UNDER WATER

Год назад – Да кому ты нужен будешь, кроме меня? Ты даже постоять за себя не можешь, что будет, если меня не будет рядом? Начиналось между ними всё очень романтично: долгие ухаживания, свидания, потом это переросло в отношения, наполненные заботой и обещаниями быть вместе всегда. Донхун был образцом любящего парня: встречал с занятий, угощал в ресторанах, дарил подарки без повода. Это могло бы быть сказкой. Могло бы. – А почему мне обязательно нужно стоять за себя? И с чего ты решил, что мне важно быть кому-то нужным? – Чимин завёлся, сам себя не узнавая, начал повышать голос. – Так значит? То есть то, что я для тебя делаю, тебе оказывается не нужно? Вот так ты ценишь наши отношения? – нотки разочарования в голосе задевали колкими шипами в груди. – Я ценю! И мне это нужно! Просто я запутался… – чувство вины не заставило себя ждать. Как и всегда в последнее время. – Вот именно, Чимини, ты запутался. Поэтому я и объясняю тебе, что на самом деле происходит. Ты просто избалован моим вниманием, поэтому ищешь повод поссориться на пустом месте. Ты очень эмоционален, а потому тебе нужен более рациональный человек рядом, тот, кто будет помогать тебе с этим справляться. Для этого тебе нужен я. – Ты прав… – чувство собственной глупости и несостоятельности сразу осадило возникшее возмущение, оставляя неприятный осадок. – Ну, иди сюда, глупенький, – Донхун обнял Пака, будучи выше его на полголовы, словно нашкодившего ребёнка. Донхун всегда разъяснял то, почему и что Чимин испытывает, и поскольку всё больше тот был не уверен в собственных эмоциях и чувствовал себя запутавшимся, ему ничего не оставалось, кроме как слушать своего парня. Дискомфорт, который лез наружу вот в таких вот ссорах, он объяснял себе своим несовершенством и никчёмностью. Инфантильностью. Чимин всё дальше терял бы уверенность в себе, в своих мыслях, желаниях, если бы не одно но. Он слишком любил своё хобби – танцы, это было буквально частью его самого. Пак отдыхал душой в танцевальном зале, загоняя себя до полусмерти, потому что тяжесть внутренней необъяснимой тоски забывалась лишь за изнурительными тренировками. Это закономерно отражалось на успехах в хореографии: победы в конкурсах, похвала руководителя, множащиеся награды и предложения повышенной стипендии в танцевальных училищах. Одно только было не так: его парень не слишком-то одобрял его увлечение. Он сначала просто отмалчивался на откровения Чимина о его успехах, провалах, надеждах – обо всём, что было связано с его личным увлечением, но хотя бы присутствовал в зале, а потом он перестал приходить на выступления. Спустя долгое время, Пак уговорил-таки парня прийти на значимый для него конкурс. После завершения концертной программы перед объявлением результатов начался перерыв, и Чимин смог, наконец, спуститься из гримерки в зрительный зал. Он на себе почувствовал любопытные взгляды, и в груди схватило волнение, чуть ли не большее, чем до выхода на сцену. Это внимание к нему – реально? Он старался сдержать радость и гордость, которые «незаслуженно» возникли и не давали ровно дышать. Он скромно опустил голову и ускорился, ища исподлобья своего парня. – Донхун! Как тебе моё выступление? – он сказал это радостнее, чем хотел бы, на последнем слове поняв, что воодушевление испытывает только он. – На тебя пялятся многие так похотливо, тут сложно не заметить, – язвительно бросил Донхун и даже не попытался улыбнуться, а скорее продемонстрировал отвращение на лице. – Да ну что ты, это же танцы!.. – Чимин улыбался, надеясь, что недовольство сменится наконец радостью и участием. – Мне приятно, что зрители с одобрением относятся к моей хореографии... – Одобрение? А то, как облизывается на тебя твой же хореограф, тоже ты называешь одобрением? Не сменится. В глубине души Пак знал, что всё будет как всегда. Но именно сейчас, похоже, что-то изменилось в нём самом. Получив в качестве поддержки энергию зала, он снова ощутил себя