Равные Солнцу

Анне — мать, титул хозяйки гарема, матери правителя. Кёле — рабыня, так и не попавшая на ложе господина, но перешедшая в услужение в качестве служанки к фаворитке или царице. Агасы — военачальник, генерал. Билге — должность советника при царе Сариисина, часто используется для общего обозначения сановников. Метреси — госпожа, титул фаворитки в гареме, даруется господином во время беременности или после рождения наследников. Рахип — жрец. Орталама — обращение к евнухам. Уста — «господин», вежливая форма обращения к знакомым и незнакомым мужчинам в Сариисине. Хак, хаки — воин, воины, стражи. Кафа — капитан стражи (городской, дворцовой). Бакир — медная монета в Сариисине Фида — серебряная монета в Сариисине Хазине — золотая монета в Сариисине ____________________________________________________________________________

А царский сын смеётся, Шакалий дух в себе храня, Одни клыки и жадность, и кровь одна. Это всё обман, что он был самым добрым царём, Это всё неправда, он правил огнём и мечом. Это всё обман, я ваш царь, и один только я… Люди, как звери, когда власть над миром дана. Ария — Обман

***

      Медный кувшин упал на ковёр, расплескав часть воды.       Морщась от боли, от неприятных саднящих ощущений, когда тело напрягалось, а швы натягивались, вгрызаясь в края ран, омега непослушными руками потянулся к заветному сосуду.       До этого он приходил в себя лишь на краткий миг, выныривал из тьмы и пучины воспоминаний о тех временах, когда отец и брат были живы. Сквозь тьму он слышал мужские голоса, которые сетовали на обилие чудовищных ран на юном теле. Особенно сильно кто-то из лекарей причитал о том, что какой-то варвар посмел так бесчеловечно кастрировать юношу.       Хейст точно не знал, как долго провёл в этом отвратительном состоянии, лежа в постели пластом, не способный что-либо сделать. Эта беспомощность вызывала лишь отвращение, презрение к самому себе.       В этот раз Хейст очнулся от сильной жажды. Во рту всё пересохло, в горле першило, дышать было тяжело. Поскольку в маленькой комнате никого больше не было, Хейсту пришлось самому добираться до медного кувшина, стоявшего на низком круглом столике из светлого дерева. Ноги подкашивались, совсем не слушались, как и руки, с помощью которых пришлось ползком добираться до заветного сосуда.       Пальцы с трудом сгибались, словно одеревенели, но тем не менее, Хейст обхватил руками кувшин, поднимая его с пола и прижал к своей груди. Уже собирался сделать глоток, как отворилась маленькая дверь, впуская высокого альфу в черных закрытых одеждах, расшитых серебряной нитью.       Царевич Селим-Беренгар остановился на пороге. Каштановые волосы по обыкновению стянуты в низкий хвост на затылке, холодные аквамариновые глаза смотрят пристально, а вот на квадратном лице с лёгкой небритостью читается удивление.  — Хикмет-уста уверял, что ты еще не скоро сможешь вставать, — кашлянув, заметил мужчина.       Хейст настороженно следил за тем, как альфа приближается. Ничего хорошего он не ждал, тем более от человека, которому пришлось дать клятву верности.  — Стремление к жизни способно толкать на решительные действия, — Селим-Беренгар опустился на одно колено рядом с ним. Взяв кувшин за ручку, поднёс прямо к потрескавшимся губам юноши. — Пей.       Продолжая сверлить царевича колючим взглядом, Хейст принялся жадно пить воду. Тёплая жидкость обжигала горло, едва не пошла носом, когда тот сделал слишком большой глоток и зашелся кашлем.  — Действительно похож на зверька, — внезапно усмехнулся альфа, смягчившись. Он удерживал кувшин до тех пор, пока юноша его не опустошил. И лишь потом отставил сосуд в сторону. — Хорошо, что ты уже в состоянии покидать постель. Очень скоро ты сможешь послужить мне.  — Чем? — всё же не воздержался от вопроса Хейст. Собственный голос скрипел, словно не смазанная дверь. Ему было интересно, какие планы старший царевич имеет на него. Не из жалости же жизнь сохранил, в самом деле?  — Чем-нибудь, — задумчиво цокнув языком, Селим-Беренгар помог ему подняться, довёл до постели. Но на этом его забота и великодушие закончились. — Ты служил какое-то время при моём младшем брате. Наверняка, уже успел изучить его подробный распорядок дня. Знаешь, кому он доверяет, с кем часто общается, и какую еду предпочитает.  — Ищете способ избавиться от Кагана? — прямо в лоб спросил Хейст.  — Догадливый, — растянул губы в недобром оскале альфа. — Неужели всё настолько очевидно?  — Уклад двора и всё происходящее указывают на это.       Еще служа Кагану, Хейст часто слышал от младшего царевича сетования на то, что его старший брат слишком задержался среди живых, то не удивительно, что подобными терзаниями страдает и Селим-Беренгар. В случае смерти царя Альтана, если наследник всё же будет назван, остальных царевичей казнят. Таков закон, который существует более четырёх веков. Новый царь, надевая корону власти, обязан уничтожить своих братьев с их семьями, чтобы обезопасить себя от мести и возможных государственных переворотов.       А учитывая то, что всё указывает на Кагана, как на следующего правителя, то вполне разумно, что Селим-Беренгар ищет способ не дать младшему брату занять престол.       Законы Сариисина обязывают царевичей выживать всеми возможными путями, какими бы мерзкими по мнению остальных людей они не были.  — Что ж, ты не глупый, это уже хорошо, — кивнул каким-то своим мыслям альфа. — Скажи, что ты думаешь о Кагане?       Неожиданный вопрос заставил Хейста нахмуриться.  — Как правитель он будет совершенно ничтожен, — всё же ответил он, наблюдая за реакцией мужчины, пытаясь понять, что тому нужно. — Он совершенно не интересуется политикой, считает содержание армий бессмысленной тратой средств. Верит, что может привести Сариисин к процветанию через торговлю…  — А еще добр и милосерден до тошноты, — с отвращением выплюнул Селим-Беренгар.  — Таким он хочет лишь казаться. Так удобно. Он и сам прекрасно понимает, что играя роль доброго дурачка, тем самым отводит от себя какие-либо подозрения. Кто станет его подозревать в страшных делах, если никогда не видел его другим?       Мужчина лишь согласно кивнул.  — Вы ведь и сами прекрасно понимаете, что Сариисином должен править другой, — продолжал Хейст. — Служа Кагану, я часто слышал, что среди воинов много недовольных. Они ведь требуют войн? Разве Каган сможет им дать желаемое? Скорее упразднит армии, лишит страну военной мощи, приведёт Сариисин к разрухе.  — Теперь, как подданный этой страны, кого бы ты предпочел видеть на троне?       «К чему эти вопросы?» — не понимал юноша.  — Того, кто позволит стать мне воином.       На какое-то мгновение в комнате наступила тишина. Альфа и омега пристально смотрели друг на друга, присматривались, что-то прикидывали.  — Служи мне верно, юный альфа, — наконец-то проговорил Селим-Беренгар, — и я сделаю тебя воином. Разумеется, если у тебя есть к этому рвение и таланты.  — Мне казалось, что в моих талантах вы уже успели убедиться, — смело напомнил Хейст.  — Да, успел, — усмехнувшись, мужчина выпрямился. — Не думай, что сразу же получишь моё доверие. Пусть у тебя и есть причины для ненависти к Кагану, я всё же имею право сомневаться в твоей верности.  — Мой народ славится верностью тому, кому принёс клятву.  — А еще тем, что всегда ищет выгоду, поэтому легко может всадить нож в спину предыдущему хозяину. Выздоравливай, Кан…  — Хейст… — перебил юноша. — Меня зовут Хейст, господин.  — Осень? — удивился альфа. Отчего-то едва заметно улыбнулся. — Хорошее имя. Поправляйся, Хейст. И постарайся придумать, как ты докажешь мне свою верность.       Едва мужчина ушел, как Хейст позволил себе вздохнуть с облегчением и откинуться на спину. Что ж, всё не так страшно, как казалось. Его никто не собирается убивать, обещают в будущем сделать воином, если следующим царём станет Селим-Беренгар, да еще и принимают за альфу. Уже неплохо. Знать бы только, чем доказать старшему царевичу свою готовность верно служить.       Внезапно навалившаяся усталость, заставила закрыть глаза. Но прежде чем погрузиться в целебный сон, Хейст успел подсчитать, что до следующего принятия отвара из пустовика у него еще есть больше седмицы.

