Равные Солнцу

Билге — должность советника при царе Сариисина, часто используется для общего обозначения сановников. Рахип — жрец. Орталама — обращение к евнухам. Уста — «господин», вежливая форма обращения к знакомым и незнакомым мужчинам в Сариисине. Хак, хаки — воин, воины, стражи. Кафа — капитан стражи (городской, дворцовой). Бакир — медная монета в Сариисине Фида — серебряная монета в Сариисине Хазине — золотая монета в Сариисине ____________________________________________________________________________

Мой мир, рушится мой мир. Возможно, это просто новый, свежий старт. Мой мир, рушится мой мир. И я смотрю вперед без словарей и карт. Мой мир, рушится мой мир. Но это путь не только в пустоту. Мой мир, рушится мой мир. Пересекаю красную черту! Argentum — Мой мир

      Натягивая на лицо глубокий капюшон лёгкого тёмного плаща, Великий Визирь царя Альтана из рода Ысылайя, правителя Сариисина, Маджид-билге, уверенно шел по узкой улице, петляя между домами. За ним на расстоянии следовали его слуга и двое воинов, на случай, если безопасности билге будет что-то угрожать.       Чтобы добраться до нужного места, необходимо миновать невольничий рынок, который этим ранним летним утром был полон народу. Взгляд прищуренных круглых карих глаз пару раз мазнул по загонам и клеткам с рабами. В этом году в моде были золотоволосые выходцы из Тунга, так что вся знать сразу же ринулась скупать северян.       Несколько раз взгляд Маджида останавливался на симпатичных лицах рабынь, но мужчина уверенно проходил мимо. Он знал одно место, где всегда имелся качественный товар. Пусть этими неразумными рабами довольствуются жалкие ничтожества, те же билге из Великого Совета, которые смеют на каждом собрании спорить с ним, Маджидом, о правильности его деяний и решений.       Вот уже как пятнадцать лет Маджид занимает должность Великого Визиря при царе Альтане. И он надеялся, что не потеряет своего излюбленного места, когда престол достанется одному из сыновей Повелителя.       Весь Сариисин уже несколько лет подряд твердит о том, что новым царём непременно станет царевич Каган. Разумеется, кто же еще достоин этого?       Старший сын Альтана, в чьей принадлежности к царскому роду сильно сомневались практически все, никуда не годился. Варвар, дикарь, себе на уме. Таким невозможно управлять.       Хорошо, что у Альтана были еще двое сыновей, от уважаемой и прекрасной Эдже-Харики, первой законной жены царя, которая в прошлом была всего лишь рабыней из Тунга. Старший Онур никогда не интересовался делами государства, любил торчать в библиотеке и сочинять стихи. Поэзия — вот и всё, что было ему нужно и дорого. А вот его младший брат, Каган, был всеобщим любимцем. Все рабыни и наложницы буквально сходили по нему с ума. Каждая из них мечтала оказаться хотя бы раз на его ложе, или удостоиться его взгляда.       Маджид криво усмехнулся. Он-то, как и некоторые немногие, знал, что миролюбивый красавец царевич не так прост, как кажется большинству. Но об этом не следует распространяться. Об истинной натуре Кагана известно должно быть лишь ему, Маджиду, да рабам, что служат царевичу. Ни Альтан, ни Эдже-Харика не знают об истинной сути своего младшего отпрыска.  — Билге, — тронул за край плаща мужчину его слуга. Худенький молодой евнух с красивыми синими глазами.       Маджид нахмурился, проследил взглядом в указанное слугой направление.       Две высокие широкоплечие фигуры время от времени останавливались возле загонов с рабами. Узнать в одном из них главный меч Сариисина, военачальника Ибрагима, было не сложно. Как и догадаться, что идущий рядом с ним был никем иным, как царевичем Селимом.  — Дикарь тянется к дикарям, — презрительно фыркнул Маджид, сплюнув себе под ноги. Двинулся дальше вперёд.       Старший царевич родился от рабыни из Эггрунда, женщины Фериде. Она была старше Альтана на шесть лет, когда попала в его постель. До этого Фериде ходила в фаворитках его отца, царя Мурада, и успела побывать под всеми сыновьями своего хозяина. Едва женщина разрешилась от бремени, как Альтан сам лично приказал её казнить. В своём отцовстве молодой правитель сильно сомневался, поэтому был только рад избавиться от отпрыска, когда Тунг предложил мир. Четырёхлетнего Селима отправили к северо-западному двору до тех пор, пока у Альтана не родится дочь, царевна, которая сможет стать супругой тамошнему принцу.       О Селиме позабыли на долгие годы. Словно его никогда и не было.       А через тринадцать лет пришли известия из Тунга, что Селим сбежал.       Альтану было всё равно, но он всё же ради приличия выдвинул правителю Тунга обвинение в том, что те недоглядели за его первенцем. Благо всё закончилось мирно, и никто не стал объявлять войну.       Так что вновь все позабыли о старшем царевиче.       Но ненадолго, а четыре с лишним года назад Ибрагим притащил во дворец Гурур практически двадцатилетнего Селима. Паршивец слишком многое перенял от тех тунгутских дикарей. Мало того, что после побега из Тунга зарабатывал себе на жизнь участвуя в подпольных боях, где люди забивали друг друга насмерть. То, что Селим никого не помнил или не знал, совсем не удивительно. Он ведь был совсем ребёнком, когда его отправили в Тунг. В то время Эдже-Харика едва успела родить Онура, как забеременела Каганом.       Увы, не только любовь к оружию и кровопролитным боям перенял Селим от одного из исдалурских племён. Мало того, что он слыл жестоким и беспощадным, убивающим рабов по прихоти, так еще и мужеложцем оказался!       Это в землях Исдалура и Эггрунда принято мужчин делить на альф, бет и омег. В Сариисине такого давно уже нет. Почти. Из-за особенности своей физиологии, а именно из-за больших размеров члена и наличия узла, альфы пользовались у женщин не таким успехом, как те же беты. Зато они были выносливы и сильны, что делало их превосходными воинами. Но беты не страдали помутнением рассудка, что позволяло им сохранять трезвость мыслей и заниматься важной умственной деятельностью. Что до омег, то они были, но зачастую скрывали свою суть. Правда, куда чаще их либо убивали во младенчестве, либо продавали в рабство в соседние страны.       Пусть омеги и могли зачать, подарить потомство, они всё же считались мужчинами. А Всевышний Алкхалид запрещал подобные связи.       И сколько бы достопочтенные рахипы, жрецы, не пытались втолковать это Селиму, тот продолжал грешить.       По-хорошему царь Альтан должен был бы отправить старшего принца в одну из провинций, — Сариисин состоял из пяти провинций, — где бы тот мог творить свои грязные дела, вдали от глаз семьи. Но лучше иметь Селима под рукой и хоть немного его контролировать, чем и вовсе упустить из виду.       