотала его, но опасность гнала дальше и дальше, не позволяя остановиться. Дышать было больно. Вдох, выдох, борьба на пределе возможностей. Он сам не мог себе ответить, от кого именно он сейчас пытается спастись, но точно знал, что останавливаться нельзя, иначе – конец. Молодое и здоровое тело подчинялось инстинкту самосохранения, который сейчас руководил Мином. Но и оно, работая на износ, не способно было слишком долго быстро бежать. Ноги начали тяжелеть, и он чувствовал, что неизбежно замедляется. Ещё немного и его схватят, поэтому в момент, когда его почти настигли, он предпочел единственный возможный выбор и, не оглядываясь, перемахнул через ограду моста. Сильный удар об воду выбил воздух из легких за мгновение до того, как холодная вода сомкнулась над его головой. Боль сковала тело, адреналин прожигал внутренности. Задыхаясь, он рвался к поверхности, но оглушённый и обессиленный погоней, несмотря на судорожные попытки выбраться, всё дальше погружался на глубину. Его охватил леденящий ужас. Мин рвался, отталкивался руками, пробивался сквозь толщу воды, но всё зря. Юнги не был уже собой, не был даже человеком, всё, что он из себя представлял – сгусток страха и раздирающей паники. Не в силах преодолеть желание вдохнуть, он издал беззвучный вопль, но это позволило смерти лишь быстрее проникнуть внутрь, в то время как свет с поверхности становился всё дальше. Невозможно было подумать о чём-то, попрощаться с жизнью или осознать, что это конец. Просто жалкая борьба, главенство животной жажды жизни и всепоглощающий страх. Боль становилась всё резче, и чем дальше, тем окружающий текучий мрак сильнее проникал в легкие. Хотелось рвать горло, избавиться от этого удушья любым способом, чтобы просто остановить эту пытку. Мин чувствовал, как его жизнь обрывается, прямо сейчас, и тело его перестаёт бороться. «И это всё? Так просто, всё закончится?» – невозможно было осознать, что это и правда так. В конце концов тело Юнги ослабло, прекращая жалкие попытки спастись. Панику сменило удивительное спокойствие, и из чувств осталось лишь желание согреться. Как же холодно. Ещё пару мгновений, и он станет ничем, это тело, когда-то принадлежавшее ему, превратится в кусок мяса и сгниет под толщей воды, а после всплывёт где-то неподалеку, напугав случайных детей, играющих на берегу. Темнота поглощала, застилая глаза и погружая в небытие. В нём наступило смирение и даже согласие с тем, что вода, наконец, украдёт его жизнь. Пусть забирает, она и так слишком долго ждала. Наконец, Юнги совсем перестал шевелиться, а его сердце – стучать, и тогда сознание, наконец, угасло.

***

Приглушенный свет ночника, рисуя силуэты двух парней, наполнял спальню. Два пустых бокала на журнальном столике составляли компанию такой же пустой бутылке из-под сухого красного. Темные гардины, не до конца задвинутые, открывали вид на растущий месяц в небе и мерцающий огнями ночной Сеул с большой высоты. Сидя на коленях Хонджуна, Чимин помог ему снять сначала с себя футболку, а потом занялся его рубашкой. Пак оттягивал момент, не столько сомневаясь, сколько желая сделать по-своему. Красивое у него тело? Да. Слаженное, гладкая кожа и подкачанный торс. Пак отметил это, просто как факт, не испытывая к этому значительного интереса. В такие моменты всё его внимание сосредотачивалось на ощущениях тела и осязании. Отдаваясь человеку, Чимин чувствовал потребность в том, чтобы дотрагиваться до того, кто рядом, чувствовать тепло на кончиках пальцев и трепетное возбуждение от еле заметного касания. И сейчас, исследуя руками парня напротив, он искал по чужим рукам, груди, животу и бокам, но никак не мог поймать этого чувства. Сильный запах духов ощущался слишком навязчивым. Воздух был душным и липким, несмотря на глубокую ночь. Чужие руки делали совсем