***

      В покоях царя Альтана сильно пахло травами и лекарствами. Окна были завешаны плотными шторами, не пропускающими дневного света. Большую спальню в бордово-золотых тонах, богато обставленную, освещали высокие толстые свечи, чьё неровное пламя отбрасывало тени.       Придворный лекарь Хикмет-уста только пару дней назад уверял, что царь идёт на поправку. Но накануне перед собранием Великого Совета, на котором должны были объявить имя наследника престола, царю Альтану внезапно стало хуже. Лекари разводили руками, просили готовиться к худшему.       У большого резного ложа из красного дерева, на котором лежал тучный мужчина сорока лет, стояли лишь двое. Молодые альфы, царевичи, которые решили наконец-то проведать царя, предполагая, что это может быть в последний раз.       Круглое смуглое лицо беты не вызывало у Беренгара ничего, кроме отвращения. Ни сострадания, ни жалости, ни любви. Ничего из того, что сын обычно должен испытывать к умирающему отцу. Если бы царь еще был отцом Беренгару!  — Метреси не посчитала нужным проститься с мужем? — равнодушно спросил молодой мужчина.  — Матушка боится, что может не сдержаться, — в тон ему ответил Каган, алчным взглядом буравя золотой перстень с крупным рубином — негласный символ власти, который передавался от правителя к правителю, как знамя. — Она очень любила Повелителя, и мысли о скорой его кончине причиняют ей сильную боль.  — В землях северян есть обычай, по которому женщина или омега, не желающие мириться с кончиной мужа, позволяют сжечь себя заживо вместе с телом любимого, — с вызовом в голосе проговорил Беренгар.  — Дикари, — с отвращением фыркнул младший царевич.  — Может и так, но некоторые их традиции мне весьма по нраву.  — И как же хорошо, что у нашего Повелителя есть еще я, и не придётся видеть, как ты превращаешь Сариисин в обитель греха, разврата и диких законов.  — Ты так уверен, что сможешь занять престол?  — Конечно. Это то, чего хотят все. Уважаемые билге уже высказали своё мнение по этому поводу. Они единогласно поддерживают мою кандидатуру. Жаль, братец, что они так и не смогли разглядеть в тебе потенциального правителя.  — Да, очень жаль, — цокнув языком, Беренгар склонил голову на бок. От Ибрагима, который был вхож в Великий Совет, он знал, что Эдже-Харика и Маджид-билге обещаниями и золотом подкупили добрую часть государственных мужей. Даже тех, кто и так поддерживал Кагана всё равно пришлось подкупать для надежности. Но ведь не одни билге и знатные рода являются поддержкой и опорой для будущего царя.       У кого в подчинении армии, тот и сядет на трон.       Да, Великий Визирь всё предусмотрел и подкупил нескольких агасы, военачальников, командующих особенно большими армиями, но он совсем не подумал о том, что воины не обязательно должны быть из числа хаков.       По древнему обычаю царевичи должны находиться подле умирающего царя, чтобы тот имел возможность передать свой перстень одному из них, будущему правителю. Но что-то подсказывало, что ничего подобного не произойдёт. Что, скорее всего, Альтан так и уйдёт в объятия Алкхалида, не назвав своего преемника.  — Тебе совсем не обязательно и дальше здесь находиться, Селим, — нарушил затянувшееся молчание Каган. — Мы оба знаем, какой выбор сделает отец.       Именно в этот момент царь Альтан поморщился, открыл глаза. Светло-серые, обильно слезящиеся, они отрешенно устремились в бежевый высокий потолок.  — Повелитель? — тут же изобразил волнение и участие Каган, наклонившись к круглому лицу беты. — Повелитель, вы меня слышите?       Беренгар подошел ближе. Нахмурился, прекрасно понимая, что именно сейчас Альтан может передать своё кольцо младшему царевичу. Но бета продолжал смотреть в потолок, шумно дыша.  — Повелитель? — облизнув пересохшие губы, Каган робко коснулся правой руки родителя. — Ваше время на исходе. Это причиняет нам, в особенности мне, сильную боль. Но куда больнее осознавать, что вы покидаете нас, так и не назвав преемника.       Альтан перевёл взгляд на рыжеволосого альфу, отчего тот невольно отшатнулся и вздрогнул. Слезящиеся глаза теперь смотрели совершенно трезво, задумчиво.  — Назовите имя, Повелитель, — просил Каган, начиная нервничать. — Назовите своего преемника, Повелитель. Кто будет править после вас?  — М-Мустафа? — прохрипел Альтан, переведя взор с младшего сына на старшего.       Беренгар отрицательно покачал головой. И на лице царя отразилась скорбь, а из груди вырвался стон боли. Каган бросил на Беренгара подозрительный взгляд, но воздержался от вопросов.  — Повелитель… — начал было снова он, потянувшись к рубиновому перстню, но Альтан отнял руку.  — Проклинаю, — выдохнул бета. — Проклинаю вас всех. Трон… да утонет в крови…       И закрыл глаза, снова погружаясь в тягучий сон.       Царевичи переглянулись.  — Повелитель не в себе, — раздраженно передёрнул плечами раздосадованный Каган, быстрым шагом направляясь к выходу. — Ему нужно отдохнуть. Завтра мы навестим его снова.  — Разумеется, брат, — ядовито усмехнулся Беренгар, тоже двинувшись к дверям.       Он не сомневался, что первым делом Каган побежит жаловаться обо всём матери, а потом устроит погром в собственных покоях, срывая свою злость на несчастных рабах.       Едва они вышли в коридор, как столкнулись с женщиной, облаченной в тёмно-коричневое платье из тяжелого струящегося шелка. Голову её покрывала полупрозрачная вуаль, которая надевалась под роскошную корону из розового золота, инкрустированную крупными изумрудами.  — Айнур-Анне, — почтительно поклонились оба царевича.       Айнур-Анне, хозяйка гарема и мать Альтана, совсем недавно пережившая свой шестьдесят девятый день рождения, даже не взглянула на внуков. Прошла мимо них, обдав сильным ароматом роз. Следом за ней вошли три рабыни и двое евнухов, которые неизменно составляли её свиту.  — Что-то мне подсказывает, что будет очень трудно заполучить перстень, — холодно заметил Беренгар.       Каган лишь фыркнул, постарался вернуть себе на лицо маску скорбящего любящего сына.

