Равные Солнцу

Анне — мать, титул хозяйки гарема, матери правителя. Кёле — рабыня, так и не попавшая на ложе господина, но перешедшая в услужение в качестве служанки к фаворитке или царице. Агасы — военачальник, генерал. Билге — должность советника при царе Сариисина, часто используется для общего обозначения сановников. Метреси — госпожа, титул фаворитки в гареме, даруется господином во время беременности или после рождения наследников. Рахип — жрец. Орталама — обращение к евнухам. Уста — «господин», вежливая форма обращения к знакомым и незнакомым мужчинам в Сариисине. Хак, хаки — воин, воины, стражи. Кафа — капитан стражи (городской, дворцовой). Бакир — медная монета в Сариисине Фида — серебряная монета в Сариисине Хазине — золотая монета в Сариисине ____________________________________________________________________________

Иди и пой, теперь ты воин, Теперь в душе лишь жизнь и боль. Все знания обрели покой, Займись судьбой. Мне непонятно, чем страхи навеяны. Чем это жизнь расплатилась со временем? Разом убив все надежды и чаяния, Прочь все сомнения, яви свое знамя Septem Voices — Воин

Боль не убить, но нет того места, Где бы беда не застала тебя. Septem Voices — На краю

— Увереннее, двигайся увереннее! — меч Рагнара легко блокировал атаку, скользнул в бок, разрезал воздух в опасной близости от плеча старшего сына.       Хейст старался следить не только за оружием в руках взрослого альфы, но и предугадать все его последующие действия. Рагнар был отличным воином, и своих сыновей он не жалел, когда обучал всему тому, что знал.       Под ногами приятно хрустел снег. Несмотря на то, что на улице было холодно, — всё же середина зимы, — льняная длинная рубаха липла к мокрому от пота телу мальчика двенадцати лет. На лбу выступили капельки пота, а багровые волосы потемнели от влаги.       Рагнар сделал резкий выпад вперёд, отчего Хейсту пришлось спешно опрокинуть тело назад и отступить прочь, чтобы клинок не угодил в лицо.  — Близко, — усмехнулся отец, довольный реакцией. — Очень хорошо. Нападай.       Шумно выдохнув, переведя дыхание, мальчик скользнул оценивающим взглядом по противнику. Сейчас, какой бы манёвр он ни провернул, Рагнар в любом случае отразит удар.       Крепче стиснув в руках меч, Хейст пошел в атаку и получил снежком в лицо.  — Лъёлс! — нахмурился Рагнар, опустив оружие.       Отряхивая с лица снег, Хейст повернулся в сторону заливисто хохочущего младшего брата, который старательно лепил новый снежок.  — Я тоже хочу играть! — Лъёлс подошел к ним ближе. Одетый в тёплую шубку, подбитую медвежьим бурым мехом, он был похож на маленького взъерошенного воробушка.  — Это не игра, глупый, — нахмурился Хейст, убирая меч в ножны. — Мы тренируемся, чтобы в будущем я смог стать воином.  — Прям как папа? — в больших светло-карих глазах мальчика зажглось восхищение.  — Кто знает, может Хейст станет даже лучше меня, — усмехнулся Рагнар, обняв старшего сына за плечо и наградив быстрым поцелуем в макушку. — В конце концов, когда-нибудь ученик должен превзойти своего учителя.  — Нет, ерунда, — забавно скривился Лъёлс, бросив снежок в грудь старшему брату. — Никто не будет лучше тебя, папа. Но я хочу быть лучше Хейста!  — Чтобы это произошло, ты должен будешь победить меня, — резко подавшись вперёд, Хейст набросился на мальчика, повалил его в сугроб. Тот зашелся заливистым смехом, принявшись лениво отбиваться.  — Ладно, хватит бездельничать, — посуровел Рагнар, скрестив руки на груди. — Лъёлс, немедленно ступай в дом, не то простудишься. А ты, Хейст, на позицию.  — Простите, отец, — поднявшись, омега помог младшему брату встать на ноги и любезно отряхнул его от снега.  — Папа, а когда ты и меня тоже начнёшь тренировать? — продолжая широко улыбаться, Лъёлс зашелся кашлем. — Мне уже семь, а ты до сих пор меня даже из лука стрелять не научил. Так нечестно! Ты брата любишь больше, чем меня.  — Весной, когда станет теплее, я займусь твоим обучением, — пообещал отец, потрепав мальчика по золотисто-рыжим волосам. — Ступай в дом, мой медвежонок.  — Ура! — радостно подпрыгнув, маленький альфа побежал в сторону дома, откуда уже бежали ему навстречу взволнованные няньки и слуги.  — Твой брат очень слаб здоровьем, — серьёзным тоном проговорил Рагнар, положив руку на плечо старшего сына. — Из него не выйдет воина, но он может занять другое достойное место в этом мире.  — Не всем быть воинами, — пожал плечами Хейст, отстраняясь и снова обнажая меч. — Или ты жалеешь, что Лъёлс не сможет пойти по твоим стопам?  — Он такой же мой сын, как и ты, Хейст, — нахмурился мужчина, нанеся первый удар. — Но именно к тебе боги более благосклонны. Но при этом ты лучше других знаешь, какую цену приходится платить за это. Ты занимаешь место, которое не должно было принадлежать тебе.       Мальчик сжал кулаки. Крепче стиснув меч, принялся отбивать удары.  — Я занимаю то место, которое принадлежит мне по праву! — прорычал он сквозь стиснутые зубы, уверенно отражая атаки. Острое лезвие разрезало ткань на груди мужчины, слегка оцарапало кожу…

***

      «Моё место…» — буравя дверь тяжелым взглядом, Хейст даже не вздрогнул, когда щелкнул засов. Ремни кляпа больно впивались в кожу лица и головы, в горле сильно першило от жажды, а во рту повреждён был не только язык, но и нёбо.       Стражники навещали его пару раз за день, но лишь для того, чтобы убедиться, что раб жив. Воду не приносили, так что Хейста мучила жажда.       Прикрыв глаза, прислушиваясь к приближающимся шагам, он поморщился от боли внизу живота. Скопившаяся за практически двое суток моча требовала выхода, и отдавалась резью в мочевом пузыре.       Обычно практически все кастраты страдают от недержания, из-за чего вынуждены плотно привязывать к паху мешочки ткани с сильно пахнущими травами, которые бы скрывали запах мочи. Хейсту повезло лишь в том, что в своё время он додумался вставлять в уретру тонкий костяной стержень, который бы держался внутри, немного выглядывая из изувеченного члена, и закрывать его маленькой пробкой-затычкой с круглым навершием, которая бы не позволяла жидкости протечь. Весьма удобная и с виду даже красивая вещица, которая в своё время стоила юноше три серебряные монеты фиды.       Стражники остановились возле него. Сняли кляп, вырвав тонкую прядь волос.  — Царевич Каган желает видеть тебя, — сообщил альфа, выпрямившись и рывком заставляя Хейста подняться.  — Руки тоже развяжи, — потребовал тот, хотя ворочать порезанным языком было крайне сложно. — Помочиться… хочу…       Стражник лишь скривился, но не стал особо протестовать. Разрезал атласную ленту, и отступил на шаг в сторону.       Руки затекли, запястья неприятно заныли. В пальцы словно вонзились десятки маленьких иголок. Не обращая на это внимания, Хейст приспустил штаны, направил двухсантиметровый отросток в сторону и вытащил затычку, расширяющуюся к основанию шарика-навершия, которая плотно держалась в костяном стержне.       Не сумев сдержать тихого стона облегчения, Хейст поджал нижнюю губу.       Лишь после того, как сделал своё дело, он позволил стражнику увести себя из камеры.