не то и совсем не так, и Чимин стал напирать сильнее, стараясь переключить внимание с этих раздражающих деталей. Хонджун на такую решительность незамедлительно и предсказуемо реагировал, возбуждаясь и торопясь снять оставшуюся одежду. Пак упивался этой ситуацией, чувствуя свою полную власть над парнем. Он облизнулся и наклонился к Хонджуну, задержал взгляд и придвинулся лицом к лицу, в конце концов, увлекая в тягучий, размазанный и глубокий поцелуй. Но всё вокруг отвлекало. Вкус мяты на чужом языке, аромат сандала, наполняющий комнату, шелковые простыни, флакон смазки у кровати и полный порядок вокруг говорили о том, что к их встрече Хонджун тщательно готовился, и это показалось Чимину почему-то отталкивающим. Ему захотелось вести себя развратно, даже агрессивно, потому что раздражение и внутреннее беспокойство искали выход. Пак вбирал чужие губы, то прикусывая их, то еле касаясь, то обводя языком, и иногда отстранялся, чтобы увидеть глаза напротив, полные желания, внутренне лишь безрадостно усмехаясь увиденному. Чимин положил руку на пах, сжимая член Хонджуна через ткань нижнего белья, и прижался к нему сильнее, издав негромкий возбуждающий стон. Пак сам стал заводиться, но в этом не было ни влюбленности, ни нежности. В нём полыхал азарт, граничащий с мазохизмом. И Хонджун, прижимая его к себе, увлёк их обоих в постель. Но чем больше сближались их тела, тем сильнее становилось ощущение пропасти между ними... Громкие вздохи, грудные стоны и шлепки нарушали тишину. Хонджун держал под собой Чимина за поясницу, толкаясь в него с упоением и не заботясь ни о чём, кроме своего удовольствия. Пак не препятствовал грубым движениям Хонджуна, даже когда испытал боль в теле от всё более резких движений. Он был даже не против чувствовать её, потому что она заглушала другую, с которой он не нашёл другого способа справиться. Чужой дом, чужой человек и всё происходящее ощущались такими далёкими, что казалось – это всё случайность или плохая шутка. Не тот человек, не те прикосновения и не те руки держат его. Он просто ждал, пока всё закончится.

***

Резкая тупая боль ударила в виски и глаза. Руки свои Юнги ощутил на собственной шее, которую они сдавливали, мешая дышать. Первые секунды он не понимал, что с ним. Жив, вроде бы. Но он не был уверен, что рад этому. Чувство того, что он умирал, было реальным, и весь этот кошмар отпечатался в мозгу, словно пережитый. В конце концов он ощутил полный покой и его отпустило. Всё исчезло, не было плохо – было никак. А оказалось, что это его мозг пошутил над ним. По мере того, как он приходил в себя, добавлялось все больше вопросов. Что последнее он помнит? Где он, собственно, находится? Юнги было не до удивления, скорее это была попытка выяснить, где реальность, а где нет. И думалось с трудом, а пошевелиться было ещё труднее, так сильно раскалывалась голова и ломило тело. Единственное, что ему хотелось сейчас – снова ничего не чувствовать. И пить. Да, воображаемой водой не напьешься. Юнги полулежал в углу на ледяном бетонном полу, попытался встать, но всё тело окаменело, а ноги он вовсе не чувствовал. Судя по всему, он в этом положении пролежал довольно долго. Мин вяло размял затекшие ноги и с трудом смог подняться. Только теперь он обнаружил, что на нём почему-то нет обуви. Он проверил содержимое карманов, и, к счастью, телефон всё ещё был с ним, но на включение не реагировал. Кроссовки нашлись брошенными в стороне, и Юнги без какой-либо осторожности медленно зашагал в их сторону, чтобы обуться и идти искать выход. Кое-как натянув свои найки, преодолевая боль в теле, он выпрямился и получше осмотрелся. Вокруг стояла голубая пыльная дымка, сквозь которую пробирался слабый, видимо лунный, свет. Помещение было большое, с очень высокими потолками на сваях. Под