***

 — Он проклял меня! — сжимая кулаки, не зная куда деть свою обиду и раздражение, молодой альфа метался по покоям, бросая на мать испепеляющие взгляды. — Сказал, что трон утонет в крови. Да как он смеет так говорить? Как он смеет говорить подобное мне, его сыну?!  — Видно, разум нашего Повелителя окончательно помутился из-за болезни и он не ведает, что говорит, — как можно более мягко заметил Маджид-билге.  — Настолько помутился, что он звал Мустафу, — остановившись посреди комнаты, Каган шумно выдохнул. Посмотрел на побледневшую мать. — Надеюсь, что никаких сюрпризов не будет, матушка? И в день моего восхождения на престол не выяснится, что у меня есть еще кто-то из неизвестных мне братьев, которых отец считает более достойными престола?  — Не стоит переживать из-за этого, мой лев, — не слишком убедительно проговорила Эдже-Харика. — Других наследников кроме тебя не будет. Продолжай навещать нашего Повелителя, будь с ним добр, расскажи о том, какого величия под твоим правлением достигнет Сариисин…  — Разговоры ничего не исправят, царица, — кашлянул Великий Визирь. — Раз даже на грани жизни и смерти Повелитель называет другое имя, то стоит готовиться к худшему.  — Следующем царём станет Каган, и это не обсуждается, — поведя плечами, Эдже-Харика попыталась сбросить с себя напряжение. Уже как восемь дней её муж то резко идёт на поправку, то ему снова становится хуже. Лекари через день говорят готовиться к худшему, но это затянувшееся ожидание настолько надоело царице, что она желала Альтану поскорее отмучиться.  — Чтобы подтвердить его право на престол, нужен перстень, — напомнил Маджид. — Боюсь, что раз Повелитель сам его не отдаёт, то придётся забрать силой. Он всё равно без сознания, ничего не заметит. Но если очнётся…  — Нужно сделать так, чтобы наш Повелитель не очнулся, — царица подняла на сына безжалостный взгляд. — Больше никогда.       Каган не кинулся в ноги к матери, не стал обвинять её в жестокости, не стал взывать к её совести и причитать о том, как сильно любит отца. Он и сам прекрасно понимал, что больше ждать не имеет смысла. Может дойти до того, что Альтан окончательно пойдёт на поправку, отошлёт всех своих взрослых сыновей по провинциям, где тех тихо убьют безымянные палачи Сыны Смерти, а наследником объявит какого-нибудь побочного ублюдка, рождённого от молоденькой рабыни.  — Сейчас с Повелителем находится Айнур-Анне, — сообщил Каган, принимая решение матери. — Она может заподозрить неладное, так что от неё тоже придётся избавиться.  — Хорошая мать уходит вслед за последним из своих сыновей, — едва заметно улыбнулась Эдже-Харика.