полным сил, энергии, жизни, и не спешил расставаться с этим чувством, хотелось удержать, зацепиться за него. В его возражении в этот раз было больше сопротивления, чем обычно. Что-то внутри переключилось. – Что? Донхун, что за бред? О чём ты вообще? Многозначительная пауза обещала неладное. – Ты просто слеп. Собирайся, мы уходим, – приказной тон обидно уколол Чимина, и от эйфории ничего не осталось. – Ты называешь гордость учителя за ученика похотью? – голос прозвучал неровно, выдавая обиду и неуверенность. – Я сказал, мы уходим. – Нет. Хотя слёзы размывали раздражённое лицо Донхуна, предательски быстро наполнив глаза, Пак впервые в споре с ним проявил категоричное сопротивление, чего сам от себя не ожидал. – Что? – Я не хочу уходить, – голос стал тише и задрожал, страх ссоры тут же догнал прежнее воодушевление, и уверенность готова была его покинуть, – впереди ещё награждение... – Вот как. Ну, конечно, – изумление сменила злость, и парень уже совсем грубо бросил. – Ах, ну да, для тебя позолоченная железка на шее куда важнее нас. – Это не так, – губы сжались от обиды, но нахмуренные брови показывали, что в этот раз всё по-другому. – Так докажи это хоть раз! Чимин стоял, ничего не понимая. Он слишком долго подстраивался, стараясь быть идеальным парнем. Быть кем-то, не собой. Острое чувство несправедливости костью встало в горле, удавкой стянулось на шее. Он совершенно не представлял, как дальше быть, и единственное, что заставляло его действовать – подсознательный страх потерять то единственное, что принадлежит ему, ведь он сам себе уже как будто не принадлежал. Танцы – его жизнь. И с ними он не собирался расставаться. – Нет, – это был всё тот же сомневающийся в себе парень, но что-то в нём уже не было прежним, – я ничего не должен доказывать. Если бы ты любил меня, ты бы не ставил мне ультиматумов. – Ну ты и скотина неблагодарная! – Донхун толкнул Чимина в плечо, не столько с силой, сколько с пренебрежением. – Мне надоело выслушивать твои постоянные истерики. Я достаточно терпел, а сейчас ухожу. Возвращайся, когда одумаешься. И хоть обложись своими медалями, пожалуйста, я тебе не запрещаю. На лице собеседника, человека, которого Чимину, как он вдруг осознал, и парнем-то называть не хотелось, сменилась череда выражений, исказивших лицо до неприятной, отталкивающей маски. К концу реплики он говорил всё язвительнее и прямо весь ломался, настолько был зол. Чимин остался стоять один, и люди, со стороны наблюдавшие сцену, косились на него, отчего ему было ужасно стыдно и обидно. Блядские слёзы пролились, норовя испортить сценический макияж. Парень быстро вышел из зала, ища уединение в уборной. Но вместо того, чтобы убрать потеки, просто заперся в кабинке и сел, уронив лицо в ладони. Чимин не мог поверить, что человек, который говорил, что любит его, может быть таким. Точнее, не мог понять, как он мог всего этого не замечать. Возникло чувство, будто Донхун к нему ничего и не испытывает. Хотелось винить всех вокруг, обвиняя в предательстве, кричать и громко рыдать, но винить было некого, кроме самого себя, и он мог лишь беззвучно содрогаться от слёз, в полном одиночестве. В попытках хоть что-то не то чтобы расставить по местам, но хотя бы раздвинуть свалившиеся на него тонны эмоций, Пак ощутил, как его кольнуло привычное чувство вины. За некогда положительные эмоции. За то, что забыл всё хорошее, что для него было сделано. На этой мысли всплыла картина, как бы это преподнёс ему Донхун. От удушающих мыслей стало до тошноты плохо. Захотелось просто исчезнуть, чтобы никто и не помнил, кто он и что он. Хотя кому, кроме родителей и Донхуна помнить? Друзей почти не осталось, даже с Тэхёном отношения испортились в последнее время. Чимин не мог вспомнить, когда они последний раз виделись с другом. Месяц назад? Полгода? Горечь обиды снова захлестнула Пака, он закрыл лицо руками и сидел неподвижно и обессиленно, забывшись и совершенно потеряв счёт времени.