***

      Охотничий домик находился всего в трёх часах езды верхом от дворца Гурура. В два этажа, снаружи отделан красным деревом, внутри он был выполнен в сариисинских мотивах: стены обтянуты коричневым шелком с золотым орнаментом, украшены изразцами песочного цвета, полы устланы мягкими однотонными или расписными коврами, потолки расписаны природными мотивами.       Сюда приезжали не столько для охоты, сколько просто отдохнуть от насущных дел. Сам царь Альтан раз в полгода любил запереться в охотничьем домике, желательно в объятиях какой-нибудь красивой рабыни, которая не так сильно пыталась проявлять свою власть, как его жена Эдже-Харика.       Сюда же царевич Каган приезжал чтобы отдохнуть от духоты и приторных ароматов дворца, побыть вдали от зоркого ока матери, и дать своей истинной натуре выход.       Что до Беренгара, то в охотничий домик он приезжал исключительно ради охоты, которая была особенно удачной осенью.       Гнедой мерин под ним всхрапнул, тряхнул головой.       Альфа уверенно держался в седле, и косо смотрел на младшего царевича, который выбрался на прогулку при полном параде. Кафтан и штаны были из тяжелого тёмно-изумрудного шелка, украшенные небесно-голубым орнаментом. Из-под кафтана выглядывал высокий воротник серо-голубой шелковой рубашки, щедро расшитой зелёной атласной нитью. Из обуви у него были полусапоги из мягкой светло-коричневой кожи.  — А ты как всегда всех пытаешься поразить своим великолепием, братец, — хмыкнул Беренгар, спешиваясь с мерина.  — В любой ситуации нужно показывать, кто ты есть, — сквозь зубы ответил Каган, бросив на брюнета мрачный взгляд.       Дорогие и неудобные одежды Беренгар носил лишь во дворце, а выходя за его пределы предпочитал что-то более практичное, но в то же время бросающееся в глаза. Вот и сейчас, одетый в черные чуть свободные штаны из плотной ткани, льняную рубашку и кожаную куртку, сидящую по фигуре, он был куда больше похож на телохранителя или охотника, чем на старшего царевича. Короткий меч на поясе, высокие черные кожаные сапоги с кованой подошвой, в которые заправлялись штаны, да тонкие перчатки, только дополняли образ. За спиной красовался колчан с двумя десятками стрел.  — Рад, что ты хотя бы соизволил побриться, — едко заметил Каган, чувствуя себя не в своей тарелке рядом с альфой, от которого так и веяло хищником.  — Оставь свои гаремные замашки для двора, и лучше объясни, что же вынудило тебя позвать меня на прогулку? — холодно потребовал Беренгар, двинувшись вперёд.       За охотничьим домиком рабы младшего царевича уже заканчивали вбивать в землю вольера для лошадей чугунные столбы с кольцами, какие использовали для привязи провинившихся людей или животных. В клетках яростно надрывали глотки огромные псы, натасканные на медведей и волков.  — У меня есть кое-что, что тебе может понравиться, — Каган поравнялся с братом, старался идти с ним нога в ногу. — Ты же ценитель боёв. Все знают, как сильно тебя прельщают кровь и смерть.  — Ближе к сути.  — Давай вместе насладимся поединком? — стараясь скрыть своё раздражение за натянутой улыбкой, младший царевич указал на приготовленные для них кресла и накрытый столик. — Сегодня я выставляю своих лучших волкодавов против одного раба.       В аквамариновых глазах Беренгара тут же зажегся огонёк интереса.       Всё же Каган иногда умеет удивлять. Опустившись в широкое плетёное кресло, Беренгар терпеливо принялся ждать, когда представление начнётся.  — И что за раб, чьим мясом тебе не жалко травить твоих псов? — к еде и выпивке он пока не спешил прикасаться. Помнил об осторожности.  — Да вот, Маджид-билге в этот раз не угадал с подарком, а я и не знаю, на что еще может быть годен этот дикарь, — пожал плечами Каган, устроившись в своём кресле. Взглядом поискал кого-то, и расплывшись в приятной улыбке, махнул рукой. — Кан, подойди сюда!       Тот, кого назвали Каном, подошел, наградил обоих мужчин скупым поклоном.       Беренгар невольно усмехнулся, разглядывая раба. Совсем еще мальчишка, выходец из Солсетура. Кожа светлая, багровые волосы, стройное телосложение.       Не удержавшись, Беренгар поднялся со своего места. Подошел вплотную к Кану, ухватил за подбородок, вынуждая задрать голову. На лице видны синяки, которые немногим похожи на грязь. Карие глаза смотрят бесстрашно, даже с вызовом и интересом. «Нет, не карие, — про себя отметил мужчина, — а цвета бычьей крови. Типичный солсетурин».       Чуть наклонившись, он принюхался. От мальчишки пахло опавшей пожухлой листвой и влажной землёй, как обычно бывает по осени.  — Альфа, — выдохнул Беренгар, всё же отстранившись и выпрямившись. — А Маджид-билге сделал тебе поистине ценный подарок, братец. Мальчишка из Солсетура, так еще и альфа.  — Прошу тебя, давай обойдёмся без этого постыдного разделения мужчин на три ответвления? — поморщился Каган, достаточно нервно отпив из своего кубка виноградного шербета. — И перестань его рассматривать так, будто хочешь его!       Последнее заставило и Беренгара, и Кана удивлённо уставиться на младшего царевича.  — Что же происходит в твоей голове, раз ты подумал, что меня могут привлекать альфы? — закатив глаза, брюнет вернулся на своё место.  — Достаточно того, что ты — мужеложец, спишь с мальчиками.  — Омеги не совсем мужчины, братец…  — У них есть мужские половые органы, у них мужское телосложение и мужской тембр голоса, а значит они — мужчины. А тот факт, что они каким-то чудом способны понести и родить от мужчины, делает их еще более отвратительными в глазах Всевышнего и праведного народа.       Кан переводил любопытный взгляд с одного альфы на другого, терпеливо ожидая дальнейших распоряжений. Наблюдать за перебранкой царевичей интересно, но это утомляет точно так же, как спокойная жизнь домашнего раба.  — Кан, — раздраженно передёрнув плечами, Каган поманил юношу к себе. Наградил его тёплой улыбкой. — Ты уже понёс наказание за свою провинность, но этого недостаточно.       Тёмные глаза солсетурина недобро сверкнули, но лицо так и осталось непроницаемой маской.  — Ты совершенно не годишься в качестве домашнего раба, — продолжал говорить медноволосый царевич, сцепив пальцы рук вместе. — Но ты можешь послужить мне иным способом. Развлеки нас! Меня и моего брата.       Кан напрягся, сжал кулаки.  — Что… от меня требуется? — говорил он осторожно, то ли подбирая правильные слова, то ли имея повреждение во рту, что затрудняло его речь.  — Всего лишь сразиться с моими псами, — расплылся в приятной улыбке Каган, словно говорил о погоде. — Они голодны и хорошо натасканы. Если выживешь, так уж и быть, я прощу тебя.       Собаки рвались из клеток. Заходились яростным лаем, разбрызгивая слюну.  — Ты не имеешь права ослушаться приказа своего господина, — напомнил младший царевич. — Если попытаешься сопротивляться или бежать, то мои люди пристрелят тебя на месте. Сомневаюсь, что тебе хочется умирать со стрелой в голове. Это ведь так постыдно, так неправильно для воинственного солсетурина.       По всему периметру были выстроены стражники. Они держали наготове луки со стрелами, придерживали ятаганы, висящие у них на поясе. Четверо из них уже направили своё оружие в сторону Кана, готовые выстрелить в любую секунду.  — Ты — раб, и твой долг служить мне, выполнять любые мои прихоти, — напомнил Каган, в чьих зелёных очах вспыхнул садистский огонёк.       Беренгар не вмешивался, с интересом наблюдая за солсетурином. Встретился с ним взглядом и не смог воздержаться от усмешки. Он не ошибся, когда предположил, что альфа с запахом умирающей осени — воин. Такого, скорее всего, за какие-то провинности выслали из Солсетура, перепродали в рабство. Судя по гордой осанке, телосложению и горячему взгляду, он был из знатных, скорее всего семьи какого-нибудь военного, отнюдь не последнего человека.  — Если я выиграю, — подал голос Кан, перестав коситься на старшего царевича, — вы даруете мне свободу?  — Если ты выживешь? — с сомнением переспросил Каган, посмотрев на мальчишку с жалостью. — Посмотрим, как ты покажешь себя. Хватит пустой болтовни. Я уже устал от этого. Развлеки нас, Кан.       Двое стражников двинулись к ним. Схватили мальчишку за плечи, повели к вольеру, где уже всё установили.       Кан дёрнулся, вырываясь. Ловко выхватил из ножен ятаган, висевшую на поясе хака, и рубанул острым лезвием по ничем не защищенному горлу. Брызнула кровь, а тело, забившись в конвульсиях, тяжело рухнуло на землю.       Просвистела выпущенная стрела, но она лишь слегка задела плечо раба, порвав тёмно-синий кафтан. Оно и понятно, что это лишь предупреждение, иначе бы хак никогда не промахнулся.  — Хорошая реакция, — поморщился Каган, потянувшись за сочной сливой. Его настроение стремительно портилось, поэтому он нетерпеливо взмахнул рукой, и стражники набросились на своенравного раба.       Отступая, Кан не стеснялся пользоваться ятаганом, который позаимствовал у первой своей жертвы. Двигаясь легко и быстро, он вспорол брюхо тому, что посмел подойти слишком близко. Вперёд выкинул руку, вонзил клинок прямо в рот тому, что попытался ударить сбоку.       Но как бы хорош ни был солсетурин, силы явно были не на его стороне. Одного сильного удара по затылку рукоятью ятагана было достаточно, чтобы заставить мальчишку пошатнуться, а сильный пинок в поясницу опрокинул на землю.       Стражам потребовалось всего несколько минут, чтобы снять с Кана верхнюю одежду, оставив его босым в одних льняных коротких бриджах, да рубахе, что заменяли нижнее бельё. На шею ему надели металлический ошейник, к которому крепился один конец тяжелой цепи, а второй уже был продет в кольцо вбитого в землю чугунного столба. Руки заковали в наручники, но длина цепи, в полметра, оставляла место для манёвра.  — Ничего не хочешь сказать? — поинтересовался Каган, обращаясь к старшему царевичу.       Стражники вывели из клеток двух огромных коричневых волкодавов, которые рвались с поводка и едва ли не кидались в сторону приготовленной для них жертвы.  — Только то, что ты никогда не умел правильно обращаться со своими рабами, — холодно ответил Беренгар. Потянулся за красным терпким гранатовым шербетом, плеснул себе в бокал, но прежде дал попробовать возникшему рядом безымянному рабу, а потом и сам сделал пару глотков.       Всё внимание мужчины было приковано к юному альфе, которому предстояло принять смерть от челюстей двух озлобленных псов. То, что мальчишка умрёт, Гар даже не сомневался. Какими бы выносливыми и сильными ни были выходцы из Солсетура, но даже они смертны.