***

      Ловя на себе сверлящий взгляд ярко-голубых глаз светловолосого омеги, сильно пахнущего пионами, Хейст терпеливо ждал, когда главный раб старшего царевича пригласит его пройти в спальню, скрытую за двойными дверями.       За последние дни юноше стало значительно лучше, так что он не видел более смысла продолжать валяться в постели. Безделье угнетало, давило, заставляло чувствовать себя слабым и ничтожным. Так что когда лекари позволили, то первым делом Хейст отправился в хаммам, тщательно отмылся от пота и запаха лекарственных трав, который впитался в кожу и волосы.       Он долго думал над словами старшего царевича. Он должен доказать, что готов служить верно своему новому хозяину. Но что может предложить раб, у которого ничего толком нет?       Ответ нашелся сразу, стоило только взглянуть на собственное отражение в зеркале.       Ничего другого у Хейста не было. А воин, желающий доказать преданность своему господину, должен быть готов пойти на самые страшные жертвы.       Хейст часто слышал истории об альфах и бетах, которые в качестве доказательства своей верности, приносили в жертву своим хозяевам собственных детей. Даже его отец, генерал Рагнар, когда-то принося клятву верности королю Вильгейму, бросил к его ногам голову своего младшего брата-омеги, которого очень сильно любил.       Сжав кулаки, юноша старался скрыть дрожь, вызванную тревогой и волнением. Черные бархатные шальвары и тёмно-синяя шелковая туника с зауженными руками, имеющая глубокие разрезы по бокам, превосходно сидели на стройном теле. Под одеждой не были заметны страшные шрамы и затягивающиеся раны, которые в хаммаме вызвали множество пересудов у остальных рабов.       Светловолосый омега, облаченный в сиреневый струящийся шелк, продолжал буравить его подозрительным взглядом. Несколько раз его уста размыкались, очевидно, чтобы сказать какую-то колкость, но тут же смыкались обратно. Видимо, блондин так и не определился, стоит перед ним соперник или просто не достойный внимания раб.       Наконец-то двери спальни отворились, выпуская молодого бету со светло-серыми глазами.  — Царевич зовёт тебя, солсетурин, — сказал он, перевёл взгляд на светловолосого омегу, обратившись к нему на эггрундском. — Татли, можешь возвращаться к себе. Сегодня царевич не нуждается в твоём обществе.       Тот, кого назвали Татли, Сладким, вспорхнул с кушетки. Бросил на Хейста испепеляющий взгляд, но молча удалился.       Сам же Хейст прошел в спальню, освещенную тусклым светом масляных ламп. Свечи здесь стояли лишь для виду. Пол был выложен из тёмного дерева, напрочь лишен каких-либо ковров. Стены частично покрыты изразцами пепельного цвета, но в основном обтянуты серебристым шелком, украшенным голубоватыми вензелями, повторявшими морозные узоры. Мебель из красного дерева с красивой резьбой, обтянутая тёмно-синим бархатом. Над большой кроватью висел балдахин из полупрозрачной ткани дымчато-фиолетового цвета.  — По тебе и не скажешь, что ты едва не умер в битве с волкодавами, — заметил Селим-Беренгар, бедром прислоняясь к массивному столу из черного дерева, на котором был лёгкий беспорядок из бумаг, карт и стопок книг.  — Во дворце служат хорошие лекари, — старался говорить как можно спокойнее Хейст. Внутренности завязались в тугой узел от волнения, а ладони предательски вспотели. Альфа, которого взращивали в нём с рождения, всё еще противился принятому решению. Но омега, каковым он всё же является на самом деле, был готов к подобной жертве.  — Похвально, что ты не стал тянуть время и сам пожелал увидеться, — говорил мужчина, скользя оценивающим взглядом по стройному телу. — Полагаю, что ты уже решил, как докажешь мне свою верность?  — Если только вы сами не назначите цену.       Селим-Беренгар хмыкнул. Подошел к нему практически вплотную, ухватил за подбородок, заставляя задрать голову.  — Если бы хотел, то давно бы это сделал. Но я дал тебе выбор и время на раздумья.  — Я бы мог принести голову вашего младшего брата, царевича Кагана, но осмелюсь предположить, что с ним вы сами пожелаете разделаться.  — Правильно предполагаешь. Но как мой меч, ты всё равно обязан будешь отнять несколько жизней. Никто еще толком не знает, что Каган отказался от тебя и передал мне. Так что мы сможем это использовать. Мы еще успеем обсудить всё, а сейчас…       Многозначительная пауза подсказала Хейсту, что альфа не намерен более ждать.       Сглотнув подступивший к горлу ком, омега уверенно принялся снимать с себя одежды.  — Я дал клятву, что стану твоим мечом, — твёрдо произнёс он, не отрывая взгляда от удивлённого мужчины, — но мне нечего тебе предложить в качестве доказательства моей верности, кроме тела. Моё тело — вот плата!       Окинув обнаженного раба пораженным взглядом, Селим-Беренгар даже не сразу нашелся, что сказать на подобное. Он-то думал, что мальчишка упадёт в ноги, нанесёт себе какое незначительное увечье, или пообещает принести чью-нибудь голову, а получив дозволение, отправится за добычей. Но к подобному царевич явно не был готов.  — Кхм… конечно, обо мне всякое говорят, но в свою постель я беру омег. Альфы меня никогда не привлекали.  — Вроде бы зад у всех одинаковый, — пожал плечами омега, несколько стыдливо прикрывая свой обрубок, из которого выглядывал круглый серебристый шарик, служивший навершием затычки для стержня.       Громко вздохнув, мужчина обошел его вокруг. Если не брать в расчет шрамы и раны, то солсетурин очень даже неплох собой. Стройный, подтянутый, не успевший еще наесть себе широкие мягкие бёдра и круглый живот в сытой жизни евнуха-раба.       Беренгар мог бы отказаться от подобного подношения, но любопытство брало верх. В своё время он по юности с пьяну принял бету за омегу. За исключением того, что зад несчастного не становился влажным от выделяемой организмом смазки в момент возбуждения и у того не было «омежьего лона», разницы особо не было. Бета так же скулил от боли, был таким же узким, и тоже потом лил слёзы.  — Я принимаю твоё тело, — наконец-то озвучил своё решение царевич. — Но учти, что если мне понравится, то одним разом я не ограничусь.       Хейст молча кивнул. Вспоминая времена, когда он еще был в состоянии сам покрывать омег и женщин, навещая их в борделе, и пытаясь вспомнить то, что видел, находясь в рабстве, он терпеливо ждал, пока Селим-Беренгар неспешно снимет свои одежды.       Альфа был хорошо сложен. Высок, широкоплеч, мускулист. Его руки и живот покрывали бледные нити старых шрамов. Узкая талия переходила в такие же узкие бёдра, но зад при этом у него был упругим и поджарым.       Однако не это приковало взгляд Хейста. Член Беренгара был красивой формы, в меру толстый, но пальцами одной руки никак не обхватишь, с розовой крупной головкой. Яички не сильно большие, аккуратные, поджатые.       