ногами хрустело стекло и какой-то мусор, вокруг валялись кирпичи, гнутая арматура, в нескольких местах лежали друг на друге и стояли по одной большие деревянные катушки. Судя по всему, это было какое-то промышленное здание, что было лучше, чем чей-то подвал или притон, где он находился до тех пор, пока может вспомнить. Юнги задрал рукав и увидел несколько следов на сгибе руки. Значит, это правда. То, что всплывало в памяти: душная комната, торчки вокруг, ремень на плече и игла, входящая под кожу – всё это не приснилось. Но больше он ничего не помнил. «Какого хрена ты это сделал, Юнги?» – обратился Мин нынешний к себе прошлому, который подвёл его. От попыток что-либо вспомнить нахлынула смертельная усталость, и ему захотелось просто упасть, уснуть и больше никогда не просыпаться. Когда накануне Юнги ехал в родной город, он рассчитывал попасть домой и навестить семью, но ноги, видимо, унесли его в другом направлении, туда, где он изредка появлялся годами ранее. В худшие свои времена Мин опускался на такое дно, откуда мало кому удаётся выбраться. Но в какой-то момент он всё же решил покончить с таким образом жизни, так как контролировать себя было всё труднее, а становиться одним из этих ребят, что живут от дозы до дозы и готовы мать продать ради них, он не собирался. И он до сих пор справлялся, коротая периоды обострения с Хосоком и Джином. Но в этот раз что-то пошло не так. Неужели всё вернулось? Неужели придётся проходить этот ад заново и бороться с самим собой за свою же жизнь? Он не мог долго размышлять о том, почему всё началось снова, слишком тяжело было думать. Всё, на что его хватало – это перебирать ногами в поисках выхода. Юнги довольно долго плутал по промзоне, виляя между рядами контейнеров и заборами, под звёздным небом и редкими прожекторами с крыш заводских построек. В какой-то момент он задел сетку ограды с сильным шумом, разбудив цепных собак, поднявших лай, но вовремя обнаружил выход и поспешил к видневшемуся сквозь деревья свету ночного шоссе. Он уже было выбрался с территории, за которой, по всей видимости, не очень-то следили, как из темноты послышался скулёж и собачье дыхание. Юнги от неожиданности замер и осторожно опустившись, присел, ища вокруг себя палку и готовясь защищаться. Но через минуту ожидания мокрый нос доверчиво ткнулся ему в руку и постарался под неё подлезть, выпрашивая поощряющей трёпки. Мин расслабился, опустил палку, почесал пса за ушами и пригладил, на что грустная мордочка ответила мокрым облизыванием, а в сумерках завилял хвост. – Эх, друг, мне пора сваливать, а то не всей твоей братве я нравлюсь, – похлопав его по бокам и ещё немного погладив, Юнги поднялся и направился прежним маршрутом, а пёс так и не сдвинулся с места, насколько Мин мог слышать. С трассы было видно, что на горизонте светится город, далеко, но стало хотя бы ясно, в каком направлении ему двигаться. Как он здесь оказался, так далеко от Тэгу, было неясно. Юнги побрел вдоль дороги, голосуя, но не особо рассчитывал, что кто-то подберёт его, и размышлял, сколько примерно ему придётся пройти пешком. Около получаса он шёл, поднимая руку редким машинам, проносящимся мимо, но никто не останавливался. Ещё бы, загадочный парень на безлюдной дороге – не самый желанный попутчик. Но тут глухой звук явно мощной машины донесся издалека и стал нарастать. Юнги обернулся и зажмурился от мощного света ночных фар здоровенной фуры. Он не сразу понял, что машина стала тормозить, но в итоге она свернула на обочину и встала. Мин побежал вперед, догоняя кабину водителя. – Эй, мужик, ты чего тут бродишь? Тебе ещё часа три пешком до города топать, – здоровяк примерно одного с ним возраста с цепью на шее и несвежей майке наклонился к Юнги, делая музыку потише. – Ну, как видишь, до тебя никто не