***

      К ногам бросили кинжал, старый, с изогнутым лезвием, поеденным ржавчиной. Лезвие несколько затупленное, но даже с таким оружием можно нанести увечья.       Пёс громко лаял, брызгал слюной       Времени для раздумий не было. Подобрав кинжал, крепко сжав его в руке, Хейст едва успел уйти в сторону, когда на него набросился огромный волкодав. Его челюсть щелкнула в опасной близости от лица юноши, заставляя того быстро соображать.       Взмах рукой, острое лезвие вгрызается в переднюю лапу пса, попадая куда-то в мышцу, из-за чего животное воет и еще больше звереет.       В этот же момент второй нападает сзади, вгрызается мощной челюстью в плечо Хейста, вырывая из его горла крик боли. Острые клыки вгрызаются в плоть, прокусывают мясо, пытаются добраться до кости.       Всё происходит слишком стремительно. Юноше только и остаётся, что беспорядочно наносить удары в собак, которые рвут его тело огромными когтями и не стесняются урвать кусок клыками.       Челюсти оглушительно клацают рядом с ушами, с горлом, с лицом. Отвратительное дыхание ударяет в нос, заставляет поморщиться.       Пнув одного из псов ногой по морде, Хейсту удаётся уйти в сторону, закинуть цепь от наручников на толстую шею зверю, со всей силы натянуть. Мышцы предательски ноют от напряжения, раны невыносимо зудят.       Волкодав бьётся, воет и скулит, пытаясь вырваться. Усевшись ему на спину, крепко стиснув бока бёдрами, Хейст продолжал натягивать цепь. Кандалы больно впились в запястья, царапая кожу.       Где-то издалека были слышны крики, не то полные восхищения, не то ужаса.       Второй пёс, не менее разгневанный, уже не обращая должного внимания на раны в боку и передней лапе, снова пошел в атаку. Зубами впился в правое предплечье омеги, завертел головой, пытаясь вырвать кусок побольше.       Из груди вырывается вопль боли. Приходится с неохотой ослабить цепь, отпустить первого пса, чтобы ударить цепью второго по морде.       Спрыгнуть со спины первого, перекатиться. Дрожащими руками нащупать кинжал с изогнутым лезвием, чтобы тут же метнуться вперёд, быстрым движением несколько раз всадить изогнутый клинок в глазницу псу.       Дикий вой проносится над территорией охотничьего домика.       Кровь брызжет в разные стороны. Сложно сказать, чьей больше: человеческой или собачьей, но её много. Она окрашивает мех зверя в более тёмный цвет, заливает руки, тело, ноги и лицо Хейста.       Второй пёс нападает сбоку. Валит на землю, давит передними лапами на плечи. Его широко раскрытая пасть слишком близко, практически касается лица.       Слабый сдавленный вздох. Руки дрожат, но продолжают крепко сжимать рукоять, на которую обильно стекает кровь из пробитого горла зверя.       Пёс всё еще сопротивляется, рвёт плечи и грудь омеги когтями.       Больно. Нервы на пределе.       Изогнутое лезвие вонзается до упора, проворачивается несколько раз в горле пса и тут же резко скользит в сторону, перерезая шею.       Зверь воет, шатается. Его кровь обильно льётся на лицо Хейсту, попадает в глаза, нос и рот, заставляет закашляться.       Наконец-то пёс падает замертво, придавливая юношу всем своим весом.       Трудно дышать из-за тяжести животного, но и сил на то, чтобы столкнуть тушу с себя, практически не осталось.       Драться с животным совсем не тоже самое, что с человеком. Это совсем иное, и здесь всё происходит слишком быстро. Зверь не даёт тебе времени на раздумья, не позволяет продумать следующий шаг, нанести удар. Он кидается, движимый инстинктами убивать и выживать.  — Он мёртв? — слишком громко звучит голос Адиля, который стоит рядом со своим хозяином.       Со своего места поднимается Селим-Беренгар. Уверенно приближается, холодным взглядом скользя по трупам собак.       Стражники тут же поднимают тушу зверя, позволяют Хейсту сделать глубокий вдох, закашляться. Перевернувшись на бок, юноша на дрожащих конечностях пытается подняться, хотя бы встать на четвереньки.       Боль пронзает всё тело. С рук и плеч свисают шмотки мяса, лоскуты кожи с груди, боков, спины и бёдер.  — Еще жив? — вопросил Каган, в чьём голосе звучало недовольство. — Жаль. Он перебил моих лучших псов.  — Значит, твои шавки были не так уж и хороши, — ледяным тоном ответил Беренгар, присев на корточки и запустив пятерню в слипшиеся от пота и крови тёмные волосы солсетурина. Заставил задрать голову так, чтобы их взгляды встретились. — А ты хорош. Жаль только, что теперь бесполезен.       На уставшем лице Хейста отразился страх. Он боязливо посмотрел на вторую руку мужчины, которая уже легла на рукоять короткого меча.  — Не возись с ним слишком долго, — бросил Каган, вставая с кресла. — Стражникам еще где-то труп надо будет закопать.       «Закопать?» — оскалился Хейст, впиваясь ногтями в землю под собой.  — Вы… — прорычал он, обращаясь к младшему царевичу. Говорить было больно, как и дышать. — Вы обещали…  — Я ничего тебе не обещал, — возразил тот. — От тебя лишь требовалось нас развлечь. Ты с этим справился, но загубил моих любимых псов. За это ты будешь наказан. Селим, в этот раз я милостиво позволю тебе самому решить судьбу этого раба.  — Ах ты… — оскалившись, Хейст уже собирался наградить Кагана самыми оскорбительными высказываниями, какие только знал, но прилетевший в левое ухо кулак заставил упасть на бок.       Уверенный пинок под рёбра перевернул на спину.       Закашлявшись, морщась, омега едва успел отреагировать, когда перед глазами сверкнула сталь меча. Ровный, обоюдоострый клинок из лучшей эггрундской стали, украшенный резьбой в виде плюща, что тянулась по долу.       Обеими ладонями поймав клинок, крепко удерживая его, не позволяя скользнуть вниз, Хейст упрямо посмотрел на нависшего над ним старшего царевича. Остриё практически касалось горла.  — Пытаешься сопротивляться, — хмыкнул Беренгар, склонив голову на бок. — Неужели так сильно хочется жить?  — Есть… ради чего… — прокаркал юноша, ощущая, как во рту собирается кровь.       Мужчина опустился на одно колено, низко склонился так, чтобы можно было услышать даже самый тихий ответ.  — И ради чего же тебе жить?  — Месть… — не раздумывая, выдохнул Хейст, продолжая удерживать клинок между ладоней. От напряжения его руки тряслись, и если Беренгар пожелает, то легко сможет доделать начатое.       Прищурившись, окинув мальчишку задумчивым взглядом, альфа пожевал щеку изнутри.  — Что ж, ты смог произвести на меня впечатление, — наконец-то сказал мужчина, перейдя на исдалурский диалект. — Стань моим рабом, и я сохраню тебе жизнь. Стань моим псом, моим мечом, и я дарую тебе право мести. Кем бы ни были твои враги.       Удивлённо распахнув глаза, Хейст несколько секунд смотрел на него. Пытался понять, в чем подвох. Откуда старшему царевичу известно, какими словами нужно приманивать на свою службу солсетурина? И всё же, выбор был не велик. Принять предложение царевича Селима-Беренгара, стать его мечом и псом, или же умереть. Бесславно, с позором, так ничего и не успев толком сделать. И ради этого нужны были все эти страдания?  — Моя жизнь — твоя жизнь, — просипел на исдалурском Хейст, крепче стиснув меч, порезав об него ладонь и поднеся её к лицу альфы, чтобы отметить его своей кровью. — Мой меч — твой меч, твой враг — мой враг. Да будет так.  — Да будет так, — согласно кивнул Беренгар, убирая меч.