В Сариисине принято избавлять тело от лишней растительности, так что не удивительно, что тело старшего царевича несмотря на всю его мускулатуру, было лишено каких-либо волос.  — Можешь приступать, Хейст, — сев на край кровати, Беренгар чуть склонил голову на бок, выжидая.       Омега подошел ближе, опустился на колени, устроившись между раздвинутых ног. От мужчины пахло кедром, немного потом и мускусом.       Беренгар терпеливо ждал. Не торопил его. Отчего-то мысль, что эту ночь он проведёт с юным альфой, возбуждала, заставляла кровь прилить к члену.       Пальцами обхватив плоть царевича, Хейст сначала провёл языком по головке, ощущая солоновато-горьковатый привкус мочи. Это напомнило времена, когда его насиловали в пыточной Ивара.       К горлу подступила тошнота, но юноша постарался не думать об этом, не вспоминать прошлого. Сейчас это было лишним, лишь мешало. Языком водя по головке, лаская уздечку, обильно смачивая слюной, Хейст всё же взял в рот. Знал, что нельзя цеплять зубами, поэтому действовал осторожно.       Селим-Беренгар шумно выдохнул, положил руку ему на затылок, чуть надавив, вынуждая взять член глубже в рот. Пришлось задержать дыхание, чтобы не зайтись противным кашлем.       Впервые Хейст добровольно собирался лечь под мужчину, под альфу.       Головка члена упиралась в горло, раздражала гланды. Не открывая глаз, Хейст продолжал усердно работать ртом. То плотно смыкал губы, обхватывая плоть, то лишь едва касался. Время от времени приходилось брать целиком в рот, утыкаясь носом в лишенный волос пах.       Альфа иногда давил ему на затылок, направлял. Но судя по шумному дыханию, происходящее ему нравилось.       Всё же открыв глаза, посмотрев наверх, Хейст вздрогнул, встретившись с затуманенными желанием и удовольствием аквамариновыми очами Селима-Беренгара.       Именно в этот момент мужчина сильно надавил на его затылок, вынуждая вновь уткнуться носом в пах. В горло выстрелила вязкая горьковатая сперма. Помня прошлые опыты, когда семя шло носом, Хейст спешно принялся сглатывать. Глаза против воли увлажнились, но достаточно быстро высохли.       Когда рука перестала его удерживать, юноша смог отстраниться. Всё же не сдержался, зашелся кашлем.  — Неплохо, — выдохнул царевич, хватая его за горло и швыряя на кровать. Навис сверху, опираясь на руки по обе стороны от головы опешившего солсетурина. — Надеюсь, что в следующие разы у тебя будет получаться лучше. Ты же постараешься?       «Да он издевается! — впившись ногтями в шелковые простыни под собой, Хейст весь напрягся. — Сам же сказал, что не по альфам, а в итоге…»  — Расслабься, маленькая кровожадная Осень, — усмехнулся Селим-Беренгар, наслаждаясь его реакцией. — Я же тебя предупредил, что если мне понравится, то одним разом не ограничусь. Да и ты сам предложил мне себя. Или я в чем-то не прав?  — Я всё же надеялся, что это будет первым и последним разом, — жеманно улыбнувшись, процедил юноша. — Вы же сами говорили, что предпочитаете омег…  — Ну, ты всё же прав, и дырки у всех практически одинаковые. Одну твою дырку я уже опробовал. Посмотрим, так ли будет хороша вторая.       Вопреки ожиданиям Беренгара, мальчишка не покраснел от стыда, а лишь наградил его убийственным взглядом. Что очень сильно позабавило мужчину. «А это становится всё интересней и интересней».       Хейсту оставалось лишь порадоваться, что перед приходом к старшему царевичу он додумался выпить наркотический отвар, который позволял расслабиться и возбудиться. В борделях подобным отваром опаивали новичков, которые особенно сильно выказывали характер. Через некоторое время секс-рабы становились податливыми, покорными и сами с радостью насаживались на член клиента.       Альфа отстранился, терпеливо ожидая, какую позу выберет солсетурин.       Перевернувшись, Хейст прижался грудью к чуть жестковатой перине, высоко поднял зад, широко раздвинул бёдра. В такой позе и проникновение будет идти легче, да и не нужно будет смотреть в лицо мужчине.       Беренгар хмыкнул, прошелся оценивающим взглядом по покрытыми жуткими шрамами спине, талии и бёдрам. Не сдержался, сжал руками округлые упругие ягодицы, раздвигая их. Колечко мышц сфинктера то туго сжималось, то расслаблялось, раскрываясь. И одного взгляда Беренгару было достаточно, чтобы понять, что раб себя хорошо подготовил.  — Похвально, что ты позаботился об этом, — мужчина погладил большим пальцем колечко входа, вошел внутрь на одну фалангу. — Жаль, что не всякий омега беспокоится о чистоте своего зада.       Хейст воздержался от вопросов. Когда он ходил в бордель, то ему зачастую попадались и женщины и омеги, которые тщательно вычищали свои задницы. Так что было удивительно узнать, что не все следят за чистотой своих дыр. Шумно выдохнув, расслабившись, омега прикрыл глаза, привыкая к ощущениям. Палец Беренгара ритмично двигался внутри, дразнил, принося приятные ощущения.       «Видимо, наркотик начал действовать… Это хорошо».       Царевич с интересом наблюдал за реакцией раба. К первому пальцу добавил второй, принявшись ими двигать, растягивая зад, подготавливая его.       Член Беренгара продолжал стоять колом, изнывая от желания. Вены набухли, а на головке зрела крупная капля выступившей смазки.       Мысли, что сейчас он разделит постель с юным альфой, возбуждала, опьяняла не хуже, чем лучшее сариисинское вино.       Но что-то было не так…       Выступившая из зада Хейста смазка, которая позволила пальцам легче двигаться внутри, заставила Беренгара озадаченно склонить голову на бок.  — Ты в себя что-то влил, прежде чем прийти ко мне?  — Да, немного, — хрипло ответил юноша, комкая простыни и сам двигая бёдрами, насаживаясь на пальцы мужчины.       Наркотик хорошо подействовал. Голова шла кругом, тело казалось невероятно чувствительным, а внизу живота, там, где от гениталий Хейста остался лишь мелкий отросток в два сантиметра, пульсировало возбуждение.  — Настолько противна мысль оказаться под кем-то, что пришлось воспользоваться наркотиками? — хмыкнув, Беренгар отнял пальцы. Смочил головку собственной слюной, приставил её к сокращающемуся влажному входу. — Плохой раб. За это ты будешь наказан.       Пальцы впились в узкие бёдра, крепко удерживая, когда альфа принялся проникать в солсетурина. Тот завыл от боли, дёрнулся, пытаясь отстраниться, но ничего не вышло.       Хейста бросило в сильный в жар, дыхание перехватило. Он чувствовал, как член мужчины проникает в него, как заставляет мышцы ануса раскрыться, натянуться до предела. Горячо так, что на лбу и спине выступают испарины.       Больно. Но наркотик быстро нейтрализует боль, превращает в странное, тягучее наслаждение.       