Напрягало, что старший царевич стал активно скупать рабов-северян. Вроде бы Маджид слышал, что Селим заставляет их участвовать в подпольных боях, которые устраивает вместе с несколькими знатными господами. Как и водится, бои идут насмерть. И царю бы вмешаться, но то ли ему всё равно, то ли он боится своего старшего сына.       Наконец-то миновав невольничий рынок, Великий Визирь прошел по узкой улице, где начинался спальный район. Пришлось пройти еще немного, прежде чем остановиться у ничем не приметного трёхэтажного здания с облупившейся желтоватой краской на стене. Резные узкие двери с изображением подсолнухов, такие же ставни и рамы на окнах.       Маджид встал возле крыльца, воровато огляделся. Его стражники встали позади. А вот слуга вышел вперёд, постучал в дверь.       Отъехала в сторону маленькая створка, которая закрывала небольшое прямоугольное окошко.  — Благородный гость желает молвить с Ашраф-уста, — сказал слуга Великого Визиря, просунув в окошко глиняную печать с изображением солнца — символ принадлежности к высшей знати.       Створка встала на место, через мгновение отворилась дверь, пропуская гостей внутрь.       Прежде Маджид бывал здесь лишь пару раз. И ничего особо с тех пор не изменилось.       Гостей всё так же встречала просторная гостиная. Пол был устлан дымчато-розовыми мягкими коврами, стены обтянуты серебристой шелковой тканью с изображением вишнёвых деревьев. Вдоль стен стояли низкие длинные диванчики из светлого дерева с тёмно-серой обивкой. У одного из них уже разместился низкий квадратный столик, а рабыни ставили на него фрукты, козий сыр и напитки в глиняном кувшине.       Хмыкнув, Маджид снял с себя плащ, передал его своему слуге и устроился на диване. Терпеливо принялся ждать, пока объявится хозяин дома. Своих стражников он предпочел оставить снаружи. Не стоит смущать уважаемого работорговца лишними лицами.       Ашраф явился довольно скоро. Как и всегда его голова не была покрыта, тёмные волосы обрамляли непроницаемое лицо, гладко выбритое, как у евнуха.  — Билге, — отвесив гостю лёгкий поклон, Ашраф устроился рядом на диване.       Тут же образовавшаяся рабыня ловко подала ему серебряную чашу и наполнила запрещенным в Сариисине из религиозных убеждений, ароматным айвовым вином.  — Я прибыл к тебе по делу, Ашраф, — сразу же перешел к сути Маджид, позволил девушке наполнить и его чашу.  — Разумеется, — работорговец кивнул, бросил оценивающий взгляд на раба визиря, застывшего чуть в стороне и смиренно смотрящего себе под ноги. Опыт подсказал мужчине, что парень был омегой. Слишком утонченные черты лица, чарующие синие глаза и пухлые губы. — Какие вести из дворца? Слышал, что в последнее время Повелителю совсем нездоровится.  — Его здоровье всегда было слабым, — Маджид передёрнул плечами. Не особо ему хотелось заводить бессмысленные разговоры, но приличия следовало соблюдать, раз того требовал хозяин дома. — Благо, что у нашего Повелителя есть достойные сыновья, которые, даст Алкхалид, взойдут на престол и будут мудро править страной.  — И для одного из царевичей вы собираетесь купить у меня подарок? — усмехнулся Ашраф, нисколько не удивившись. Обычное дело. Едва ли не все желающие подлизаться и выслужиться перед будущим правителем, приходят к нему за рабами. Обычно покупают рабынь. Красивых, обученных, невинных. У Ашрафа был лучший товар во всём Калпе, если не во всём Сариисине. Но и цена была приличной.  — Сейчас в моде золотоволосые северянки, — чуть поморщившись, Великий Визирь осушил свою чашу. — Я хотел бы взглянуть на то, что у тебя есть.       Работорговец пил маленькими глотками. Задумчиво погладил собственное колено, щурясь.  — У меня есть то, что вам должно понравиться, — наконец ответил он, и отставив чашу, поднялся. Жестом велел следовать за собой.       Это напрягло Маджида. Обычно Ашраф звал слуг и те приводили товар, чтобы потенциальный покупатель мог в удобстве выбрать то, что ему больше понравится.       Напрасно Великий Визирь ожидал, что они поднимутся на второй этаж по деревянной лестнице. Они прошли по коридору, ведущему во вторую часть дома, где находилось множество маленьких комнат. Там сильно пахло тяжелыми благовониями, от которых у Маджида зачесалось в носу.       Коридор вывел их на улицу, на задний двор, в котором цвели и опьяняюще благоухали жасмины. Там, устроившись на траве, или на подушках, сидели девушки. Стройные, красивые, такие разные, способные пленить любого, даже самого искушенного мужчину. Одни плели себе венки, другие что-то обсуждали, а третьи либо вышивали, либо лениво перебирали струны арф и лютен.       Маджид лишь хмыкнул. Он прекрасно знал, что эти с виду беззаботные девы хорошо вышколенные рабыни, обученные грамоте, стихосложению, пению, танцам и постельным утехам. Они живут лишь для того, чтобы понравиться своему господину. Маджид не знал, что им вливал в уши Ашраф, из-за чего те становились покорными и не пытались сбежать. Но в очередной раз Великий Визирь ловил себя на мысли, что товар работорговца стоит своих денег.  — Фаика! — окрикнул Ашраф, самодовольно ухмыляясь.       Тут же вспорхнула с бархатной голубой подушки девушка, подлетела к ним, опустив голову в почтительном поклоне.       Маджид прищурился, присматриваясь к рабыне. Фаика, Превосходная, была стройна и едва доставала до плеча Великому Визирю. Кожа у неё была цвета слоновой кости, нежная и гладкая. Длинные золотисто-медовые волосы падали на спину, ложились на ровные плечи, чуть вились на концах. У неё был высокий лоб, чуть темноватые брови дугой, треугольное лицо с пухлыми губами, маленький прямой носик и выразительные чуть раскосые глаза бирюзового цвета. Тонкое платье из нежно-голубого шелка подчеркивало небольшую высокую грудь, тонкую талию и чуть округлые бёдра.       Великий Визирь постарался ничем не выдать, что работорговец превзошел все его ожидания в этот раз. Девушка была хороша. Такая обязательно должна понравиться царевичу Кагану.  — Хорошо, мне нравится то, что ты предлагаешь, — холодно кивнул Маджид.  — Но у меня есть еще кое-что, — Ашраф загадочно улыбнулся, жестом пригласил пройтись. — Фаика прекрасна, в этом даже сомневаться не стоит. Но одной рабыни будет недостаточно, чтобы вы произвели впечатление на царевича.  — Собираешься еще что-то мне подсунуть, торгаш? — нахмурился Великий Визирь. Не любил он, когда ему пытались навязать что-то еще.  — У меня есть то, чему наш царевич будет очень рад. Поверьте, билге, оно того стоит.  — И что же это?       Ашраф загадочно улыбнулся.  — Раб из Солсетура…

