Равные Солнцу

Бекчи — должность Хранителя покоев при правителе. Анне — мать, титул хозяйки гарема, матери правителя. Кёле — рабыня, так и не попавшая на ложе господина, но перешедшая в услужение в качестве служанки к фаворитке или царице. Агасы — военачальник, генерал. Билге — должность советника при царе Сариисина, часто используется для общего обозначения сановников. Метреси — госпожа, титул фаворитки в гареме, даруется господином во время беременности или после рождения наследников. Рахип — жрец. Орталама — обращение к евнухам. Уста — «господин», вежливая форма обращения к знакомым и незнакомым мужчинам в Сариисине. Хак, хаки — воин, воины, стражи. Кафа — капитан стражи (городской, дворцовой). Бакир — медная монета в Сариисине Фида — серебряная монета в Сариисине Хазине — золотая монета в Сариисине ____________________________________________________________________________

Два первых! Только я и ты. Два первых! На пути мечты. Два первых! С ветром за одно. Два сердца! Бьются как одно. Театр Теней — Два Первых Сердце с темнотой Бьется… По следам легенд, Эхом гордых лет Над тобой взойдет Солнце… И зарей времен Вспыхнет горизонт, Обернется сон Былью… Корсика — Храброе сердце

      Спускаясь по ступеням в темницу, которая располагалась под дворцом, Хейст невольно поёжился. Вовсе не от холода, который властвовал здесь. Всё же был второй месяц осени. А оттого, что всего через мгновение ему вновь суждено оказаться в пыточной. Но отнюдь не в качестве допрашиваемого, а в роли свидетеля.       Беренгар шел чуть впереди, следуя за молчаливым Ормарром.  — Как вы и велели, Повелитель, его схватили и доставили в темницу, — ответил кафа дворцовой стражи. — Он был очень возмущен. Кричал на весь дворец: «Как вы смеете? Я слуга Повелителя».  — Скорее подлая двуличная тварь, решившая провернуть свои дела моими руками, — выплюнул Беренгар, не скрывая своей ярости. Он был очень зол, когда узнал, что в его отсутствие снова схватили Дервиша-билге и еще нескольких знатных господ, поместили в темницу якобы для какого-то разбирательства, а затем их всех отравили.       Ормарру знатно влетело за подобную оплошность. Беренгар орал так, что стены дворца дрожали. Грозился казнить всех причастных, всех недоглядевших. Всё же смерть Дервиша могла принести массу проблем, равно как и смерть одного из военачальников Золотого корпуса и судьи Калпа.       В еще большую ярость царь впал, когда узнал, что приказ отдал Савас. Передал ранее подписанные Повелителем бумаги о задержании и казни троих господ. Те самые, которые Гар собирался уничтожить, но отложил пока в нижний ящик стола.       Об этих указах знали лишь Савас, Хейст и Вернер. Последнему бы и в голову не пришло лазить в вещах господина, солсетурин был с Беренгаром в Дузе. Так что оставался только Савас, который слишком уж рьяно до отъезда возмущался, когда Повелитель пожелал поискать и другие доказательства причастности указанных в списке господ к заговору покойных царицы и Великого Визиря.       Следуя за альфами, Хейст с тоской подумал, что еще не скоро сможет смыть пыль с дороги в хаммаме. А так хотелось понежиться в большой ванне с горячей водой, расслабиться, наконец-то нормально поужинать и лечь на жесткую кровать, отоспаться.       Стоило войти в пыточную, как по спине омеги пробежал предательский холодок. Стало не по себе от вида начищенных до блеска инструментов; висевших под потолком цепей и разожженного огня в камине, над которым на решетке раскалялись щипцы и металлические прутья.       Но стоит признать, что камера пыток была чистой и не такой пугающей как та, в которой Хейсту пришлось побывать по вине отца. Полы и стены выложены из светло-серого камня, помещение освещалось за счет развешанных во всех углах масляных ламп.       