Войдя наполовину, Беренгар принялся двигаться. Внутри Хейста было узко, горячо и влажно. Если бы мужчина не знал, что мальчишка под ним принял наркотик, то решил бы, что трахает омегу. Очень странного омегу, не похожего на других, приятно пахнущего умирающей природой.       Толчки становятся сильнее. Комкая простыни, утыкаясь лицом в перину, Хейст и сам не заметил, как начал постанывать. В голове пусто, ни единой мысли. Оно и к лучшему. Лучше не думать о происходящем. Потом, после, оставшись наедине, Хейст будет питать отвращение и ненависть к самому себе. Но не сейчас.       Сейчас, как бы странно ни звучало, хочется подставлять свой зад, насаживаться на крепкий член взрослого альфы, и то стонать от удовольствия, то тихо выть от тупой боли, что временами накатывала, выстреливая в поясницу.       Беренгар усмехнулся, прижался грудью к спине раба, навалившись на него. Продолжал двигаться, входя до конца, прижимаясь бёдрами к округлому заду. Руки скользили по подрагивающему телу, оглаживали плоский живот, бока.       «Хорош», — про себя отметил мужчина. Носом провёл по плечу Хейста, жадно вдыхая приятный аромат пожухлой листвы и сырой земли.       Вздрогнув от приятного прикосновения, юноша окончательно растворился в ощущениях. Жарко, хорошо… Голова идёт кругом. Разбухшие от сильного трения края сфинктера пульсируют, то плотно сжимают член альфы, то расслабляются, позволяют свободно проникать внутрь.       Порыкивая от удовольствия, Беренгар просунул руку под Хейста, провёл по его груди, задевая чуть темноватые бусинки сосков. От этого раб задрожал, издал протяжный хриплый стон.       Довольный результатом, решив больше не сдерживаться, мужчина выпрямился. Крепко сжимая узкие бёдра новоявленного любовника, принялся яростно вбивать свой член в его зад.       Хейст вскрикнул, дёрнулся. Не сдерживая голоса, громко постанывая, сам стал двигать бёдрами, насаживаясь на член Беренгара. Боль смешалась с удовольствием, заставила нарастающий комок возбуждения внизу живота пульсировать.       В какой-то момент у юноши перехватило дыхание, он задохнулся от наслаждения. В висках бешено пульсировала кровь, а в горле пересохло.       Беренгар был на грани. Потребовалось совсем немного, чтобы он кончил внутрь раба, оросив его внутренности своей спермой. Но даже после этого Беренгар не остановился, не отстранился. Продолжил двигаться, заставляя Хейста под ним скулить, извиваться и сильнее прогибать спину от удовольствия.       Раздраженная слизистая обильно выделяла влагу, которая не только способствовала лёгкому проникновению, но и тонкими ручейками текла по внутренней стороне бёдер.       «Странный наркотик, — про себя заметил Беренгар, протянув руку, двумя пальцами провёл по щеке и подбородку Хейста, прежде чем засунул их в рот юноше. — Мальчишка стал таким влажным, как омега в течку…»       Обхватив пальцы губами, посасывая их, лаская языком, заглушая собственные стоны, Хейст активно двигал бёдрами. Страсть и возбуждение окончательно лишили его рассудка, заставляя подчиняться не то инстинктам омеги, каковым он является, не то это всё же было действие наркотика.       Сухой оргазм, какой зачастую испытывают женщины и некоторые евнухи-кастраты, вновь заставил задрожать, забиться под царевичем. Приятная судорога свела ноги в бёдрах, завязалась в тугой узел внизу живота, чтобы разлиться горячей волной по телу.       Беренгар отстранился. Рывком перевернул Хейста на спину.       Юноша тяжело дышал. Глаза, влажные, горящие, потемневшие от наркотика и страсти, превратились в два глубоких тёмно-кровавых озера. Волосы, влажные у корней от пота, багровым ореолом обрамляли красивое в страсти и желании лицо. От уголков чуть припухших губ тянулись прозрачные нити слюны.  — В следующий раз я хочу тебя попробовать без наркотиков, — хриплым от возбуждения голосом проговорил Беренгар. Подхватил ноги раба под коленями, широко их развёл в стороны, согнул мальчишку едва ли не пополам, вновь проникая в податливое тело.       Хейст протяжно застонал, крепко обнял мужчину за шею. Тяжесть чужого тела и кедровый аромат еще сильнее подстёгивали возбуждение. Если бы его не оскопили, не лишили члена и яичек, то Хейст давно бы залил себе весь живот собственной спермой. Настолько было хорошо!       Не сдержавшись, Беренгар впился в губы солсетурина глубоким поцелуем. Языком смело хозяйничал в приоткрытом рту Хейста, заигрывал с его языком, ласкал чуть острые белые зубы, дёсна и нёбо. Уверенно вбивал податливое тело в постель, не замечая, что от усердия и напора края ануса порвались и теперь кровоточили. Но сам Хейст не чувствовал этого, задыхаясь, растворяясь в наслаждении.       Мужчина с удовольствием глотал его громкие стоны. Иногда разрывал поцелуй, чтобы дать отдышаться. А потом вновь впился в распухшие покрасневшие губы, при этом не переставая вбивать в постель.       Выделяющая смазку задница Хейста издавала вульгарные громкие чавкающие звуки.       В какой-то момент возбуждение достигло наивысшей точки. Рыча, впившись зубами в подставленную рабом шею, смыкая зубы прямо на кадыке, Беренгар вогнал в узкий зад набухший узел.       Солсетурин громко вскрикнул, дёрнулся, поморщился от боли, и всё же кончил. Попытался оттолкнуть Беренгара, выбраться из-под него, но тот удерживал крепко. Сильнее сомкнул зубы, чуть придушил Хейста, заставляя всё же сдаться и успокоиться.       Замерев, стараясь дышать осторожно, юноша вполне себе с трезвой злобой посмотрел на хозяина, чем того позабавил.  — Чего ты так на меня смотришь, словно хочешь убить? — усмехнулся Беренгар, приподнимаясь над любовником на руках. Терпеливо ждал, пока узел спадёт. — Сам предложил своё тело…  — Я не… рассчитывал, что ты… с узлом… в меня… — говорить тяжело, дыхание всё еще не восстановилось после возбуждения, а от наркотика и многократных сухих оргазмов тело казалось тяжелым, неподъёмным, словно налитым свинцом.  — Я тоже, — признался мужчина. Чуть склонил голову на бок, вглядываясь в привлекательное лицо Хейста. — Но ты действительно оказался прав, и задница у всех одинаковая.       Наклонился, лизнул под аккуратным ухом, прикусил мочку.  — Но у некоторых альф она лучше, чем у большинства омег, — жарко выдохнул Беренгар, наслаждаясь недовольным фырканьем юноши.       Хейст шумно вздохнул, прикрыл глаза. Мышцы ануса сокращались, продолжая сжимать член Беренгара.       Узел наконец-то спал, позволяя царевичу, пусть и с неохотой, покинуть желанное тело. Устроился рядом, властно прижав мальчишку к себе.  — Останься пока, — велел он, прикрывая глаза от удовольствия. Беренгар чувствовал себя сытым, довольным.       Хейст не сопротивлялся. Утыкаясь носом в грудь мужчине, чувствуя, что действие наркотика идёт на спад, он постарался поскорее уснуть.