***

      Стоя у заваленного бумагами, картами и какими-то письмами стола из черного дерева, украшенного богатой резьбой, альфа выжидательно смотрел на девушку, что стояла чуть сгорбившись, низко склонив голову. Во всей её фигуре читалось напряжение, но куда сильнее угадывался страх.       Девушка вспотела, о чем свидетельствовали проступившие на лбу и висках испарины. И запах её тела, кисло-сладкий, который не способны скрыть даже самые лучшие масла, выдавал её с головой.  — Мне казалось, что мы с тобой всё заранее обговорили, Фаика? — скрестив руки на груди, Беренгар чуть скривился. Он надеялся, что у рабов хватило ума протащить наложницу тайными ходами и не попасться на глаза посторонним, кто мог бы доложить об увиденном остальным обитателям Малого гарема. Еще одних проблем только не хватало!  — Простите, царевич, но я не могу, — дрожащим голосом пролепетала Фаика, всё же решившись поднять голову.       «Красивая, — про себя отметил мужчина, — не зря хитромордый Ашраф предложил именно её. Такая легко очарует такого идиота, как Каган. Вот только… создавая эту красоту, боги совсем обделили её мозгами».  — Почему? — вопрос, словно жалящий удар плети, заставил девушку испуганно взвизгнуть. Еще сильнее сжаться.  — Простите, царевич, но я не могу, — уже быстрее повторила она. — Я не могу исполнить ваш приказ. Не могу причинить боль царевичу Кагану! Он не заслуживает того, что вы ему готовите. Он… я…       Фаика осеклась. Сжала кулаки и выпрямилась, гордо расправила плечи.  — Я люблю его.       По стенам заскользили зловещие тени. За двойными дверями в спальне старшего царевича терпеливо ждал светловолосый омега Татли. Там же находился и главный раб Селима-Беренгара, эггрундовец Вернер, который должен был следить за тем, чтобы любовник хозяина ничего не подслушал. И без того слишком много людей знает о планах старшего царевича.  — Царевич Каган очень добрый, заботливый и ласковый, — продолжала Фаика, видя, что никто её не останавливает. — Он ни разу не сделал мне ничего дурного. Он думает о своём народе, желает процветания для Сариисина. Каган будет замечательным царём! Он войдёт в историю, как мудрый и справедливый правитель. Почему вы так сильно жаждете его смерти?  — Жаль ты не видела своего царевича вчера, — ядовито процедил альфа, вспомнив «охоту», на которую его пригласил младший царевич. — Глупая девчонка, от тебя требовалось всего лишь втереться в доверие к Кагану, отравить его. Неужели так сложно было вылить в его питьё или еду флакон с ядом?  — Я не хочу его смерти. Не хочу, чтобы он пострадал из-за ваших амбиций. Правду говорят, что вы — чудовище. Даже собственного брата не жалеете! Разве так можно?  — Если я плохой брат, то ты очень плохая сестра.       Беренгар с удовольствием наблюдал, как изменилась в лице наложница. Нравилось видеть, как от её лица отхлынула вся кровь, а во взгляде появился животный ужас.  — Забыла о нашем уговоре? Хорошо, тогда я тебе о нём напомню.       И он указал на маленький жадеитовый ларец, который стоял на самом видном месте, на небольшом мраморном возвышении, куда обычно ставили толстые свечи.       Поглядывая на альфу с недоверием, Фаика всё же подошла к ларцу и дрожащими руками подняла крышку, чтобы в следующее мгновение издать вопль ужаса.       На атласной, некогда молочно-белой подушке лежала отрубленная детская кисть и вырванный глаз. Светлый, как и у самой наложницы.  — Монстр! — хватаясь за сердце, второй рукой зажимая рот в тщетной попытке заглушить собственные рыдания, девушка медленно сползла на пол. — Чудовище! Как ты посмел? Как только рука у тебя поднялась…       Бросив мрачный взгляд на наглухо запертые двери покоев, за которыми несли караул лично отобранные им стражи, Беренгар подошел к Фаике и бесцеремонно схватил за волосы, рывком заставил подняться, а затем ударил. Не по лицу. Ни к чему оставлять лишние следы на любимой игрушке младшего брата. А кулаком в живот, выбивая из лёгких воздух.  — А теперь слушай внимательно, — процедил альфа. — То, что ты увидела, лишь малая часть того, что я сделаю с твоими братьями и сестрой. У нас был уговор. Ты должна была подобраться к Кагану и отравить его. Но ты этого не сделала. Как думаешь, имеет ли мне смысл и дальше держать своё обещание? Я ведь могу разделаться с твоими родными…  — Я всё расскажу! — роняя слёзы, громко всхлипывая, Фаика с ужасом смотрела на человека, которого боялась больше всего на свете. — Я всё расскажу царевичу Кагану! Он мне поверит и казнит вас. Вы больше никому не посмеете причинить вреда.  — И ты думаешь, что узнав правду, он не станет пытать и допрашивать тебя? Тупая сука!       Удар в грудь заставил девушку вскрикнуть. Не сумев удержаться на ногах, она упала. Её трясло от злости, страха и обиды.  — Вон, мразь, — ледяным тоном приказал Беренгар, с трудом сдерживаясь, чтобы не забить несчастную прямо на месте.       Громко всхлипнув, Фаика спешно встала с пола и подобрав юбки, поспешила прочь. Даже не постучала, не стала ждать, когда её выпустят, а сама выпорхнула, чтобы в следующее мгновение оказаться в руках верной старшему царевичу страже, которая тут же накинет наложнице на голову мешок и уведёт куда подальше.       Шумно вздохнув, тяжело упав в большое резное кресло из черного дерева с мягкой обивкой горчичного цвета, Беренгар устало потёр переносицу. Его план был хорош.       Что могло быть проще? Дождаться, когда Великий Визирь Маджид-билге решит в очередной раз подлизать задницу своему любимцу, а затем проследить, чтобы работорговец Ашраф подсунул второму человеку в Сариисине их рабыню.       Фаика была удобна. Старшая дочь в семье, двое братьев-бет, одна сестра. Их отец был уважаемым лекарем в одной из скромных деревень северной провинций Кузет Синир, но около года назад их посетил царевич Каган. Приехал под прикрытием, привезя беременного юношу-омегу. Сомнений, что мальчишка был любовником младшего царевича не было, а сам Каган не хотел, чтобы кто-то знал о его греховных похождениях, ведь он так старался играть роль праведного, доброго любителя исключительно женщин.       От лекаря требовалось немногое. За приличную сумму молчать и сделать так, чтобы омега поскорее разрешился от бремени. Срок был большой, всего-то пару дней до родов. Но что-то пошло не так. Ребёнок застрял, из-за чего задохнулся, обмотавшись пуповиной, а сам омега умер в страшных муках. Лекарь не додумался разрезать живот по «омежьим линиям», а вынудил несчастного рожать «естественным» путём. В итоге Каган остался и без любовника, и без наследника, а ведь возраст ему уже позволял иметь своих детей.       Царевич впал в ярость и приказал казнить лекаря с его семьёй. Старшая дочь, Фаика, которую в то время звали совсем иначе, сумела спастись с младшими братьями и сестрой от смерти.       Её совершенно случайно нашел Ибрагим-агасы, генерал и приятель Селима-Беренгара, который в своё время привёл его во дворец и представил, как давно пропавшего старшего царевича.       Казалось бы, что всё идеально. Девчонка опьянена ненавистью и жаждой мести. Она знает убийцу своих родителей, и ради своих братьев и сестры готова пойти на всё. Так казалось… А потом она влюбилась. Простила Кагана, и теперь извергом считает не его, а Селима-Беренгара, который дал ей кров, заботился о её младших братьях и сестре.       Тупая влюблённая сука испортила такие грандиозные планы!       А ведь как было бы прекрасно, Каган отравлен, — своим действием яд напоминает оспу, — умирает, и никто ничего не подозревает. А потом следующим правителем Сариисина становится старший царевич Селим-Беренгар.       О царевиче Онуре можно особо не переживать. Этого книжного червя ничего не стоит убить.  — Господин? — Вернер покинул спальню, плотно затворив за собой дверь. — Вам следует быть более осторожным. Татли не сильно понравилось, что вы…  — Мальчишке не следует забивать голову подобными вещами, — строго перебил Беренгар. — Его дело лишь подставлять свои дырки. Если даже для этого он не годится, то и не стоит ему жить.       Вернер поджал губы. Его Беренгар купил на невольничьем рынке еще в первые месяцы своего появления при дворе в качестве старшего царевича. Юноша с кучерявыми коричневыми волосами и светло-серыми пронзительными глазами на всегда задумчивом овальном лице, был исполнительным и благодарным. О его прошлом Беренгар знал немного. Лишь то, что Вернер был бетой из семьи нищих крестьян, угодил в руки работорговцев, подвергся частичной кастрации в ходе которой ему вырезали семенники из мошонки.       Ничего не поделаешь, это достаточно распространённая практика. Практически все работорговцы предпочитают полностью или частично кастрировать свой товар, особенно тех, кого продают в качестве домашних рабов.  — Найди Ибрагима и передай ему, что в детях больше нет необходимости, — после минутного молчания решил альфа, постучав пальцами по подлокотникам кресла. — Пусть избавится от них, как посчитает нужным. Девчонка отказалась следовать нашему плану.  — Будет исполнено, господин, — кивнул Вернер. — Тут недавно заходил Хикмет-уста…  — И какие у него новости?  — Это касается того мальчишки, которого вы решили оставить себе. Жить будет, но его тело сильно изувечено…  — Для воина это не так важно, тем более для меча, — перебил его Беренгар. — Раны заживут, шрамы затянутся и побледнеют. Главное, что он выживет и сможет принести мне пользу.       Раб снова кивнул. Подойдя к жадеитовому ларцу, закрыл его и спрятал под плечо за пазухой просторного одеяния, чтобы незаметно вынести и выкинуть куда-нибудь его содержимое.       Едва Вернер удалился, как Беренгар поднялся со своего места и направился в спальню. Надо отвлечься, снять накопившееся за дни напряжение. А потом можно будет снова подумать о плане по захвату власти.       Слишком сильно пахло в воздухе напряжением и переменами.