***

      Спина ныла, а места, куда приходились удары, до сих пор пульсировали. Хлопковая светлая рубаха, надетая под тёмно-синий кафтан, неприятно липла к изувеченному телу.  — Угораздило же, — процедила Фаика, прикрывая нижнюю часть лица полупрозрачной тканью сиреневой вуали. Сама она была облачена в дымчато-розовое платье в пол, перехваченное на талии тонким пояском из светлой кожи, украшенным россыпью самоцветов на пряжке. Девушка хмурилась, кривила полные губы, сидя на сиденье напротив.       Хейст не обратил внимания на её недовольство.       Внешне оставаясь бесстрастным, в душе он ликовал.       Хейст был не единственным солсетурином у Ашрафа. Был еще один, юноша-бета, которого в совсем детском возрасте увезли в Эггрунд, а потом перепродали работорговцам из Сариисина. Как и Хейст, Рияз был кастратом, только лишился своих гениталий в детстве, не успев познать радостей плотской жизни. И именно Рияз должен был сопровождать Фаику, стать приятным и редким дополнением, которое некий Маджид преподнесёт какому-то знатному человеку.       Хейст пробыл в столице Сариисина больше полугода, и за это время успел лучше выучить язык, обучиться грамоте, немного вникнуть в здешнюю культуру, получить новое имя, которое было больше похоже на прозвище, и новую порцию шрамов.       Ашраф не видел в нём домашнего раба или гаремного евнуха. Понимал, что Хейст опасен, ибо был обученным воином, пусть теперь и кастратом. Но даже из этого работорговец смог извлечь выгоду, и Хейста, которого нарёк Каном, Кровью, либо отправлял участвовать в подпольных боях, которые приносили большие деньги, либо использовал в качестве стражника-сопроводителя.       Возможно, что на одном из закрытых побоищ Хейст и закончил бы свою жизнь, если один богатый человек не решил купить рабыню, а Ашраф не предложил к ней Рияза.       Бета так радовался, что поедет вместе с Фаикой и будет жить во дворце, что не смог удержать язык за зубами и весь день потом хвастал об этом уставшему Хейсту, который вернулся с очередных боёв победителем. Левая бровь была рассечена, что уже предвещало новый шрам, костяшки на руках сбиты, а одно из рёбер справа было сломано.       И пока Рияз щебетал своим высоким голосом о светлом будущем и сытой жизни в достатке, в Хейсте вспыхнули раздражение и зависть. Он понимал, что если в ближайшее время хоть что-то не сделает, то рискует закончить жизнь куском мяса на полу арены.       Поэтому не побоялся избавиться от Рияза. Точный удар в шею сломал гортань, заставил бету упасть. Тот подёргался с минуту, прежде чем умереть. Хейст лишь поморщился от отвращения. Не любил он слабаков. Являясь рабом-воином, он привык, что против него выступают такие же воины, бойцы с равноценной жаждой жизни и крови. Взрослые мужчины, юноши не младше семнадцати зим. Полноценные и скопцы.       Рияз же был слаб. Красивый, чуть полноватый евнух с по-женски мягкими бёдрами, высоким голосом и мягкими чертами лица. Его длинные кораллового цвета волосы заплетались в тугую косу, украшались одуванчиками. Большие миндалевидные золотые глаза с красными вкраплениями очаровывали, смотрели нежно и тепло. Мягкая улыбка, изящные движения, сладкий аромат от масел голубики обволакивал Рияза. Из-за всего этого Хейст ошибочно принимал бету за омегу.       Разумеется, что убийство Рияза сразу же заметили.       Ашраф был зол. Настолько, что сам лично схватился за плеть и прошелся ею по спине Хейста. Но как бы работорговец не злился, а это не могло вернуть ему Рияза. Евнух был мёртв, а деньги за него — уплачены. Причем очень большие деньги. И ясное дело, Ашраф не хотел их возвращать. Так что скрипя зубами пришлось соображать, что делать.       Ничего другого не оставалось, как вместо Рияза с Фаикой отправить Хейста-Кана.       В течение нескольких дней солсетурина приводили в более-менее надлежащий вид, старательно смазывая свежие раны, синяки и шрамы заживляющими мазями.       Прикрыв глаза, украдкой выдохнув, Хейст постарался представить, что его теперь ждёт во дворце. Участвуя в подпольных боях, в перерывах между поединками, он слышал, как свободные господа обсуждают интриги, что царят при дворе. Равно как и то, что если у тебя есть мозги и амбиции, то даже евнухом можно добиться власти. Истории о евнухах, простых рабах, стражниках, наложницах, что своим умом едва ли во все века управляли Сариисином из-за спин своих хозяев, казались Хейсту приукрашенными сказками.       Ни в Солсетуре, ни в другом королевстве Исдалура ни один правитель не позволит, чтобы им командовала какая-то подстилка, кастрат, бесправный раб или воин. Такого марионетку никто не станет уважать, и это чревато государственным переворотом, сменой власти.       Поэтому для Хейста многое в Сариисине было чуждым и странным.       На самом деле не так уж и сложно выучить новый язык, обучиться более-менее сносному письму и чтению сариисинской вязи. Сложнее запомнить титулы и обозначения, которые в повсеместной жизни используют жители Востока.  — Кан? Кан! — голос рабыни заставил его вернуться в реальность. Та недовольно хмурилась, подперев острый подбородок кулаком. — Ты меня вообще слышишь? Я же попросила подать мне зеркальце.  — Оно рядом с тобой, сама возьми, — поморщился юноша, скрестив руки на груди. Уставился в окно, равнодушно наблюдая за проносящимися мимо домами из известняка, цветущими лугами и сосновыми лесами, которые в изобилии окружали дворец Гурур.  — Толку от тебя, Диридов выродок, — прошипела Фаика, но к зеркалу так и не притронулась. Надулась, обиженно выпятив нижнюю губу.       Наградив рабыню недобрым прищуром, Хейст задумчиво постучал пальцами по подбородку. Жизнь при дворе, в отличие от Фаики, не представлялась ему счастливой сказкой. Двор — это всегда интриги, опасности, соперничество, власть, взлёты и падения. При дворе у тебя не может быть друзей. Лишь враги и немногочисленные соперники, которые позволят тебе жить ровно столько, сколько ты можешь быть им полезен.       Лишь глупцы и романтики думают, что попади они на глаза кому-то из наследных принцев, царевичей, то обретут любовь, счастье, всех победят, станут единственными. В это верят даже те, кто знаком с истинным положением вещей двора.