***

      Войдя в покои царя одновременно с мрачным Каганом, у которого под глазами залегли синяки, Беренгар остановился на полпути.       У постели Альтана стояла Айнур-Анне, нервно теребя что-то в руках. Заметив царевичей, опустила руки, сжав кулаки.  — Вы опоздали, — грудным голосом сказала женщина, в чьих серых глазах застыли слёзы. — Наш Повелитель, мой лев… Он отбыл в храм Алькхалида.  — Повелитель так и не назвал следующего правителя? — обеспокоенно вопросил Каган, чувствуя неладное.  — Трон займёт достойный, — только и ответила Айнур-Анне, расправив плечи и величественно пронеся себя мимо внуков, на которых даже не взглянула. Рабыни и евнухи спешно засеменили за ней, низко склонив головы в знак приветствия и почтения царевичей.       Беренгар бросил им вслед недоверчивый взгляд. Каган же тем временем подошел к постели отца, склонился и тут же отшатнулся.  — Алкхалид милосердный!  — Чего ты там причитаешь, как суеверная девка? — фыркнул старший царевич, приближаясь.  — Перстень… — младший потерянно посмотрел на него, побледнел лицом. — Его нет. Перстень пропал.  — Как — «пропал»? — не поверил ему Беренгар. Наклонился, бесцеремонно осмотрел обе руки Альтана. Все золотые кольца с изумрудами и сапфирами были на месте. Кроме рубинового перстня. — Проклятье! Кто-то его украл. Надо немедленно сообщить страже. Пусть весь дворец перевернут, но найдут вора.  — А украли ли его?  — Что ты хочешь этим сказать?  — Что, если Повелитель назвал наследника и отдал перстень ему?       Этот вопрос повис в воздухе, заставляя обоих альф напряженно соображать, как быть дальше.

***

      Во дворце спешно шла подготовка к захоронению безвременно почившего царя Альтана. Придворные лекари, которые должны были тщательно осмотреть тело правителя и вынести заключение о его смерти, не стали этого делать. Они лишь быстро взглянули на Альтана и сказали, что на всё воля Алкхалида.       Это было странным, но никто не стал с этим разбираться.       Куда больше всех заботила пропажа перстня.       Практически сразу Беренгар удалился к себе, чтобы отдать Хейсту первый приказ. А Каган поспешил к матери.       Жрецы, рахипы, читая молитвы, готовили тело царя Альтана к погребению. Отмывали, расчесывали жидкие тёмно-русые волосы, в которых уже имелось несколько седых прядей. Облачали его в одежды из белоснежной парчи, расшитой золотыми нитями в виде солнца и полумесяца, — символов перехода из мира живых в мир мёртвых. Тяжелые украшения из полированного золота, инкрустированные желтыми топазами, янтарём и алмазами ярко мерцали, говоря о величии и значимости их обладателя.       Его тело вынесут в закрытом гробу, изнутри отделанным бежевым атласом, пронесут через весь внутренний двор дворца Гурур, а потом погрузят в крытую повозку из черного дерева, кованную серебристым металлом с причудливой чеканкой, чтобы после похоронить в стенах храма Самави.