***

Настоящее время Посреди уборки Чимин застыл напротив полки с тряпкой в руке, засмотрелся на шарнирную фигурку танцора, подаренную бывшим. Воспоминание неожиданно больно кольнуло, что странно, ведь парень привык не трогать эту тему даже в своих мыслях. Чимин разорвал все связи с человеком, зная, что не сможет спокойно поговорить или разобраться с ним в произошедшем. Откровенно говоря, он довольно трусливо избегал любых встреч с бывшим, боясь при разговоре оказаться глупым и несмышленым, всё испортившим, боялся, что согласится со всегда убедительными доводами и растеряет последние крохи уверенности в себе. Номер телефона заблокировал, везде кинул в черный список, избегал встреч, даже озирался первое время по сторонам. Поддержка Тэхена помогла обрести землю под ногами. Они стали чаще видеться, больше общаться с друзьями, ходить на вечеринки. Тэ подсовывал новые знакомства, но Пак раз за разом видел в кандидатах своего бывшего, и не хотел продолжать общение. Чимин взял фигурку и пошевелил ее головой. Потом стал крутить, а скорее выкручивать ей руки, сначала просто бесцельно, но потом со всё большим усилием. То «хорошее», что между ними было, его стало злить. Это лишь заставляло терпеть такие отношения ещё дольше. Его покупали подарками, сюрпризами, ухаживаниями, взамен на свободу и самовыражение. И самое глупое, что это всё было не слишком-то важно. Чимин сам был лишь как собственность, вещь, игрушка, а не личность, тем более со своими амбициями. Пак никогда не был покладистым, послушным щенком, которого из него пытались сделать, и которым он притворялся, чтобы угодить. Заломленная до предела деревянная рука хрустнула, треснув в шарообразном плече, и Чимин с безразличным лицом её оторвал. Для гармонии захотелось выдернуть кукле противоположную ногу, и он открутил её ещё более резко. Обе конечности отправились в урну. Какое-то время он смотрел на безликую голову шарнирной фигурки, и ощутил, насколько сам когда-то был на эту фигурку похож: стандартный, удобный, податливый. Одним движением он свернул ей голову и бросил к остальным частям, затем и то, что осталось.

***

После выписки, прежде чем вернуться в общежитие, Юнги зашел в рамённую. Ему нужно было постепенно влиться в обычную жизнь, ведь несмотря на то, что всё было позади, все три недели он провел в клинике. Это была частная клиника, благодаря чему удалось избежать распространения информации о случившемся за пределы её стен, а значит, кроме парней и врача никому не было известно, с какими именно травмами и веществами в крови Юнги туда поступил. Для родителей и вообще по официальной выписке, стоившей нехилой взятки от Хо, Мин попал в аварию, с травмами средней тяжести, но требующими наблюдения и плавного восстановления. Самым сложным было отговорить приезжать мать, и без настойчивого запрета от врача, Мину это бы не удалось. Юнги благодарил Хосока ещё много раз за находчивость и заботу. Но по телефону, не лично: не хотелось, чтобы кто-то приходил. Они и с Чимином созванивались. Мин просил его сосредоточиться на учебе, однако на это посыпались возражения и обещания наведаться. – Юнги, ты же понимаешь, что я приду тебя навестить в любом случае? – Я был бы рад тебя видеть, но в этот раз тебе стоит послушать меня, – хриплый голос звучал сдавленно, устало, – пожалуйста. – Хорошо, я понял. Тогда дай знать, когда выпишешься, хорошо? – Конечно, Чимини. Мин совершенно не хотел, чтобы его видели в состоянии ломок, которые неизбежно возобновились, и с новой силой. Его врач пошёл на вынужденную меру и смягчал «выход» метадоном, после которого состояние парня облегчалось, но это аналог наркотика, а значит и состояние сразу после введения схожее. Юнги зарекся, чтобы Чимин видел его таким ещё когда-нибудь. Сидя за стойкой крохотного заведения спиной к улице, он уставился в бубнящий над большим чаном с бульоном телевизор. За паром от готовки мелькал эфир новостей, и после сюжета о грядущих выборах зашипело мясо на воке, подпрыгивающее от привычных движений хозяина заведения и повара в одном лице. Юнги опустил взгляд в свою миску, с удовольствием втянул длинную веревочку лапши и с довольным причмокиванием прожевал, но внимание снова привлек диктор. «...