***

 — Мой царевич, — Маджид-билге приложил ладонь с растопыренными пальцами, щедро украшенными золотыми перстнями, к груди и почтительно поклонился. — Надеюсь, что вы примите мой скромный дар.       Устроившись в большом резном кресле из розового лакированного дерева, обтянутом тёмно-изумрудным бархатом, младший царевич лёгким жестом руки дал своё разрешение Великому Визирю.       Тёмно-пурпурный навес из плотной ткани был украшен золотыми и перламутрово-зелёными узорами. Рядом стояли четверо рабов. На низком плетённом столике перед царевичем стояло блюдо с сочными фруктами, кувшин с манговым шербетом.  — Поверьте, такого сокровища еще не было в вашем гареме, — самодовольно заявил Маджид, расправив плечи. Сложил руки на животе, отступив в сторону.       Царевич откинулся на спинку кресла, терпеливо ожидая.       Прикрывая лицо полупрозрачной вуалью, в сад вышла стройная девушка. Её золотисто-медовые волосы на солнце засияли, подобно янтарю. Дымчато-розовое платье очерчивало её высокую маленькую грудь, тонкую талию и чуть округлые бёдра.  — Этот прекрасный лучик зимнего солнца Тунга теперь принадлежит вам, царевич Каган, — с трудом сдерживаясь, чтобы не расплыться в еще более широкой улыбке, говорил Маджид. — Разве Фаика не прекрасна?       Фаика подошла ближе к своему новому господину. Убрав вуаль, полностью открыв своё лицо, она сделала книксен, склонив голову. Вскинула на Кагана свои большие бирюзовые глаза, блестящие и чистые.  — Царевич, — приятным мелодичным голосом сказала Фаика, пряча смущенную улыбку.  — Да, она действительно очень хороша, билге, — хмыкнул Каган, поднявшись со своего места и подойдя к рабыне. Она дышала ему в грудь, и чтобы посмотреть девушке в глаза, царевичу пришлось схватить её за подбородок и заставить задрать голову.  — В таком случае вам еще больше понравится, что к ней прилагается выходец из Солсетура.  — Правда? — на лице царевича отразилось лишь любопытство, но не более. Он слышал о жестоких варварах Исдалура, которые славятся своей жаждой крови, но никогда не интересовался ими. Это его старший брат бы с горящими глазами потребовал немедленно привести ему солсетурина. Очень странным был этот Селим. Сам, как один из тех дикарей.       Северянин появился сразу, неся в руках жадеитовый ларчик, в котором явно были скромные личные вещи Фаики.       Изумрудные глаза Кагана без особого интереса прошлись по дикарю. Стройный, подтянутый, что видно даже через одежду, сидящую по фигуре с узкой талией и такими же бёдрами. Спину держит прямо, по-военному, как это обычно принято у хаков, воинов. Из-под головного убора, маленького подобия тюрбана, выглядывали тёмно-красные волнистые волосы, багровые, словно кровь. Они обрамляли сосредоточенное лицо с тонкими губами, тонким чуть курносым носом, с миндалевидными холодными карими глазами, над которыми были тёмно-коричневые брови с изломом.  — Он… евнух? — с сомнением покосился на визиря Каган.  — Почти, — ответил Маджид, начиная подозревать, что мог совершить ошибку, решив преподнести будущему наследнику престола солсетурина. — Он — кастрат.       Солсетурин стиснул челюсти, желваки заходили на его щеках.  — Ясно, значит, он должен прислуживать Фаике? — не совсем уверенно вопросил Каган. Рабыням в гареме обычно прислуживали евнухи, лишенные лишь яичек, но имеющие деформированный член, который после оскопления туго перевязывают, чтобы он не вызывал соблазнов у изголодавшихся по ласке женщин.  — Если вы пожелаете, то Кан будет служить наложнице, а может и вам, — соизволил ответить Маджид.  — Хорошо, он будет служить мне, — кивнул царевич и наградил раба доброжелательной улыбкой.       Хейст с сомнением отнёсся к своему новому хозяину. О царевиче, всеобщем любимце принце Кагане говорили все. И едва юноша его увидел, как понял, что перед ним стоит молодой альфа, пусть в Сариисине и не принято делить мужчин на альф, омег и бет.       Каган действительно был хорош собой. Высокий, подтянутый, жилистого телосложения. Иметь развитую мускулатуру у знати было дурным тоном, считалось уделом рабов или воинов, которые по сути тоже были рабами, но уже своего правителя. У Кагана были миндалевидные ярко-зелёные глаза, обрамлённые тёмными ресницами. Густые прямые коричневые брови. Медно-рыжие волосы зачесаны набок, подстрижены чуть выше линии волевого подбородка. Пухлые губы, орлиный длинный нос, высокие скулы, впалые щеки, гладко выбритое лицо. Кожа у него была бронзовой. Кафтан и штаны из тёмно-бордового бархата, украшенные золотой вышивкой и шелковыми светло-коричневыми вставками, сидели по фигуре.       Когда Хейст подошел к нему ближе, чтобы поклониться и повторить заученные слова, обещая верную службу, то ощутил, как от Кагана приятно пахнет полынью.       Запахи альф и омег не уникальны, так что было совсем не редкостью, когда у троих-четверых человек были одинаковые ароматы, но при этом они никогда не приходились родственниками друг другу.  — Надеюсь, что ты меня не разочаруешь, Кан, — продолжая давить из себя добродушную улыбку, Каган властно положил руку на хрупкое плечо Фаики.  — Сделаю всё, что в моих силах, царевич, — сдержанно ответил Хейст.