***

      Разглядывая в овальном зеркале своё отражение, женщина поджала красные губы. В огненно-рыжих волосах серебрились первые седые нити, а в уголках кошачьих изумрудных глаз появились лучики морщинок.  — Молодость, как и красота, слишком скоротечны, — проговорила Эдже-Харика, отложив зеркало и устремив взгляд на Великого Визиря, — лишь сила и власть царствуют дольше.  — Но сила тоже когда-нибудь иссякнет, а власть всегда можно потерять, — возразил ей Маджид-билге, стоя чуть поодаль. — Ничто не вечно.  — Ничто, — глухо отозвалась женщина. Нахмурилась и со всей силы разбила зеркало о край квадратного столика из розового дерева, из-за чего осколки разлетелись в стороны.       Находившиеся в покоях главный евнух гарема Тахир-орталама и верная служанка царицы Иффат-кёле вздрогнули, еще сильнее вжали головы в плечи.  — То ты смеешь заниматься самоуправством, даря моему сыну каких-то сомнительных рабынь, то теперь умничаешь, — встав с софы, Эдже-Харика подошла к мужчине практически вплотную. Из-за своего невысокого роста ей приходилось задирать голову, чтобы встретиться со взглядом смеющихся карих глаз.  — Я не совсем понимаю, царица, чего вы хотите от меня в столь поздний час? — как можно более спокойно старался говорить Великий Визирь. Посмотрел на Тахира и Иффат, но те лишь робко пожали плечами.  — До меня дошли слухи, что на последнем Великом Совете мой муж и наш Повелитель высказал сомнение в необходимости объявить наследником царевича Кагана, — сжимая кулаки, процедила Эдже. — Что это значит, Маджид? Почему Повелитель стал сомневаться? Разве Каган не его сын? Разве Каган не достоин того, чтобы занять престол?  — Достоин, царица, но Повелитель, да и некоторые билге не уверены, что стране нужен именно такой правитель. Понимаете ли, сейчас Сариисин находится в трудной ситуации. С севера, из Эггрунда, часто совершаются набеги. Про то, что Сона отняла у нас часть южных земель провинции Дуз — я молчу. Но самая главная проблема заключается в воинах, хаках. Помните, что когда-то Сариисин заслужил себе славу военного государства и сравнивали нас с Солсетуром? Но с тех пор прошло больше двадцати пяти лет, воины теперь не у дел, а мы промышляем лишь торговлей. Хакам нужны войны, нужна кровь. Они требуют, чтобы трон достался тому, кто сможет повести их в битвы.  — Но государственная казна не располагает средствами для организации военных походов! — возразила царица. — Я давно предлагала Повелителю распустить Золотой корпус, сократить численность хаков. Но почему Альтан сомневается, что Каган не сможет править?  — Дело в том, что царевич совсем не заинтересован в военном положении. Вы и сами прекрасно знаете, что он весьма далёк от хитросплетений политики и от военного дела. Случись война, — не приведи Алкхалид! — и он даже не будет знать, что делать. Каган хороший человек, умный, добрый, мягкий, но издревле Сариисином правили люди, которые находили общий язык с воинами.  — Если понадобится, то Каган станет таким человеком. В этом не нужно сомневаться. Только… Если не его, то кого предлагает наш Повелитель? Онура? Или того ублюдка Селима?  — Нет, царица, всё куда сложнее. — Маджид намеренно сделал паузу, желая еще немного потрепать нервы первой женщины страны. Нравилось ему видеть, как мечутся в панике её красивые глаза. — Наш Повелитель вспомнил о еще одном своём сыне…  — Что?!       Тахир и Иффат переглянулись, попятились назад. Больше всего верным рабам царицы хотелось спрятаться, не видеть гнева хозяйки.       Подорвавшись с места, Эдже-Харика принялась метаться из стороны в сторону. Конечно, как она вообще могла забыть об этом? Когда-то давно, шестнадцать лет назад между ней и царём Альтаном произошла ссора. Эдже так сильно хотела власти, что пыталась помыкать собственным мужем и лезть в дела государства. Из-за этого их отношения испортились, но ситуацией воспользовалась мать Альтана, Айнур-Анне.       Айнур не была законной женой царя Мурада, предыдущего правителя Сариисина, но была весьма ценной наложницей и фавориткой, что родила своему господину семерых детей. Увы, практически всех сыновей она похоронила вслед за Мурадом, когда вспыхнула война за трон. А когда к власти пришел Альтан, то Айнур погрузилась в глубокий траур по своему хозяину и сыновьям. И тем не менее, именно она до сих пор остаётся полновластной хозяйкой гарема носящей титул Анне, Матери царя. Даже Эдже-Харика, законная жена и царица обязана склонять голову перед Айнур.       В те времена разлада между супругами Айнур-Анне подослала к сыну одну из своих рабынь. Не могла женщина смириться с тем, что в будущем трон достанется выродкам грязной тунгской суки. Рабыню, кою звали Гуфран, Альтан сразу же приметил. Исправно брал в постель, даже в те дни, когда на ложе обязана входить лишь законная жена. А потом Гуфран была отослана самой Айнур-Анне во дворец Солдуран, где доживали свой век неугодные рабыни, забытые наложницы и провинившиеся возлюбленные.       Гуфран уехала, и Эдже-Харика вздохнула с облегчением. Вновь оказалась подле мужа, а потом из Солдурана пришли вести о том, что бывшая рабыня Айнур-Анне родила. Да вот только Эдже все годы уверяла себя, что Гуфран родила от какого-нибудь стражника или билге. Как оказалось, зря.  — И что? — нервно заламывая пальцы, царица продолжала мерить покои широкими шагами. — Что решил Повелитель? Он собирается объявить своим наследником того ублюдка?  — Возможно, но это еще не точно. Однако Повелитель уже заговорил о том, чтобы признать мальчика царевичем и перевезти его из Солдурана сюда, в Гурур.  — О Алкхалид, за что мне это?! Маджид, нужно срочно что-то делать. Когда следующее собрание Великого Совета?  — Оно должно будет состояться через трое суток, — ухмыльнувшись, Великий Визирь достал из рукава тяжелого шелкового тёмно-бордового кафтана маленький пузырёк. — Царица, вы ведь прекрасно понимаете, что если это собрание состоится, то Повелитель объявит о своём решении, и тогда трон не достанется вашему сыну.       Остановившись, пристально посмотрев на пузырёк, Эдже-Харика нахмурилась. Да, она прибегала к помощи ядов. Для неё совсем не в новинку избавляться от неугодных таким способом. Но прежде Эдже и подумать не могла, что когда-нибудь придётся действовать против кого-то из своей семьи.  — Ради будущего нашей страны, — четко проговорила она, беря пузырёк двумя пальцами. — Ради нашего всеобщего блага. Ради моих сыновей…  — Не переживайте, яд подействует не сразу, так что никаких подозрений не будет. У Повелителя еще будут сутки в запасе, прежде чем он сляжет с тяжелой болезнью. В этом нет ничего удивительного, ведь всем известно о его слабом здоровье.

***

      «Слишком быстро», — хмурился Беренгар, подпирая стену плечом.       У покоев царя Альтана уже столпился народ. В основном уважаемые лекари да их слуги, что бегали с тряпками, тазами тёплой воды и различными настойками. Вход в покои охраняли вооруженные стражники с каменными лицами. Даже государственных мужей билге не пускали туда.       Все прекрасно понимали, что во дворце творится что-то неладное.       Сначала ранним утром стало известно о смерти Фаики, фаворитки царевича Кагана, которую отравила кто-то из соперниц. А после обеда стало плохо царю Альтану.       У кого-то хватило ума связать одно с другим и предположить, что кто-то из царевичей пытается подобраться поближе к трону. Но большинство всё же склонялось к мнению, что это чистая случайность. Здоровье царя Альтана всегда было слабым, так что неудивительно, что ему стало плохо.       Да вот только Беренгару не сильно нравились косые взгляды билге и слишком озабоченные «родственники». Царица Эдже-Харика выглядела напряженной. Заламывала руки, совсем позабыв, что по правилам приличия обязана прикрывать волосы и лицо полупрозрачной вуалью. Стоящий рядом с ней царевич Каган выглядел не менее встревоженным.       Терзаемый сомнениями, Беренгар всё же решил подойти к ним. Были у него кое-какие догадки.  — Метреси, — как всегда дерзко приветствовал он царицу, перевёл взгляд на младшего брата. — Каган. Удивительно видеть вас здесь.  — Что в этом удивительного, брат? — раздраженно передёрнул плечами Каган. — Нашему отцу плохо. Разве я мог остаться в стороне?  — Когда нашему Повелителю прежде было худо, то никого из вас это особо не тревожило, — с гадкой ухмылкой напомнил Беренгар. — Или стервятники учуяли запах добычи?  — Селим! — вмешалась царица, смерив пасынка испепеляющим взглядом. — Где твои манеры? Наш Повелитель болен, а ты тут такие постыдные гадости говоришь. Как у тебя только язык повернулся?  — Прошу вас, Метреси, я тоже крайне опечален состоянием нашего Повелителя. И я надеюсь, что он поправится.  — Ты… — прошипела Эдже-Харика. — Да если с нашим Повелителем что-то случится, то ты будешь первым, кто обрадуется этому!  — Матушка, — с укором перебил Каган, положив руку ей на плечо. — Сейчас не самое подходящее время для выяснения отношений. Давайте хоть немного проявим терпение друг к другу. Я сомневаюсь, что отец будет рад, если узнает, что мы под его дверью выясняем отношения.       «Лицемерный ублюдок, — про себя фыркнул Беренгар. — Строит из себя самого святого и доброго. Ничего, очень скоро ты всем покажешь свою суть, братец».  — Надеюсь, что Повелитель поправится, — посерьёзнев, холодно изрёк мужчина. — На сегодня достаточно смертей.       Каган сжал кулаки, а вот царица едва заметно улыбнулась. Оно и понятно, Эдже не сильно нравилась новая фаворитка её любимого сына, поэтому она только рада тому, что удалось так легко избавиться от неугодной девицы.       Терпеливо ожидая, когда к ним выйдут лекари со своими прогнозами и вестями, Беренгар обдумывал свой следующий шаг. Сейчас всё указывало на то, что царица с сыночком решили действовать и планировали в скором времени устроить смену власти. С трудом верилось, что Альтана свалила с ног очередная болезнь.       Наконец-то двери покоев царя отворились и в коридор выскользнул главный придворный лекарь Хикмет-уста. Достаточно щуплый и скрюченный старый омега с седыми жидкими волосами и водянистыми, часто слезящимися голубыми глазами, сразу направился к царице и двум царевичам.  — Какие новости, Хикмет-уста — первым спросил Каган. — Что с нашим Повелителем?  — Всё очень плохо, царевич, — покачал головой старик. — Боюсь, что наш Повелитель скоро предстанет перед Алкхалидом.       Эдже-Харика старательно отводила взгляд, поджимая губы.       Беренгар и Каган обменялись испепеляющими взглядами. Оба альфы прекрасно понимали, что грядёт долгожданная война за власть.