Савас, обнаженный по пояс, висел у противоположной от двери стены, закованный в кандалы. Он поднял голову, демонстрируя разбитые в мясо нос и губы.  — Повелитель… — протянул альфа. — Я ни в чем…  — Заткнись, псина! — рявкнул разгневанный Беренгар, подлетев к нему. Схватив одной рукой за волосы, заставил запрокинуть голову, а второй сильно сжал горло, лишая воздуха. — Да кем ты себя возомнил, что позволил себе такую дерзость?  — Повелитель… я… — кряхтел тот, с опаской глядя на царя.  — И чем тебе не угодили те трое? Чем те билге провинились перед тобой, что ты имел наглость разделаться с ними? Да еще и выставить так, будто я это приказал!       Ормарр и Хейст переглянулись. Уже догадывались, что участь Саваса незавидна. Если повезёт, то его муки продлятся недолго.  — Я… — хрипел Савас, пытаясь хоть как-то оправдаться. — Я могу всё объяснить…  — Что ты мне объяснишь, паскуда ничтожная?! — всё больше злился Беренгар, со всей силы приложив его головой и телом о каменную стену. — Ты нашел доказательства их вины? Я лично отдавал какие-то указания? Что ты объяснишь?!       Царь так сильно сжал шею слуги, что тот побагровел лицом от удушья.  — Ты хоть немного подумал о последствиях, выродок?! — не переставал рычать Гар. Его глаза налились кровью, лицо исказила страшная гримаса. — Щипцы мне!       Приказ тот час был исполнен. От стены отделился один из заплечных дел мастеров, с ног до головы закутанный в черные одежды, с прикрытым до глаз лицом. Взял за деревянные ручки раскалённые щипцы, вложил их в руку разгневанного царя.  — Держите его рот раскрытым!       И этот приказ был немедленно исполнен. Мужчины в черных одеждах заставили Саваса широко раскрыть рот. В золотисто-медовых глазах плескались ужас и паника. Он пытался что-то сказать, но Беренгар лишил его такой возможности. Сначала стал вырывать зубы, впиваясь щипцами в дёсна, а затем ухватил за язык, который стал медленно вырывать.       Савас выл от боли, дёргался. Цепи, удерживавшие его за руки и ноги, громко звенели. Кровь наполняли его рот, стекала по подбородку, капала на обнаженную грудь.       Резкими рывками Беренгар всё же смог вырвать ему язык. Отшвырнул щипцы в сторону, отступил назад. Окинул задумчивым взглядом. Кажется, что выплеснув частичку гнева, царь теперь мог трезво оценивать ситуацию.  — Сделайте так, чтобы эта тварь умирала медленно и мучительно, — приказал он, повернувшись лицом к застывшим у дверей Ормарру и Хейсту.       Заплечных дел мастера лишь кивнули. Метнулись к столу, на котором были разложены инструменты для пыток. Решили начать с самого безобидного. Вырывания ногтей.  — Ормарр, а ты каждое утро будешь теперь спускаться сюда и докладывать мне о том, как выглядит и чувствует себя этот выблядок, — проходя мимо, строго приказал Беренгар.  — Будет исполнено, Повелитель, — ответил блондин, опустив взгляд. Он побледнел, боясь даже представить, как долго ему придётся лицезреть работу Сынов Смерти, обычно молчаливых палачей, о которых ходят самые разные россказни. Одна страшнее другой.       Хейст поспешил покинуть пыточную следом за Беренгаром. Только дрожь пальцев и напуганные глаза выдавали, как ему было не комфортно находиться в том помещении. Все те минуты, что он стоял, наблюдая, было стойкое ощущение, что сейчас Гар обернётся и на его месте появится Ивар, который безжалостно примется вновь терзать плоть омеги.       Хорошо, что ничего этого не произошло и так и осталось лишь плодом воображения. Но окончательно успокоиться Хейст смог лишь, когда они поднялись из темницы.  — Что теперь будем делать? — вопросил он, желая хоть немного отвлечься.  — Надеяться, что обойдётся без особых скандалов и восстаний, — Гар всё еще был мрачен и зол. Раздраженно передёрнул плечами. А когда он был не в духе, то попытаться вывести его на разговор — себе дороже. — А они будут. Остаётся надеяться, что удастся замять это дело. Ничего не остаётся, как сказать правду и принести публичное извинение перед воинами, жрецами, простым людом.  — Полагаю, будет разумным, если потом тело Саваса мы выставим на площади Меркези, — предложил Хейст, переводя взгляд со сжатых кулаков Повелителя на его мрачное напряженное лицо, на котором ходили желваки. — Пусть народ видит, что бывает с теми, кто смеет идти против твоей воли.  — Хорошая мысль, — одобрительно кивнул тот. Они стали подниматься по широкой мраморной лестнице на второй этаж восточного крыла. — Кстати, совсем забыл спросить. Тогда в поселении каннибалов. Я видел, что ты сделал с головой одного из убитых. Зачем это было?       Омега жеманно улыбнулся, сложив руки за спиной.  — Так у нас принято в Солсетуре. Это своего рода ритуал, который совершает каждый воин, побывавший впервые в битве. Любой новичок обязан окропить свои волосы и лицо кровью поверженного врага, дабы выказать уважение нашему кровожадному богу Дириду. Все убитые от наших мечей и рук люди — жертвы нашему богу. Они залог того, что после нашей смерти мы окажемся в Золотом чертоге, где вечно будем пировать, наслаждаться вечными битвами, одариваемые вниманием прекрасных дев и страстных омег. Остальные же воины совершают подобный ритуал лишь в том случае, если убивают кого-то значимого: прославленного воина, великого военачальника, человека из знатного рода.  — Интересные у вас традиции, — хмыкнул Беренгар. Как и все, он знал о солсетуринах немногое. Лишь то, что это жестокие и кровожадные воины, которые дорожат своей свободой. — Расскажешь мне еще о них?  — Если тебе так интересно, то с радостью, — сам не понимая почему, а юноша просиял. Ему было только в радость поделиться с кем-то знаниями о своём народе. Хотя, может дело было в другом? Возможность отвлечься, позабыть о статусе на время и просто поговорить с царём, как с равным себе.       Всё же этого отчасти не хватает, когда дворцовые этикеты и правила требуют от тебя соблюдения дистанции.       Слуги сновали по коридорам, низко опустив головы. Личная прислуга царя отличалась от остальной тёмно-бордовыми одеяниями из лёгкого дышащего материала, подпоясанным шелковым кушаком коричневого цвета с золотым орнаментом и кожаной короткой жилеткой без рукавов. И только Вернер на их фоне выделялся, облаченный в тёмно-изумрудный бархат.  — Повелитель, — бета сложил руки на животе, низко поклонился царю, — хаммам уже готов. Ужин подадут сразу же после вашего омовения.  — Очень хорошо, — войдя в свои покои, снимая кольчугу и запылённую верхнюю одежду, Беренгар не удостоил снующих слуг взглядом.  — Если вам будет угодно отдохнуть, то с вашего позволения я отдам указания Актану и он приготовит для вас наложника или наложницу, — выпрямившись, продолжил Вернер. Столкнулся взглядом с солсетурином и демонстративно поморщил нос.  — В этом нет необходимости, — отрицательно покачал головой Повелитель. Его губ коснулась тень улыбки, будто бы он что-то задумал. — Хейст, тебе тоже не помешало бы смыть с себя дорожную пыль.       Откровенное приглашение разделить омовение с правителем Сариисина, заставило слуг-альф в изумлении вскинуть головы, а Вернера снова скривиться.       Если в Эггрунде и королевствах Исдалура не было ничего плохого в том, чтобы мужчины вместе принимали ванну или посещали баню, то в Сариисине подобное вызывало пересуды. Особенно если это касалось правителя. В хаммаме с ним обязаны находиться стража на входе, рабы-евнухи и кто-то из гарема. Если же царь просит присоединиться к себе кого другого, то это либо знак сильного расположения, царская милость, которой все так ищут при дворе, либо же нечто носящее интимный характер. А учитывая то, что до восхождения на престол Беренгар слыл, как главный мужеложец, любитель мальчиков-омег, то неудивительно, что присутствующие больше склонялись именно ко второму варианту.       