***

 — Что?! — золотая чаша полетела на пол, расплескав по дорогому мягкому ковру остатки розового шербета.       Рабыни вздрогнули, отскочили в стороны. С опаской косились на свою госпожу, которая сегодня пребывала в дурном расположении духа.  — Моему сыну подарили иноземную рабыню, а ты только сейчас сообщаешь мне об этом, Тахир-орталама?! — царица Эдже-Харика шумно дышала, из-за чего её полная грудь вот-вот грозила выскользнуть из квадратного выреза платья из светло-серой парчи, украшенной тонким блекло-голубым шелком.  — Сообщаю, ибо сам только узнал, когда её привели в Малый гарем и сразу отправили в покои фавориток, — сдержанно ответил Тахир-орталама, главный евнух и смотритель гарема. Достаточно худой, в прошлом он вроде как был альфой, но после оскопления перестал быть даже просто мужчиной. Он служит в гареме более тридцати лет, и вот уже как двадцать лет смиренно склоняет голову перед Эдже-Харикой.  — Кто посмел всучить моему льву, моему сыну, эту девицу, даже не посоветовавшись со мной? — привыкшая контролировать гарем и всё, что хоть как-то касалось её семьи и рабынь, царица искренне негодовала, что ею просто пренебрегли. Все сановники, билге, чиновники и родовитые господа первым делом советуются с Эдже, а потом уже с её дозволения отправляют свои дары царевичам Онуру и Кагану.  — Маджид-билге решил, что знает лучше, что понравится нашему царевичу, — склонив голову, Тахир-орталама не смог скрыть довольной улыбки. Он недолюбливал Великого Визиря, который посмел подняться из самых низов и занять столь высокое место. Какой-то жалкий раб, что был сокольничим в покоях Альтана, в итоге стал Великим Визирем, билге. Стыдоба!  — Какую игру ведёт этот хитрый лис? — хмурясь, Эдже-Харика села обратно на софу. Расправила пышные юбки тяжелого платья.  — Что, неужели верный пёс нагадил в любимые туфельки своей госпоже? — раздался каркающий смех со стороны открытого балкона.       Изумрудные очи царицы устремились туда. В них вспыхнула ненависть.  — Селим! — оскалившись, Эдже тщетно пыталась удержать себя в руках, но не могла. Этот ублюдок, этот выродок рабыни-шлюхи Фериде, всегда раздражал царицу. Дикарь, варвар!       Селим отстранился от косяка, который подпирал плечом. Вышел чуть вперёд, чтобы полностью оказаться в кругу света от свечей и масляных ламп.       И Эдже скривилась. Старший царевич, которого вроде как в Тунге наградили сильным именем «Беренгар», соответствовал ему куда больше, чем своему настоящему. Высокий мужчина, с широкой грудью и плечами, обладающий мускулатурой закалённого в боях воина. Его светлая кожа была сильно тронута загаром, кое-где она даже была обветренной. Каштановые волосы на северный лад стянуты в низкий пучок на затылке, но в распущенном состоянии они доставали до лопаток. Квадратное суровое лицо, прямой чуть широкий нос с горбинкой от перелома и широким шрамом поперёк. Несколькодневная жесткая щетина, что было неприемлемо для царевича.       Но куда больше Эдже пугали глаза Селима-Беренгара. Чуть раскосые, часто недобро прищуренные, злые, жестокие, холодного аквамаринового цвета. Альфа, от которого обманчиво приятно пахло кедром.  — Я тебя вызвала сюда не для того, чтобы выслушивать твои грязные речи! — сжав кулаки так, что ногти впились в кожу, Эдже смерила молодого мужчину ненавидящим взглядом. — Свои варварские замашки оставь за пределами МОЕГО гарема, за пределами МОЕГО дворца!  — Как вам будет угодно, Метреси, — сквозь стиснутые зубы процедил Беренгар, назвав женщину титулом, которым обычно награждают госпожу по факту рождения или по факту её становления таковой. В гареме этим титулом-обращением награждали фавориток, которым удавалось забеременеть и произвести на свет наследника.       Эдже давно перестала носить титул Метреси-Госпожи, и сейчас это звучало скорее как оскорбление, насмешка над её нынешним положением.  — Как ты посмел убить рабыню, которую тебе великодушно подарил твой брат? — всё же решила вернуться к первоначальному делу, от которого её отвлёк Тахир со своим известием. — Да еще и так жестоко! На бедняжке нет живого места. Даже видавшие многое лекари и стражи ужаснулись.  — Нечего было вашему обожаемому сыночку, Кагану, подсылать мне в постель змею, — с ядовитой ухмылкой ответил альфа. Вспомнил ту девицу, что этим утром вынесли из его покоев. Имени той рабыни Беренгар так и не запомнил, вроде бы что-то связанное было с цветением. Да, она была красива. Иссиня-черные волосы, необыкновенные серые глаза, смуглая кожа. Приятная и податливая в постели, да только сука оказалась подосланной, и в самый разгар возбуждения попыталась всадить Гару в шею отравленную шпильку.       Утром девушку унесли с разбитым лицом. Один глаз вывалился из глазницы, висел на нерве. Зубы были выбиты наружу частично, пальцы на руках сломаны, нос разбит так, что его практически не было видно. Рабыня сразу же призналась, что её подослал царевич Каган, а приказ об убийстве отдала Эдже-Харика.  — Мой сын хотел, как лучше, — постаралась придать своему лицу равнодушное выражение царица. — Он лишь хотел направить тебя на правильный путь. Или думаешь, что кому-то приятно знать, в этом дворце живёт царевич, уподобившийся дикарям с Севера, который таскает в свою постель мальчиков? Это отвратительно!  — Если говорить откровенно, Метреси, то омеги хотя бы способны пережить сцепку, а не истечь кровью и пищать от боли, как это часто бывает с женщинами, — в тон ей ответил альфа. Заметил, как скривился от отвращения главный евнух гарема Тахир-орталама, как покраснели рабыни, что потупили свои взоры.  — Довольно! — стиснула зубы Эдже. — Убирайся! Разговор окончен. Не приведи Милостивый Алкхалид я еще раз узнаю о смерти хоть одной из наложниц, то я…  — Вы — что? — подойдя ближе, Беренгар наклонился к её лицу. В его холодных жестоких глазах вспыхнула жажда крови. — Попытаетесь убить меня уже собственными руками? Или бросите в темницу? Глупо, Метреси. Я вправе сам решать, как распоряжаться своими рабами. В том числе и подаренными рабынями. Закон на моей стороне. Раз они умерли, значит заслужили. Если вам больше нечего сказать, то с вашего позволения, Метреси, у меня еще много дел.       Выпрямившись, самодовольно ухмыльнувшись, он удалился. Даже не соизволил попятиться к дверям спиной, как того требовали правила приличия.       Едва старший царевич ушел, как Эдже тут же переменилась в лице. От гнева кожа покрылась красными пятнами.  — Да как он смеет?! — резко вскочив со своего места, царевна не знала, на ком или на чем выместить своё гнев. — Тахир! Почему мы до сих пор вынуждены терпеть этого дикаря, этого монстра? Почему наш Повелитель его никак не отправит подальше отсюда, в одну из дальних провинций? Куда-нибудь на юг Дуза или Сахила?  — Вы же прекрасно знаете, госпожа, что такого человека, как царевич Селим, необходимо держать ближе к себе. Одного того, что он скупает иноземных рабов для организации подпольных боёв, уже достаточно. А что будет, если его оставят без присмотра?  — От него просто нужно избавиться. Почему мы ничего не можем с этим сделать? Мы же так старались!  — Да, лили яд ему в питьё и пищу, — согласился Тахир-орталама. — Подсылали к нему убийц. И всё, что нам удалось добиться, это отравить его в первый же месяц после его возвращения и полгода назад ранить. Но увы, царевич Селим очень живуч и осторожен.  — А еще очень любит таскать за собой своих любовников, — с отвращением процедила Эдже-Харика. — Бедные мальчики. Вынуждены богохульствовать из страха перед этим чудовищем, а еще и умирать в муках из-за него же.  — Ох, Алкхалид, — покачал головой главный евнух.       Селим-Беренгар действительно не гнушался брать всюду с собой своих любовников. В основном они все были миловидными мальчиками. Таких в Эггрунде, Исдалуре и Соне называют омегами. И бедные юноши, самому старшему из которых было семнадцать, вынуждены терпеть жестокое обращение от своего хозяина, побои, изнасилование. Так еще и еду с питьём вынуждены первыми пробовать.       Буквально пять дней назад последний любовник Селима-Беренгара умер в чудовищных муках, прямо за общим столом в гостевых покоях царя Альтана. Сам же старший царевич равнодушно, даже скорее с отвращением наблюдал за тем, как черноволосый мальчик корчится, захлёбываясь собственной кровью и слезами.       В тот день даже Эдже стало жаль юного распутника, который умер ни за что.  — Тахир, когда найдёшь Маджида, то вели ему явиться ко мне, — решив больше не думать о старшем царевиче, женщина обеспокоилась своим любимым сыном. — Я должна поговорить с ним. Никто не имеет права действовать у меня за спиной.  — Слушаюсь, царица, — низко поклонился главный евнух, заискивающе улыбнувшись.