Причина возгорания неизвестна, эксперты утверждают, что следов утечки газа или повреждений проводки не обнаружено, по этой причине рассматривается версия умышленного поджога. В квартире обнаружен склад наркотических веществ, по предварительным данным там хранилось не менее двадцати килограммов наркотиков, по большей части химического происхождения. Так или иначе, это событие подтверждает тот факт, насколько значительны масштабы наркотрафика в Корее, паутиной оплетающего страну…» Видеоряд не оставлял сомнений в том, что эта новость про те самые события. Мин спокойно смотрел телевизор, испытывая удовлетворение от мысли о том, что его действия заставили органы власти разбираться с этим. Полиция, конечно же, и раньше знала о существовании этого наркопритона, но им это было даже выгодно: взятки, выполнение плана по задержаниям потребителей, в общем, как заведено. А после того, что устроил Юнги, что они устроили, делать вид, что никто не в курсе, уже не получится. Всё вышло охуенно, и также охуенно Мин себя чувствовал. – Вот они этих наркоманов хаят, а лучше бы спросили, отчего молодым жить не хочется. – Почему вы так говорите? – Юнги не ожидал такого заявления от хозяина лавки. – У меня есть причины, еще какие, – мужчина глубоко задумался, но было видно, что ему есть что сказать, Юнги и ждал. – Мой племянник был лучшим учеником в классе, поступил в университет, подавал надежды, а потом... из окна общежития выпал, в крови нашли какие-то вещества, – печальный взгляд на уставшем лице упал куда-то вдаль, на противоположное здание, – сестра моя, его мать, затюкала бедного пацана, мол, учись, добивайся своего места под солнцем. Ну и… Не выдержал такого давления пацан. Довели его… До чего довели, мужчина не договорил, ещё помолчал лишь, явно переживая болезненные события в который раз. Спустя пару минут он продолжил с полуслова: – А я потом, когда вещи его разбирали, дневники нашёл, так он писал там всякое, ещё со школы так жить не хотел, несчастным себя чувствовал. И только из-за мамы с папой учился, всей душой ненавидя это всё. Он рисовать хотел. Такие странные, но интересные зарисовки делал. А дальше появилось в записях вот это всё, я не разобрался, что за таблетки, какие-то названия разговорные, но понятно, что дрянь. Ах, если бы я знал… А теперь в головах людей о нём так и осталось «да что там, это его развратила гульная жизнь, загулял, в наркомана превратился, сам виноват». Да только это мы, взрослые, детей своих убиваем. Сестра моя горевала, да не о том: «вот мой сыночек бедненький, кто с тобой такое сделал». А ты дура так и не поняла, что ты сама и сделала с ним. Горечь в голосе проскальзывала сквозь будничный тон рассказчика, и Юнги понимал, что мужчина хоть и держится, но его гложет боль и чувство вины. Грустное откровение заставило Мина ощутить огромное сожаление, и об утрате мужчины, и о том, что сам шёл точно по такому же пути, и только чудо его уберегло. Точнее не чудо, а вполне конкретный человек. И Юнги уронил голову на руки, на столе. – Молодой человек, вы простите, что-то я разболтался. Я не хотел вас огорчать своими разговорами. – Аджосси, я был там, – подняв взгляд исподлобья, полный накатившей после больничного режима