Для сариисинцев, которые много веков жили, не разделяя мужчин на альф, бет и омег, до сих пор не имеет слишком большое значение наличие матки у некоторых представителей мужского пола. Сам факт того, что Повелитель предпочитал больше мальчиков, нежели прелестных дев, заставлял думать, что если Беренгар увлекается омегами, то вполне мог бы попытаться затащить в свою постель альфу.       Как бы там ни было, а Хейст с радостью принял предложение Повелителя.       В хаммаме было жарко натоплено. Каменные скамьи и кушетки были тёплыми.       Хорошо, что правила пребывания в хаммаме не позволяли полностью обнажаться. Согласно священному Йезе «человек должен скрывать свою наготу и срам от собрата своего, дабы не смутить его, не оскорбить и не вызвать грешного желания». Это касалось только представителей одного пола. Если же в хаммаме находились мужчина и женщина, то они могли полностью обнажиться.       Однако Беренгар был не из тех, кто следовал правилам, поэтому едва переступив порог бани, тут же разоблачился и гордо демонстрируя своё добротное хозяйство, направился к обустроенному в полу небольшому круглому бассейну, который служил больше ванной.       Хейст же предпочел остаться в коротком хлопковом полотенце, обмотанном вокруг бёдер. Не хотел, чтобы снующие туда-сюда беты-евнухи вдруг прознали про его увечье. Ведь для всех Хейст — альфа, полноценный альфа. Так пусть же так и будет.       Проведённые полтора часа в хаммаме пролетели быстро.       И если Беренгар был бодр и в добром расположении духа, то вот его ручной солсетурин был угрюм. И дело отнюдь не в болезненной процедуре удаления с тела волос, которая в Сариисине считалась обязательной, а в другом. Неприятное ощущение стянутости кожи, которую слишком усердно скребли евнухи, заставляло морщиться и чесаться. Под своё полотенце Хейст так никому и не дал заглянуть. Сам удалил все лишние волоски в паху.       В царских покоях уже был накрыт стол. Никаких сладостей. Только хрустальный пузатый графин охлаждённого красного вина, салат из свежих овощей, с маслинами и мягким белым сыром, да вазочка с фруктами.       По обыкновению Беренгар не стал первым прикасаться к еде. Велел сначала попробовать всего понемногу одному из рабов, и лишь после налил себе и Хейсту вина. Жестом отпустил раба, но сразу же велел Вернеру присматривать за тем. Мало ли, яды разные бывают и кто знает, как скоро они себя проявят.       Оставшись наедине, омега потянулся за своей чашей и залпом осушил её. Только сейчас понял, как сильно хочется пить после хаммама.  — Так что с головой? — решил хоть как-то начать разговор Хейст. Поймав недоумевающий взгляд мужчины, пояснил. — С головой вожака каннибалов. Что ты с ней будешь делать?  — Велю поставить на мраморный столик в Зале Великого Совета, раз уж я там бываю чаще, чем в тронном зале, — после недолгого раздумья, ответил Беренгар, лениво поедая салат. — Мне доставляет особое удовольствие пугать наших достопочтенных билге. Порой они похожи на перепуганных кроликов, к которым в логово забрался волк.  — Но ведь далеко не все такие, — повёл плечами омега, наливая себе еще вина. От алкоголя по пустому желудку стремительно распространялось приятное тепло, которое быстро добиралось до головы, опьяняя.  — Не все, — согласился альфа, и ухватив юношу за волосы на затылке, притянул к себе, впился в его губы властным поцелуем. Хейст вздрогнул, сильно сжал в руке чашу, но не воспротивился внезапному порыву. Стал отвечать, позволяя языку Гара хозяйничать во рту.       Мужчина довольно рыкнул, повалил омегу на пол, наваливаясь на него всем весом.       Чаша выпала из руки солсетурина, разлив вино по дорогому ковру.       