***

      Всё не то, чем кажется.       Всё это ложь, которая нужна для отвода глаз.       Как один из личных рабов младшего царевича Кагана, Хейст всюду должен был его сопровождать, помогать переодеваться, готовить хаммам, подносить яства и напитки. Юноша исполнял роль безмолвной тени. Иногда отправлялся в западную часть южного крыла дворца Гурур, где находились скромные покои Малого гарема, чтобы сообщить, какая из наложниц этой ночью отправится на ложе к младшему царевичу.       Каган был красив, образован. Он умел слагать прекрасные стихи, которые так ценились наложницами, но вызывали лёгкое недоумение у несведущего в нежных делах солсетурина. Каган хорошо стрелял из лука, ловко держался в седле, но ненавидел войны, мечтал о мире во всём мире.       Каждый раз, когда он брал на ложе очередную прекрасную рабыню, то рассказывал о том, какую боль у него вызывают больные, нищие, голодные. Из своей скромной казны, которая пополнялась за счет налогов работающего класса, он выделял средства для постройки храмов, домов для сирот и содержал бесплатные столовые и ночлежки для нищих и нуждающихся. Прям как его мать. Прям как и все фаворитки, жены, сёстры и матери правителей.       И разумеется, что наложницы считали Кагана очень добрым и заботливым человеком. Женщины, как и некоторые омеги, очень любят таких мужчин. Добрых, миролюбивых, ничего не понимающих в интригах, благородных, мягких, любящих, позволяющих помыкать собой.       Каждый раз слушая все эти глупости, Хейст закатывал глаза. Он не понимал, как наложницы могут быть такими глупыми. Разве они не понимают, что подобный Кагану правитель долго не продержится на троне? Его либо убьют, посадив на трон другого, более достойного претендента, либо будут управлять им, словно марионеткой.  — Тебя что-то беспокоит, Кан? — участливо спросил Каган, сидя в кресле в саду, вдыхая приятный аромат ирисов, жасмина и роз, которые в этот знойный день особенно приторно благоухали.  — Нет, господин, — холодно ответил Хейст, заметив, что золотая круглая чаша с изображением дерущихся львов, пуста и, сразу же потянулся наполнить её манговым шербетом.  — Однако на твоём лице слишком много эмоций, — взяв чашу, царевич сделал пару маленьких глотков. У его ног на бархатной желтой подушке сидела Фаика, нынешняя фаворитка. — Во дворце лица стражей и рабов должны быть бесстрастными, словно у статуй. Или хотя бы быть проще, чем у тебя сейчас. Серьёзно, о чем ты думаешь?       «О том, какая ты лицемерная и трусливая тварь», — хотел бы ответить Хейст, но был вынужден сказать иное:  — Иногда воспоминания о том, что пришлось пережить, не позволяют контролировать свои эмоции и они легко читаются на лице.  — Ты ведь из Солсетура, — вспомнил Каган, хмыкнув. — И что, это правда, что у вас там все дикари? Говорят, вы настолько кровожадны и озлоблены, что в ваших краях практически не водится женщин.  — У нас очень лютые зимы, военное государство, а женщины весьма слабы, болезненны. Бет у нас тоже мало, а вот альф в избытке. Какой бы выносливой ни была женщина, они редко без повреждений переживают сцепки с альфами и…  — Довольно! — резко подняв руку, царевич бросил на Хейста полный отвращения и презрения взгляд, что совсем не вязалось с образом добряка.       Фаика перестала перебирать свой жемчужный браслет, с удивлением уставилась на своего господина. И это заставило Кагана опомниться, перемениться в лице, заставить выдавить из себя добродушную улыбку.  — Ты хорошо выучил наш язык, Кан. Тебя хорошо обучили твоим обязанностям, но ты всё же умудряешься сохранять свои варварские замашки. Говорить о том, что ты сказал, неприлично.  — Вы сами завели разговор на эту тему, господин, — как можно более сдержанно ответил юноша. — Я лишь ответил.  — В следующий раз лучше придержи язык за зубами, если не знаешь, как правильно подобрать слова, чтобы не оскорбить мой слух. И кроме того, ты посмел говорить о таких вещах при девушке.  — Молю вас о прощении, — низко склонив голову, бросив на Кагана испепеляющий взгляд исподлобья, Хейст уже догадывался, что его ждёт наказание.  — Не удивительно, что никого из Солсетура не увидишь в домах знати, — усмехнувшись, царевич закинул в рот виноградинку. Погладил наложницу по мягким волосам. — И дело не в том, что этих варваров сложно поймать, а в том, что из всех северных народов эти годятся лишь для одного — для убийства.       И глаза Хейста тут же вспыхнули, наполнились жаждой крови. Он всего пятнадцать дней как при дворе в услужении у младшего царевича, а уже успел понять, как сильно соскучился по запаху крови, по хрусту костей, по стонам боли противников.       Что-то внутри него перевернулось после пыток, кастрации и изгнания. После того, как он понял, что ничего вернуть пока нельзя, в нём проснулась жажда крови. Хейст вовсе не хотел быть всю жизнь жертвой, он хотел сам стать хищником. Тем, кто обратит других, более сильных в своих жертв.       Подпольные бои стали отдушиной. Они позволяли позабыть на время об ужасах в пыточной Ивара. О многочисленных изнасилованиях. Забыть о том, что он больше никто, что он омега, который по природе должен быть слабее альф.       Сейчас, стоя рядом с Каганом, Хейст жалел, что его подарили именно младшему царевичу. Жизнь личного раба отнюдь не полна слишком тяжелого физического труда, а еда во дворце была сытной, жирной и приторно сладкой, отчего у не привыкшего к подобной кухне северянина сводило зубы и протестовал желудок.       Рука Хейста коснулась собственного бедра. Мягкое, всё же начало постепенно округляться, как и у большинства евнухов.       Резко от самого себя стало тошно, но юноша постарался сохранить непроницаемое лицо, чтобы вновь не привлечь внимание хозяина.       А Каган, любуясь своей наложницей, декламировал ей свои новые стихи. И Фаика с трепетом внимала ему, смущенно краснея и мило улыбаясь.  — Это было восхитительно, царевич! — воскликнула рабыня.  — Я лишь описал, какое волнение испытываю при виде тебя, моя прелестная Фаика, — с лёгкой улыбкой ответил Каган, погладив её по нежной щеке. — Ни одна песня, ни одни стихи даже самого искусного поэта не сравнятся с тобой.       Фаика робко засмеялась от смущения, прикрыв рот ладонью.       Хейст мысленно фыркнул от отвращения, нисколько не проникаясь подобными глупостями. Остальные рабы либо сдержанно улыбались, либо и вовсе никак не отреагировали.       Говорить всякую красивую и витиеватую ерунду было в культуре сариисинцев. Не удивительно, что северянки, да и некоторые омеги, мечтали попасть в подобное рабство. Что плохого в том, чтобы жить в относительной роскоши, с минимумом забот, слушать всякие любовные глупости, даже если это ложь, питаться сытно и вкусно, носить роскошные одежды и украшения, а потом когда-нибудь дослужиться до статуса фаворитки-госпожи Метреси?       Ничего плохого в этом нет. Все ищут себе место получше.       Да только не все понимают, что есть ложь, а что есть правда.