усталости, Юнги кивнул на телевизор. В слове «там» он подразумевал и то, что тоже был «по ту сторону жизни, в шаге от смерти». – Что? И ты тоже? – не догадавшись, что его посетитель и правда был именно на месте событий, мужчина оторвался от готовки и уставился на Мина. – Вы так добры, что не осуждаете своего племянника. Спасибо вам. Я обещаю, я не позволю этому дерьму больше отнимать мою жизнь. Взгляд мужчины стал по-отечески добрым и обнадеживающим. – Уж постарайся, парень. Если ты так рассуждаешь, ты сможешь. Не допусти этого, как мой славный Джисон. – Спасибо за вкусный обед, аджосси, и не болейте. Оставив приличные чаевые, не из жалости, а из признательности за вкусную еду и разговор, Мин покинул рамённую. Так странно, что Мин, человек скрытный, о личном не говорящий вслух, заговорил о своих переживаниях с посторонним человеком. История этого мужчины задела Юнги, заставила снова переосмыслить то, что с ним происходило. Он очень хорошо понимал этого парня, чувство безысходности и желание исчезнуть, которые немым криком раздаются в пустоте сердца, когда ничего не хочется кроме забвения любым способом. Доведя себя до края, едва не оступившись, Юнги удалось избежать той же участи. И в результате понять, что умирать он не хочет, и никогда не хотел. Никто не хочет умирать. Просто не все находят другой выход.

***

Распахнув дверь в комнату, Чимин шагнул внутрь, бросил спортивную сумку прямо у порога и начал раздеваться на ходу. Ну и пекло. Солнце уже клонилось к горизонту, но на улице стояла духота, а после тренировки было совсем жарко. Прилипшую к телу футболку было одно удовольствие с себя сорвать, и она тут же полетела в корзину с грязным бельем. Он стал вести себя так с тех пор, как остался жить в комнате один. Раздевшись догола, он поторопился в душ, чтобы, наконец, охладиться и смыть с себя эту липкость. Прохладные струи монотонно долбили по голове, постепенно остужая тело и выбивая все мысли. Чимин медленно водил ладонями по груди, шее, плечам, животу, помогая воде растворить и смыть остатки соли. Приятнейшее чувство расслабления. Пак отвернул душевую лейку в сторону, чтобы лилось не на него, отодвинул стеклянную перегородку, потянулся за полотенцем, и когда вытер руки, взял телефон. Да, в одиночестве он частенько прибегал к рукоблудию, тем более, когда не от кого скрываться. Нужный сайт быстро загрузился, и горячие фрагменты превью к видео манили одно другого больше. Но в этом всём была одна проблема: слишком постановочно и механически выглядит секс в порнухе. Так ему начало казаться с недавних пор, и смотреть на мускулистых голых мужчин, ритмично и машинально долбящих друг друга, было уже не так возбуждающе. Одно видео всё-таки зацепило внимание сюжетом с доминант-сабмиссив темой, и неторопливо елозя рукой по члену парень начал-таки возбуждаться. Он самый настоящий боттом*, что поделать. Наблюдать за тем, как кого-то якобы принуждают, было очень горячо, а ещё горячее представлять себя на месте нижнего. Чимину понравилось, что не видно лиц, и воображение стало дорисовывать свои подробности. Интересно, а Юнги мог бы быть таким же властным? А хочет ли? Что если он попросил бы его делать то, что он видит в своем воображении? Член затвердел сильнее, и рукой Чимин стал двигать активнее. Сегодня особенно сильно давит желание оказаться с Юнги рядом, ощутить хотя бы его прикосновение... Вновь ощущая жар и потяжелевшее дыхание, но уже явно не из-за температуры воздуха, Чимин отложил телефон и выдавил на руку масло для тела, не устояв от желания проникнуть внутрь. Хотя бы самому. Так тянуло, так пьянило представление хёна рядом… Он задрал ногу на бортик, опираясь и раскрываясь, свободной теперь рукой огладил ягодицы, потом