Дышать из-за сильного давления на грудь тяжело. Хейст упирается руками в плечи Беренгара, пытается отстранить его от себя, но тот недовольно фыркает. Перехватывает руки омеги за запястья, заводит их над головой, прижимая к полу.       Поцелуи глубокие, властные. Язык альфы старается глубже проникнуть в приоткрытый рот юноши.       Жарко. Приятно.       «Ты отвратителен, Хейст, — твердит гордость. — А еще строишь из себя альфу, когда ты течешь и жаждешь чужого члена, как обычный омега. Разве так тебя воспитывали?»       Стыдно, но Хейст ничего не может с собой поделать. Он хочет этого. Жаждет, чтобы Беренгар не останавливался.       И словно прочитав его мысли, альфа спешно отстраняется, стягивает с себя и любовника шелковые лёгкие штаны. Подкладывает под зад Хейста несколько подушек, чтобы было удобней и вновь наваливается сверху, устроившись между разведённых ног.  — Вот и зачем нужно было травить себя наркотиками, когда ты сам хочешь этого? — жарко выдохнул Беренгар в губы солсетурину. Накрыл их своими, целуя на этот раз не так грубо, но страстно.  — Откуда тебе знать, что я в этот раз их не принял? — ответил вопросом на вопрос Хейст, вцепившись в плечи царя.       Альфа отстранился. Прищурившись, схватил юношу за лицо и вгляделся в его глаза. Уголки губ нервно дёрнулись.  — Не принимал, — спустя мгновение вынес вердикт. — Взгляд адекватный, да и ведёшь себя сдержанно. Не елозишь задом, как последняя шлюха.       Оскалившись, Хейст тихо зашипел. Не любил он, когда его так называют.  — Что, неужели я тебя чем-то задел или оскорбил, что ты теперь скалишься? — издевался Беренгар, направив свой отвердевший член между ягодиц омеги. — Не нравится, когда называют вещи своими именами?  — Я не шлюха, — буркнул тот, стараясь расслабиться, чтобы без труда принять в себя царя.  — Нет, но ты станешь шлюхой, — усмехнулся мужчина, резко двинув бёдрами, входя наполовину, срывая с губ Хейста протяжный стон. — Моей шлюхой.       Омега хотел было возразить, но рваные движения позволяли лишь стонать. Обхватив Гара за плечи, он сжимал его коленями, стараясь двигаться то в такт, то навстречу.       Хейста бросало в жар. Холодок проходился по спине от поясницы до затылка, переходил в жар, опаляющий щеки, а затем стремительно спускался вниз, затягивался в пульсирующий узел возбуждения и желания внизу живота.       «Быстро же ты так стал реагировать на меня», — про себя отметил Беренгар, входя на всю длину. Членом он ощущал приятную рельефность и узость раскрывшегося «омежьего лона». Гару льстил сам факт того, что «альфа» под ним так легко возбуждался. И это подстёгивало, заставляло яростнее врываться в податливое тело, срывая с припухших от поцелуев губ бесстыдные стоны.       Меньше всего Беренгара волновало, что стоящие у дверей снаружи стражники могут их услышать.       Истекающая смазкой задница Хейста пошло чавкала, буквально засасывала член альфы в себя. Припухшие края сфинктера плотно обхватывали, пульсировали, сокращались. Гар не смог сдержать тихого стона удовольствия. Подхватил ноги солсетурина под коленями, широко развёл их в стороны, активно двигая бёдрами.       Дыхание перехватило. Омега забился под ним, руками зажал себе рот, стараясь заглушить рвущиеся наружу стоны удовольствия. Слишком хорошо. Настолько, что голова шла кругом.       Сжимая плечи царя, Хейст уткнулся носом ему в шею, жадно вдыхая кедровый аромат. Не удержался, провёл по ней языком, а затем впился губами, засасывая кожу.       Запоздало Беренгар дёрнулся, но было уже поздно. Его шею гордо украшало тёмное пятно засоса.  — Совсем с ума сошел?! — вскипел мужчина, отпустив колени любовника и сжав одной рукой ему горло, слегка придушив.       А Хейст самодовольно ухмылялся, мысленно празднуя маленькую победу.       