***

      Кулак ударяет прямо в ухо, заставляет пошатнуться, но Хейст смог устоять на ногах. Руки его стянуты за спиной атласной розовой лентой. Рядом стоят двое старших рабов, тоже евнухи, от которых всё еще слабо пахнет альфами. Эти двое нужны для охраны царевича Кагана, поэтому их заранее обучили искусству владения оружием. Но куда чаще свои умения и силу телохранители направляют по приказу своего господина на провинившихся рабов.  — Ты словно дикий зверь, Кан, — жестко говорил Каган, разминая кулак. От прежнего добродушного и заботливого хозяина в нём ничего не осталось. Изумрудные глаза горели злобой, а полные красивые губы кривились в отвращении. — Несдержанный, дикий, отвратительный… Какой только дурак решил, что ты годишься в услужение мне?       Хочется огрызнуться, выплюнуть ядовитый ответ, но приходится сдержаться. Сейчас не время показывать характер. Всё еще свеж в памяти день, когда один из рабов посмел случайно накапать раскалённого воска на любимый кафтан царевича. Каган пришел в такую ярость, что приказал мальчишку раздеть и принялся с упоением лить на него раскалённый воск.       Когда крики раба стали действовать на нервы, то Каган разбил глиняную чашу и принялся засовывать осколки в глотку несчастному, пока тот не изрезал себе весь рот и горло и не умер от кровопотери.       Тело унесли, быстро всё привели в порядок, чтобы Каган смог принять на своём ложе очередную наложницу, на этот раз не Фаику, а ту, что выбрала для него мать, царица Эдже-Харика.       О том, что младший царевич совсем не такой хороший, каким хочет казаться, знают лишь его личные рабы, которые редко покидают его службу живыми, да Великий Визирь Маджид-билге.       Для всех же остальных Каган был самым добрым, милосердным и миролюбивым человеком, лишенным жажды власти, хитрости и не знающим алчности.  — Дикарь! — рявкнул молодой альфа, всё же не сдержавшись и отвесив Хейсту звонкую пощечину, оцарапав левую щеку ногтями. — Я научу тебя уму-разуму, падаль. Адиль!  — Бегу, царевич, бегу!       Тяжело дыша, вскоре в спальне появился главный старший раб. Евнух Адиль, как утверждали все, был рабом от рождения и пережил оскопление еще в совсем нежном возрасте, так что сложно было сказать, кем он был: альфой, омегой или бетой. Он был всего на пару лет старше Кагана, но служил ему верно вот уже на протяжении восьми лет и зачастую исполнял всю самую грязную работу, касательную воспитания нерадивых рабов.       Высокий, несколько полноватый, с румяным лицом, Адиль-орталама никогда не выказывал сожаления к провинившимся.  — Брось этого нерадивого пса в темницу на пару суток, — приказал Каган, брезгливо вытирая руку, которой отвесил пощечину. — И проследи, чтобы его держали только на воде.  — Вы так милосердны, царевич, — пробормотал Адиль, низко поклонившись. — Ах, хвала Алкхалиду, что именно вас все видят будущим претендентом на трон!       Альфа раздраженно передёрнул плечами, бросил предупреждающий взгляд на старшего над рабами. Поняв намёк, Адиль схватил Хейста за шкирку, и поволок в коридор.       Благо, что сейчас в южной части дворца, где на втором этаже находились покои царских детей, сейчас было пусто. За окном давно сгустились сумерки. Стражи меняют караул, совершают обходы. Рабы помогают отойти ко сну своим хозяевам, или же сами уже укладываются. И лишь только в гареме жизнь еще кипит, ибо готовят на ложе царевичу Кагану очередную наложницу.  — Что ты снова устроил, идиот? — прошипел Адиль-орталама, отвесив юноше подзатыльник. — Чем разгневал царевича?  — Ответил на его вопрос, — буркнул Хейст, не желая вдаваться в подробности. — И ему не сильно понравилось то, что он услышал.  — Опасно, очень опасно, — покачал головой русоволосый евнух с кошачьими янтарными глазами. — Радуйся и благодари Алкхалида, что ты служишь именно царевичу Кагану, а не его старшему брату. Царевич Селим-Беренгар тебя бы жестоко убил на месте. У этого чудовища руки не то что по локоть, а по плечи в крови.  — Селим-Беренгар? — удивлённо приподнял бровь омега. — У него два имени?  — Да. Первое — полученное при рождении, Селим. А второе он получил в северных землях Тунга и предпочитает больше отзываться на него. Этот человек очень опасен и страшен. Чудовище, безжалостный убийца. Недавно из его спальни вынесли изувеченный труп наложницы. Это было ужасно. А кроме всего прочего у старшего царевича замашки северного дикаря, и он грязный мужеложец. Да покарает его когда-нибудь Алкхалид!       Слушать про царевича Селима-Беренгара было интересно. Имя этого человека Хейст слышал так же часто, как и имя своего нынешнего хозяина. Сложно не заинтересоваться тем, кто всех отпугивает одним своим только существованием.  — Чего ты еле плетёшься? — раздраженно фыркнул Адиль, толкнув Хейста в спину. — Быстрее-быстрее, у меня еще много дел. О Алкхалид, и на что ты послал на наши головы этого дикаря?       Темница находилась прямо под дворцом Гуруром, в северной части.       Тёмная и мрачная, она заставила Хейста невольно сжаться, вспоминая коридоры темницы и пыточной в замке короля Вильгейма. Здесь даже пахло практически так же: сыростью, плесенью, грязью и смертью.       Камера, в которую его втолкнули, была относительно просторной. На полу в углу лежала подстилка из подгнившей соломы, на стенах висели кандалы.  — Царевич Каган велел научить его держать язык за зубами, — сказал одному из стражников Адиль-орталама, уходя.       Хейст еще не знал, что это означает, но по спине уже пробежали мурашки. Одно было ясно наверняка — не стоит ждать жалости от лицемерного хозяина, который лишь прикидывается добреньким.       Двое стражников в черно-коричневых одеждах вошли в камеру. Хейст напряженно взирал на них, готовый драться в случае необходимости. Да, руки связаны за спиной, но ведь зубы и ноги у него пока еще на месте, а в борьбе за жизнь любые средства хороши.  — Значит, прогневил царевича Кагана? — задумчиво проговорил один из стражников, почесав острый подбородок. Смерил раба оценивающим взглядом, усмехнулся. — Кто ж додумался подарить нашему «милосердному» царевичу опасного зверька из Солсетура?  — Хватит трепаться, — толкнул его в бок второй стражник, скривившись. — Наше дело выполнять приказы, а не обсуждать, кто кому и что должен был подарить.       Оба мужчины, альфы, судя по исходившим от них горьковато-травяным ароматам, тут же двинулись к Хейсту. Юноша успел увернуться от рук первого, ушел в сторону, но кулак второго прямо в солнечное сплетение заставил закашляться. Сильный пинок с ноги в живот отбросил к стене.       Второй стражник ловко набросился на Хейста, вжал его голову в стену, причиняя боль. Быстро пошарил по карманам собственного кафтана, и достал оттуда какое-то странное приспособление, очень похожее на кляп, который крепился к голове за счет ремешков.  — Держи его! — рявкнул альфа, и первый стражник тут же приблизился.       Он рывком прижал Хейста к себе, упав вместе с ним на пол. Руками и ногами обхватил торс и бёдра, схватился за волосы. Юноша вырывался, дёргался.       Второй в этот момент опустился на корточки.       Взгляд Хейста скользнул по кляпу. Кожаные тонкие ремешки соединялись возле металлического круга, от центра которого шел металлический толстый сегмент, повторяющий форму человеческого языка. Только усеян он был крошечными острыми шипами.  — Не дёргайся, если не хочешь еще больше навредить себе, — предупредил альфа, резко зажимая рабу нос и тут же вставляя кляп в рот.       Хейст дёрнулся, приглушенно завыл от боли, когда шипы прошлись по языку, сильно царапая его. Рот тут же наполнился кровью, а стражники тем временем застегнули кляп и отпустили провинившегося раба.  — Постарайся не захлебнуться кровью, — напутствовали они, уходя и унося с собой чадящий факел.       Тяжело дыша, судорожно сглатывая слюну с металлическим привкусом, Хейст с ненавистью буравил закрывшуюся кованую дверь камеры.       «Ничего. Когда-нибудь всё будет иначе…»