повел между ними, мягко массируя и поглаживая. Воображение не подводило. Чимин дразнил себя, представляя, как это мог бы делать он, и сам двинулся навстречу своим пальцам, подаваясь на них всем телом. Другая рука обнимала и сжимала головку, максимально растягивая удовольствие. С губ срывались негромкие стоны, и Чимин содрогался, когда представлял, как его шею могли бы держать его руки. А его голос – давать указания. Прервавшись, чтобы добавить смазки и немного сбавить пыл, растянуть кайф перед оргазмом, Чимин отодвинул стеклянную перегородку, и уже потянулся за флаконом, но... заметив краем глаза силуэт человека, тут же в ужасе дёрнулся обратно, спеша задвинуть громыхнувшее стекло и выключить воду. Сердце гремело в ушах, оглушая, руки затряслись. – А дверь ты прикрывать не пробовал? – раздался за спиной этот любимый, хрипловатый небрежный голос, выдержав максимально неловкую для Пака паузу в полной тишине. В дверном проёме, оперевшись на косяк, стоял он. Юнги. Чувство неловкости и стыда бросилось жаром в лицо, раскаляя докрасна и так румяные от возбуждения щеки. Чимин, конечно, только что представлял хёна рядом, но не настолько же, блядь, буквально! Он ведь в больнице! Предупредить, что вернется сегодня? Нахуя, да? – Мог бы сделать вид, что не заметил, извращенец! Хули пялишься?! – из-за какой-никакой баррикады попытался обороняться Пак, помня, что лучшая защита – это нападение. – Это кто ещё извращенец, – с хитрой ухмылкой Мин стоял, не торопясь съебать отсюда нахрен. – Да и как тут не заметишь. Чимина ошеломила наглость вошедшего, затмевая стыд и смущение. Хотя, не слишком затмевая. – Может ты хоть дверь закроешь? С другой стороны, конечно же... – ну как может быть ещё более неловко а?! – Зачем? «Действительно блять, зачем? Наверное, чтобы дать выйти из душа и одеться?» Однако по тону Юнги было ясно, что вопрос риторический, и он, похоже, никуда не собирается. Что ж, захотел насмехаться, пусть – Чимин придумает способ отомстить. – Ты продолжай, – Юнги предложил, будто ничего необычного не происходит. – Решил издеваться? Матовое стекло, за которым спрятался парень, размывало его силуэт, но всё же недостаточно, чтобы скрыть все подробности, поэтому Пак отвернулся на всякий случай к стене, и говорил через плечо, пытаясь дышать спокойнее, но безуспешно. – Вовсе нет. Я и правда хотел бы посмотреть, – с непонятной интонацией. Оглушающе громко что-то упало, но не в комнате, а в груди Чимина, при этом её сковало так, что было ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни жить, ни умереть. – Что?.. – полушепотом от нехватки воздуха переспросил Пак. Интуитивно парень плотно сдвинул ноги и втянул голову в плечи, чувствуя, что ему совершенно некуда спрятаться, и он как на витрине, всё равно весь перед ним. – А ты думал, будешь так красиво звучать и двигаться, и не обратишь на себя внимания? В голосе не было издевки. Спустя паузу, он мягко попросил: – Продолжай делать всё то же, что и делал, – Юнги услышал за стеклом жадный вдох, как будто сдерживаемый до сих пор, – и приоткрой, пожалуйста, иначе не будет видно. – Я не могу… – то ли жалобно, то ли беспомощно. – Не отказывай мне, Чимини. В повисшей тишине размеренный стук отдельных капель о кафель пола из неплотно закрытого душа будто запустил таймер с обратным отсчётом. Кап… Он с ума сошёл? Что за бред?! Что он несёт?! Кап… Это ужасно! Возмутительно! Кап… Но ведь он просит, а значит… Кап… Кап… Кап... Ну почему, почему с Юнги всё всегда так? Непредсказуемо, ебануто, и напрочь срывает крышу? Кап… Кап… Ему же надо отказать? Очевидно же, что надо отказать! Кап… Он не уходит… Он ждёт. Кап… Запотевшее стекло медленно отъехало в сторону. Чимин протянул руку к флакону.