***

 — Почему? — сжимая кулаки, позволяя ногтям впиться в мягкие ладони, женщина готова была рвать и метать. — Почему яд не подействовал, Маджид? Ты же обещал!  — Видимо, наш Повелитель оказался сильнее, чем мы думали, — пожал плечами Великий Визирь. — Или лекарям удалось найти противоядие.       Эдже-Харика бросила на мужчину испепеляющий взгляд.       Двое суток назад стало известно о плохом состоянии царя Альтана. Лекари в один голос уверяли, что мужчина скоро умрёт. С помощью Великого Визиря и своего влияния Эдже-Харика подкупала членов Великого Совета и военачальников, чтобы те после смерти Альтана поддержали её сына Кагана. Даже об осторожности забыла и отправила во дворец Солдуран убийц, которые бы разделались с несостоявшимся младшим царевичем.       Женщина надеялась, что скоро увидит отсеченную от тела голову Мустафы. А тут, как назло, лекари сообщили, что царь пошел на поправку и скоро сможет вернуться к своим обязанностям.  — Если пожелаете, то я могу добыть еще яда, — кашлянув, сказал Великий Визирь.  — Если не станет Мустафы, то Альтану ничего не останется, как объявить своим наследником Кагана, — покачав головой, царица устало опустилась на софу. Столько лет она делала всё возможное, чтобы трон достался её сыновьям. Хоть кому-то из них. Но её собственный муж всё рушил. Хорошо, что в своё время Эдже-Харика додумалась избавиться от всех соперников её сыновей.       У Альтана всегда было много наложниц. Девушки сами прыгали в его постель. И так повезло мужчине, что даже являясь бетой по природе, он был награждён сильным семенем. Десятки наложниц понесли от него, практически все рожали или были беременны сыновьями. Но все они заканчивали свою жизнь с почерневшими от яда языками или с мешком на голове. Дети, что успевали родиться, немедленно уничтожались. Топились в мешках, как котята. И Эдже-Харика не видела в этом ничего плохого. Она лишь спасала свою семью, своих сыновей.       Стук в дверь заставил женщину вздрогнуть.  — Входи, — позволила она, быстро взяв себя в руки.       В покои вошел мужчина с ног до головы одетый в черные одежды. Даже его лицо было практически скрыто плотным черным платком. Лишь глаза было видно. Серые, холодные и опасные, словно сталь. Безымянный палач, один из Сынов Смерти, которых часто нанимают для убийства значимых людей и членов царской семьи, с поклоном приблизился к царице.  — Ну? — нетерпеливо потребовала Эдже-Харика.       Палач подошел вплотную. Быстро что-то зашептал женщине на ухо.       Эдже побледнела лицом, бросила тревожный взгляд на Маджида.  — Госпожа, — вновь поклонившись, палач удалился.  — Что случилось? — напрягся Великий Визирь. — Они убили мальчишку?  — Нет, — выдохнула царица. — Они никого не нашли. Когда они явились в Солдуран, то обнаружили только трупы. Кто-то их убил и украл Мустафу.  — Нас опередили? — не мог поверить Маджид. — Но кто? Никто ведь не мог знать о том, что в Солдуране находится младший сын Повелителя. Никто не знал, что именно его Повелитель желает объявить своим наследником.

***

      Разглядывая отрубленную голову пятнадцатилетнего паренька, Беренгар лишь поморщился.  — Значит, его Альтан хотел сделать своим наследником? — без особого интереса вопросил он, посмотрев на Ибрагима.       Высокий широкоплечий альфа с по-военному короткими черными волосами, в которых проступила седина, стоял прямо и уверенно. Синие, чуть прищуренные глаза не выражали ни отвращения, ни жалости.  — Этот мальчишка чуть не испортил нам все планы, — холодно заметил Беренгар, закрыв крышку деревянного сундука, где лежала голова. — Хорошо, что среди палачей были твои приятели. Хоть предупредили, что царица заказала смерть мальчишки.  — Эдже лишь хотела избавиться от соперника, расчистить дорогу своему тряпке-сыну, — с презрением выплюнул Ибрагим, агасы, военачальник и командир Золотого корпуса воинов. — А теперь, когда мы увели мальца у неё из-под носа, царица будет жить в постоянном напряжении и страхе, не зная, жив Мустафа или нет.  — Пусть понервничает, ей это полезно. Что там с воинами?  — Как я и обещал, они пойдут за тобой. Хаки давно устали сидеть без дела. Им нужна кровь.  — Они её получат, — пообещал Беренгар, опустившись за стол.       Едва ли не с первого дня пребывания при дворе в роли царевича, он покупал рабов-северян, воинов, которые бы умели держать оружие. Часть из них для вида отправлял биться на подпольных аренах, а других держал при себе. Собирал армию, чтобы в будущем иметь возможность защититься. Но если изначально Беренгар окружал себя воинами лишь ради собственной безопасности, то со временем понял, что хочет большего.       Раз судьба и боги так щедро бросают к твоим ногам власть, то почему бы не забрать себе её всю?