остановился, поэтому выбор у меня был небольшой. – Запрыгивай давай, нельзя отстать от расписания, – водитель вернулся к своему месту, ожидая. – Спасибо, брат, ты меня охуенно выручил, – с искренней признательностью, хриплым голосом проговорил Юнги. – Давай, давай, потом будешь в любви мне признаваться. В салоне дальнобойщика стоял легкий запах бензина, кофе и чипсов, которые лежали открытыми на приборной панели. Когда они тронулись, водитель жестом предложил Юнги перекусить, а сам глотнул кофе из бумажного стаканчика, который стоял в подставке. Мин жевал чипсы, чтобы хоть что-то упало в желудок. – Кхм... сладкий. – Что? – Юнги перестал жевать и уставился на водителя, и тот, оторвавшись от дороги, бросил на него быстрый взгляд. – Кофе, говорю, сладкий мне сделали, – пояснил он и, чуть погодя, расхохотался, чуть не расплескав содержимое стаканчика. – А ты что, подумал, я тебе? Ты с первого взгляда не похож на ночную бабочку. Он протянул Мину стакан почти нетронутого остывшего напитка. Юнги было не до смеха, и он просто старался не отрубиться прямо там. – Может, ты будешь? Крышку сними да пей. Взял тут на заправке полчаса назад. – Спасибо, но я с сахаром тоже не пью, – горло Юнги пересохло от жажды, – а, может, завалялось где немного воды? – А, да возьми, под сиденьем валяется полторашка, – он всё ещё посмеивался над реакцией Юнги, а после взглянул на стаканчик в руке. – И что мне теперь делать с этим пойлом? Смотря на дорогу, дальнобойщик начал рассказывать последние новости, услышанные по радио и поносить компанию за то, что ему приходится перерабатывать из-за новых условий. Здоровяк не расспрашивал ни о чём Юнги, потому что знал, что лезть в душу к ночным попутчикам как минимум бесполезно – всё равно не скажут ничего толком. А Мин и рад слушать чужие проблемы, они были такими жизненными, приземленными, что своей будничностью возвращали его в реальность из остатков прежнего помутнения сознания и помогали отвлечься от ломоты в теле. Юнги молча ехал, лишь одобрительно кивая головой справедливому гневу его спасителя, и высадился уже в городе. До дома ему оставалось пройти пешком несколько автобусных остановок. Мин хотел было поблагодарить, но здоровяк отмахнулся, мол, ничего, невелико дело. Пожелав друг другу удачи, они расстались, чтобы больше никогда не встретиться. Войдя домой, Юнги тихо разулся и проследовал в свою комнату, в которой, собственно, почти ничего не было. Его родители даже не подозревали, что он был в городе – сообщить он не мог, и сейчас старался их не разбудить. Юнги скинул вещи и положил в отдельный ящик, чтобы самому потом постирать, и пошёл в душ. Слишком яркий белый свет упал на его бледное тело, и он увидел в зеркале себя из прошлого. Темные круги нарисовались вокруг припухших глаз, лицо осунулось, а на теле красовались синяки и ссадины. Но это не показалось ему чем-то примечательным. Мин шагнул в кабинку, включил воду и просто стоял так минут десять. Подумал о том, что родители, наверное, теперь услышали, что он дома. Потом он стал мыться. Неохотно, но тщательно, понимая, что это необходимо после суток, проведенных неизвестно где. Выйдя, упал на кровать в неудобной позе, но на это ему было плевать, как и на всё остальное. Он провалился в сон, надеясь лишь не возвращаться к недавним кошмарным видениям. Когда утром Юнги открыл глаза, причём не с первой попытки, рядом с кроватью лежала в стопке домашняя одежда, и он понял, что его мама уже заходила к нему. Как же странно, что родители не видят и никогда не видели ничего подозрительного (или не хотели видеть). Снизу доносился аромат завтрака, который был бы аппетитным в любое другое время, но не сейчас. Мину не хотелось бы спускаться к столу, тем более в выходной, и отец точно дома. Но мама словно почувствовала, что он