***

      Омега вскрикнул от боли, впился ногтями в плечи мужчины, пытаясь отстранить его от себя.  — Б-больно… — простонал он на эггрундском, ибо не знал сариисинского языка. Ярко-голубые глаза наполнились предательскими слезами, а в следующее мгновение на на его бледную щеку обрушилась сильная пощечина.  — Перестань ныть, — холодно велел Беренгар, шире раздвигая бёдра любовника, чуть складывая его пополам, чтобы удобнее было проникать в девственный зад. — За всё нужно платить. Ничего в этой жизни просто так не даётся.       Юноша на мгновение замер. Удивлённо смотрел на старшего царевича, который в совершенстве владел эггрундским, словно всю жизнь жил именно там, а не в Тунге, как известно, ведь языки всё же сильно отличаются друг от друга. В том же Исдалуре есть три вида наречий, каждый для своего королевства.  — Угомонился, — фыркнул альфа, наваливаясь на любовника и принявшись рваными толчками вбиваться в его тело, пытаясь проникнуть глубже.       Омега под ним снова захныкал, выгнулся, напрягся. Колечко ануса начало пульсировать, разрываясь под сильным напором, из-за чего начало кровить. Но Беренгара сейчас меньше всего волновали чувства юноши под ним.       Предыдущий любовник умер не так давно на одном из скромных пиров царя Альтана, а времени на поиски нового, более достойного кандидата просто не было. Вот и пришлось поручить это дело кому-то из рабов. И в итоге появилось это чудо, чьего имени Беренгар даже запоминать не думал. К чему, если мальчишка всё равно либо надоест и от него избавятся, либо его просто отравят?       Но сейчас об этом думать не хотелось. Всё, что требовалось от омеги, это его дырка. Тугая, горячая, влажная от крови, затягивающая и приятная.       Проведя языком по щеке, ловя слёзы, альфа проник им в рот юноши. Принялся целовать его властно и грубо, временами прикусывая губы, глотая его стоны.       Омега забился под ним, завыл от боли. Слёзы сильнее потекли из глаз. Его бросало в жар, но вовсе не от удовольствия.       Не обращая на это внимания, Беренгар перехватил его руки, заломил их над светлой головой стройного и изящного любовника. Всё же скользнул взглядом по светлой коже с выступающими синими венами. По красивому лицу с утонченными чертами, по раскинутым по подушке золотисто-русым волосам.  — Прошу вас… — всхлипнул юноша, дрожа всем телом. Он робко попытался сдвинуть ноги, но не получилось. Взвыл, когда альфа двинул бёдрами, на всю длину проникая в разорванный зад. — Господин… мне больно…  — Это еще даже не боль, — зловеще оскалился Беренгар, за волосы схватив мальчишку и заставляя его запрокинуть голову, чтобы тут же впиться зубами в незащищенную шею. Крепко стиснув челюсти, чувствуя, как под зубами пульсирует кровь, судорожно дрожит гортань, а омега под ним задушенно закричал, яростно принявшись сопротивляться, мужчина довольно ухмыльнулся.       Власть над чужими жизнями… До чего же она приятна. Она дурманит, пьянит не хуже лучшего исдалурского вина. Вызывает такое же сильное привыкание, как самый сильный сариисинский наркотик.       Когда-то Беренгар и помыслить не мог, что всё так обернётся.       Тряхнув головой, отгоняя прочь воспоминания, которые теперь не имеют больше никакого смысла, мужчина сильнее стиснул челюсть. Омега под ним посинел, широко распахнул глаза, засучил ногами.       Дышать практически нечем, и из-за этого юноша еще сильнее сжимает член Беренгара внутри себя.       Всё же мужчина разжимает челюсти, начинает зализывать место укуса, языком дразня места прокуса, где теперь будут ранки.       Омега жадно хватает ртом воздух, заходится страшным кашлем, от которого еще сильнее проступают слёзы на ярко-голубых глазах. И в этот момент юноша кажется Беренгару особенно красивым. Даже запах сладких пионов кажется каким-то особенным, более приятным, чем в самом начале.  — Молодец, — хрипло шепчет альфа, отпуская руки блондина. Припадает к его губам, целует горячо и жадно, но в последние пару секунд проявляет нежность. Его движения становятся более ритмичными, не такими рваными, как были до этого.       Из-за этого омега под ним начинает расслабляться и привыкать к ощущениям. Даже смотрит теперь без страха, а с удивлением и интересом, прислушиваясь к собственному телу, которое постепенно начинает поддаваться желаниям.       Разрывая поцелуй, Беренгар возвышается над любовником. Выходит, выжидает с минуту, пока хоть немного не раскроется канал «омежьего лона», а затем входит вновь. Шершавым от мозолей большим пальцем проводит по припухшим губами. Придерживая ноги под коленями, альфа продолжает двигаться в узкой заднице, которая стала влажной и податливой от выступившей в ней смазки.       Да, этот омега не такой опытный и страстный, как те же наложницы из гарема или дешевые шлюхи из борделей, но это даже лучше. К такому не привяжешься, такого не станешь жалеть, когда его не станет.       Всего лишь чехол для члена. Дырка для удовлетворения похоти, не более.       Порыкивая от удовольствия, Беренгар стал наращивать темп, как только почувствовал, что разрядка вот-вот наступит. Снова навалившись на юношу, вбивая яростными рывками его в постель, слушая неровные стоны-вскрики, мужчина резко подался бёдрами вперёд, вгоняя набухший узел.       Омега взвыл от боли, дёрнулся. Его ноги задрожали, ослабли.       Беренгар боролся с желанием продолжить двигаться, но слишком тугой зад юноши не позволял этого сделать, поэтому пришлось терпеливо ждать, пока узел спадёт.  — Г-господин? — удивлённо прошептал омега, замерев, лежа под мужчиной неподвижно и настороженно.  — В следующий раз я потребую от тебя большего, чем просто покорным бревном лежать подо мной, — предупредил альфа. Почувствовав, что всё семя спущено и узел опал, он отстранился, с чавкающим звуком вышел из порванного зада.       И в этот же момент раздался настойчивый стук в дверь.  — Входи! — раздраженно рявкнул Беренгар, проклиная того смертного, что посмел потревожить его в столь поздний час.       Двери распахнулись, пропуская шустрого Адиля.  — Царевич Селим, — пропел тот, низко склонив голову, забавно семеня. — Простите, что побеспокоил вас…       Бросил презрительный взгляд на обнаженного омегу, который тут же потянулся за одеялом, пытаясь стыдливо прикрыться.  — Чего тебе? — нисколько не смущаясь своей наготы, Беренгар встал с кровати и прошел к столу, чтобы промочить горло.  — Царевич Каган просил передать, что приглашает вас завтра с ним на прогулку. Он надеется, что вы составите ему компанию, посетите охотничий домик.  — Неужели моему братцу надоела праздная жизнь? — криво усмехнулся альфа. — Что, пёстрые юбки наложниц уже не такие притягательные стали?  — Царевич Селим, вы как всегда источаете самый смертоносный яд во всём Сариисине, — попытался пошутить Адиль, но вышло как-то нервно.  — Каган еще кого-то позвал?  — Нет, только вас, царевич.       Поморщившись, Беренгар кивнул на дверь, давая евнуху понять, что разговор окончен.  — Царевич, — склонив голову, Адиль попятился спиной, уходя.       Как только за ним захлопнулись двери, мужчина накинул на плечи халат из холодного серо-голубого шелка, и вышел на балкон. Ночь была свежа и прохладна, что радовало. Как бы долго Беренгар не жил в Сариисине, он так и не привык к знойным дням и скоротечным зимам, которые куда больше напоминали скудную осень.       Проведя рукой по белым мраморным перилам с серыми прожилками, мужчина задумчиво цокнул языком. Ему даже было любопытно, что же на этот раз задумал Каган?