***

      Опустив голову, глядя себе под ноги, радуясь, что черный маленький тюрбан надвинутый практически на самые брови, полностью покрывает его голову, пряча волосы, Хейст с подносом в руках прошел следом за прочими молчаливыми евнухами-рабами в цветущий сад.       Там, устроившись под навесом из плотной пурпурной ткани, украшенной золотым рисунком переплетающихся между собой растений, в напряжении сидела царица. Рядом стоял царевич Каган, на котором не было лица. Они так сильно были увлечены обсуждением пропажи перстня, что не обращали внимания на рабов.       Хейст встал чуть поодаль, за навесом так, чтобы иметь возможность всё слышать, но при этом сами разговаривающие не могли его заметить. Лишь бы только здесь не оказалось главного раба младшего царевича, Адиля. Тот-то знает, что Хейст больше не принадлежит Кагану и его пребывание в саду вызовет много вопросов.       Хорошо, что юноша додумался сначала убедиться, что Адиль занят поисками перстня, поэтому до вечера будет переворачивать вверх дном весь дворец в компании с Великим Визирем. Остальные рабы Кагана меняются так часто, что не успевают друг друга запомнить.       Уже сейчас среди них не было ни одного ранее знакомого Хейсту лица, что позволило влиться в их ряды.  — Я всё равно не понимаю, как такое могло произойти? — нервно облизнув верхнюю губу, над которой появился пот, рыжеволосый альфа с трудом сдерживался, чтобы не начать метаться из стороны в сторону. — Стражники уверяли, что никого кроме матери Повелителя и её свиты в его покоях не было.  — Вот и подумай теперь, кто это сделал, — прошипела Эдже-Харика, по случаю траура по мужу облаченная в закрытое платье в пол из иссиня-черного бархата.       Беренгар отправил Хейста покрутиться какое-то время возле Кагана. Старший царевич подозревал, что младшему может быть что-то известно о пропаже перстня. А заодно не помешает узнать, что готовит всеобщий любимчик со своей коварной матерью.  — Думаешь, что это дело рук Айнур-Анне? — Каган с недоверием покосился на мать. Ответ был очевиден. — Но зачем оно ей? Кому она передаст перстень?  — Ты же сам сказал, что «достойному», — от напряжения Эдже-Харика мяла в руках пожелтевший пергамент, на котором были написаны стихи, когда-то сочинённые еще совсем молодым царём Альтаном.       Хейст слушал внимательно, пусть разговор и не был особо интересным.       С раннего утра у него першило во рту. После наркотика юношу мучила сильная жажда. Но куда больше его тревожила зудящая боль между ягодиц, которая давала о себе знать при каждом шаге.       Однако, этот дискомфорт уходил на второй план, стоило только вспомнить события минувшей ночи. И внутри закипал гнев. Ненависть и отвращение к себе. Пусть и под наркотиком, но он получал удовольствие, когда царевич Селим-Беренгар вбивал его в постель, словно последнюю шлюху.       Поморщившись, Хейст постарался не думать об этом. Нужно было сосредоточиться на более важном деле.       Именно в этот момент по дорожке, выложенной светлым гравием, прошла Айнур-Анне, как всегда одетая в наглухо закрытое тёмно-коричневое платье из тяжелого шелка. Голову её по обыкновению покрывала полупрозрачная вуаль, чуть светлее платья, ниспадая на спину с гордой осанкой до самой поясницы.       Мать почившего царя Альтана в сопровождении трёх верных рабынь и пары евнухов, уверенно прошла к навесу, сложив руки на плоском животе.  — В этом дворце подобного переполоха не было со времён последней фаворитки нашего Повелителя, — сказала Айнур-Анне, жеманно улыбнувшись. — Ты ведь помнишь те времена, Эдже? Помнишь, как ты изуродовала лицо той несчастной?  — Чем обязаны вашему визиту? — вмешался Каган, чувствуя, что если так не сделает, то женщины рискуют устроить скандал.  — Я лишь хочу увидеть, как на небе взойдёт новое солнце, которое освятит наш мир и займёт место на престоле Сариисина, — с гордостью ответила Айнур-Анне. — Кстати, сегодня утром скончалась одна из моих рабынь. Бедняжка так сильно проголодалась, что решила немного отведать сладостей. И умерла. Какая досада…       Эдже-Харика побледнела, испуганно посмотрела на сына, который лишь хмыкнул.  — Вы были последней, кто находился рядом с Повелителем перед его смертью, — напомнила царица. — И вы, наверняка, знаете, кто станет следующим царём. Не желаете ли поделиться с нами?  — Наверняка, Эдже, ты знаешь, что наш Повелитель хотел сделать своим наследником царевича Мустафу…  — Этот ублюдок не был признан царевичем! — возмущено вскричала Эдже-Харика, встав со своего места. — Нет даже доказательств того, что этот выродок был зачат от семени нашего Повелителя. Только слова той змеи Гуфран.  — Как и нет доказательств того, что твой Каган зачат от семени Альтана, — дерзко возразила Айнур.       Хейст тихо хмыкнул, стараясь дышать как можно тише, чтобы не пропустить ни единого слова.  — Да как ты смеешь?! — царица уже было подорвалась со своего места, но её удержал за плечи на месте молодой альфа. — Как ты смеешь сомневаться в моей верности? Я всегда была верна нашему Повелителю. Ни один мужчина, ни до Альтана, ни после него не касался меня. Будь осторожна, Айнур. Как бы я не вырвала твой поганый язык и не скормила его псам!  — Сложно поверить в твою верность, Эдже, когда рядом с тобой постоянно вертится Маджид-билге.  — Запомни, как только мой сын, Каган, взойдёт на престол, я заставлю тебя ответить за всё то зло, за все те гадости, что ты мне сделала. Я — царица! Я — Эдже-Харика, единственная законная жена царя Альтана. Мать его двоих сыновей. И не тебе меня свергать, Айнур. Не тебе.  — Матушка, — вмешался Каган, устав слушать бабьи крики. — Айнур-Метреси. Прошу вас, будьте хотя бы сегодня благоразумны. Наш Повелитель мёртв, вот-вот его тело пронесут через весь внутренний двор дворца. А вы расшумелись, словно две базарные бабы.       Сгорая от любопытства, Хейст подобрался чуть ближе. Заметил, как скривилось лицо Айнур-Анне. Наверняка, точно такая же гримаса отразилась и на лице царицы.  — Трон займёт лишь достойный, — сказала пожилая женщина. — Достойный…       Каган уже собирался было открыть рот, как на той же дороге, по которой пришла Айнур-Анне, появился молодой мужчина в сопровождении дюжины воинов-хаков. Тёмно-русые волосы жидкими прядями обрамляли узкое осунувшееся лицо с высокими острыми скулами, с тонкими обескровленными губами, и круглыми светлыми глазами. Он был облачен в богатые одежды из золотой парчи, украшенной алой вышивкой с изображением множества солнц.  — Онур? — удивился Каган.  — Сынок? — пораженно прошептала Эдже-Харика, сделав шаг навстречу мужчине в богатых одеждах. — Что ты здесь делаешь? Ты же должен быть в своей провинции…  — Госпожа, — Онур приветствовал победно ухмыляющуюся Айнур-Анне, расцеловав ей обе руки в знак почтения. Кивнул в сторону царицы, и Кагана. — Матушка. Брат. Я прибыл, чтобы исполнить последнюю волю нашего Повелителя.       Он поднял правую руку, демонстрируя перстень с крупным рубином, который кровожадно мерцал, отражая солнечный свет.