проснулся, и постучалась в комнату. – Дорогой, спускайся завтракать. Мы тебя заждались! – веселость в её голосе показалась какой-то слишком неуместной. – Хорошо, я иду. Он привёл себя в порядок и вышел из комнаты. Обстановка в доме была радостной, светлой, всё идеально убрано, из-за чего Мин чувствовал себя неуютно, словно сам, такой поношенный и угрюмый не вписывался в это место. За столом, как ожидалось, сидел отец с серьезным выражением лица, а мама хлопотала, подавая на стол. Юнги медленно спустился по лестнице и занял свободный стул, сухо поздоровавшись. Родители продолжали заниматься своими делами и вообще вели себя так, будто не произошло ничего необычного. – Юнги, ты такой молодец, что приехал, когда заболел. Мы так рады тебя видеть! Стоило бы предупредить нас, я купила бы больше продуктов и запаслась лекарствами. У тебя что-то болит? «Заболел? Делает выводы, даже не спросив. Собственно, как и всегда», – констатировал и так известный для себя факт Юнги. – Нет, не болит, – в это время, сжимая виски от головной боли, Мин жмурился. – Эта учёба совсем вымотала тебя, ты выглядишь таким уставшим! Я тебя подлечу и ты сможешь вернуться в университет как можно скорее. Только ты не взял с собой ничего по учёбе, ты мог бы заниматься, пока дома. – Я чувствую себя уже лучше, и поеду уже сегодня вечером. Ничего не упущу. – Ох, как же так. Глава семьи сидел в очках с газетой и не встревал в разговор. До сих пор он не проронил ни слова, лишь потягивал кофе и пробегал глазами утреннюю сводку. Да, любовь к кофе была у них, видимо, семейной. – Я так волнуюсь за тебя, милый. Думаю о том, как ты там, и всё время порываюсь тебе позвонить, но твой папа меня останавливает. – Он взрослый мужчина, он сам может справиться со своими проблемами. А своей опекой ты только напрягаешь его, – наконец вставил своё слово отец. Да, всё решали за Юнги, даже то, что и как он чувствовал. Но он запихивал в себя еду, не замечая вкуса, и не думал об этом. Он вообще ни о чём не думал. Юнги привык к тому, что его родители ни о чем существенном не спрашивают, и на всё у них есть свои ответы. Раньше он пытался спорить, пытался высказываться, но какой смысл, если никто не придаёт этому значения? Юнги не чувствовал, что может называться их сыном. В детстве ему казалось, будто находится в теле какого-то другого, более правильного и примерного отпрыска, которым его считали, и занимает его место. А сам он сирота, никому не нужный и одинокий. Но сейчас Мин пропускал мимо ушей замечания, словно белый шум, перестав ждать какого-либо понимания. И с чего он решил поехать домой? Каждый раз, приезжая сюда, он думал о том, что зря это затеял и лучше оставаться в Сеуле, даже на выходных, и зарекался домой не соваться. И каждый раз ему на мгновение кажется, что в этот раз будет по-другому и можно попробовать. Не будет. Нет смысла сюда ездить, разве что лишний раз убедиться в том, что ничего не изменится. Он не найдёт здесь спокойствия, по крайней мере, не больше, чем где-либо ещё. Но теперь он осознал, что есть только одно место, где он чувствует себя куда более комфортно, чем в родном доме. Где тревога чуть-чуть успокаивается и тишина приятная, а не давящая. Где есть один человек, который рассказывает незамысловатые истории и спрашивает, поел ли он сегодня. Где есть тот, кто интересуется, делит с ним радость и грусть, не беспокоит вопросами, которых Юнги не хочет слышать, и принимая его, каким бы уставшим, нетерпеливым, раздражённым он не был. Единственным, с кем хотелось находиться рядом и становилось легче – был его сосед по комнате. И как он раньше этого не осознал? Мину было просто необходимо почувствовать это состояние снова. А встречается тот с кем-то или нет, что вообще всё это значит и почему Мина так к нему тянет – уже без разницы.