В Солсетуре только альфы могли ставить засосы на омегах и женщинах. Считалось, что это своего рода метка принадлежности. Это негласное правило распространялось на землях Исдалура и Эгррунда.       И только что Хейст пометил Беренгара. Омега пометил альфу! До чего же смешно и неправильно.  — Да кем ты себя возомнил?! — продолжал злиться мужчина. Убрал руку, подался вперёд, впиваясь в шею солсетурина зубами.       Боль заставила Хейста тихо взвыть, невольно еще сильнее сжать член внутри себя. А Беренгар и не думал разжимать челюсти. Лишь спустя несколько секунд, когда омега под ним активно задёргался, отстранился.       Место укуса пульсировало, болело, мгновенно превращаясь в смачный синяк сине-пурпурного цвета.  — Теперь мы в расчете, — упавшим до шепота голосом проговорил Беренгар, глядя в глаза любовнику. — Но попытаешься сделать нечто подобное еще раз, и я зашью тебе рот. Понял?  — Понял, — буркнул Хейст, морщась. Из-за боли теперь было сложно вновь сосредоточиться на ощущениях, попытаться получить удовольствие. Но альфу это меньше всего волновало.       Беренгар продолжал двигаться, доводя себя до разрядки. Из-за выходки Хейста в нём проснулся эгоизм, который запрещал думать об удовольствии любовника.       Через несколько минут активного траха, царь приглушенно рыкнул, кончая.       Хейст только-только начал вновь испытывать желание, уже собирался обнять Гара за шею, начать двигать бёдрами, насаживаясь, но мужчина отстранился. Оправив на себе лёгкую серо-голубую рубашку, потянулся за штанами.  — Гар...? — приподнявшись на локтях, омега удивлённо смотрел на него.  — Приведи себя в порядок и возвращайся к своим обязанностям, Хранитель покоев, — холодным тоном велел Беренгар, не удостоив его даже взглядом.  — Но ведь… — сдвинув бёдра, страдая от неудовлетворения, Хейст потянулся к нему рукой. Попытался схватить за подол рубахи, но Повелитель отступил в сторону.       С пренебрежением посмотрел сверху вниз.  — Я что-то не ясно сказал?       Отняв руку, сжав её в кулак, омега буравил Беренгара взглядом исподлобья.  — Нет, Повелитель. Я всё понял.       С неохотой, про себя проклиная царя и его обиду, Хейст оделся и удалился.       Он не мог видеть, как ухмыльнулся Беренгар. Как бы солсетурин ему ни нравился, но положение и гордыня не позволяли закрывать глаза на подобные выходки. Хейст должен понять, где его место. Да, он еще слишком молод, импульсивен, но чем раньше он научится сначала думать, а потом что-то делать, тем лучше.       И всё же Гара сильно позабавило, как обиделся мальчишка. Подобной реакции он не наблюдал со времён своей юности, когда сам был еще неопытным юнцом, альфой, только-только вступившим в период полового созревания.

***

      Буквально влетев в свои покои, заперев дверь изнутри, Хейст быстрым шагом прошел в спальню, — покои Хранителя разделили вознесённой стеной на две комнаты, так что теперь смежная дверь соединяла две спальни: царя и Бекчи.       Лишь оказавшись там, позволил себе в ярости ударить кулаком о стену, покрытую тёмно-серыми изразцами, поцарапав о них руку.       «И чего я так бешусь? — шумно выдохнув, прикрыв глаза, пытаясь успокоиться, омега мрачно посмотрел на кровать. — Подумаешь, не дали кончить. Альфы не должны получать удовольствия от секса в задницу. Это не правильно!»       В паху всё еще пульсировало возбуждение. И с этим что-то надо было делать.       Недолго думая, скинув одежды, Хейст устроился поудобней на тахте. Уткнулся лицом в подушки, встав на колени. Смочив пальцы слюной, принялся ласкать свой обрубок, закусывая губы, чтобы не застонать.       Если бы его не кастрировали, не лишили самого дорогого, то он бы никогда не опустился до того, чтобы быть под кем-то добровольно.       Сменив позу, устроившись на боку и просунув руку между ног, Хейст коснулся пульсирующего колечка набухшего сфинктера. Влажного и липкого от смазки и чужой спермы. Облизав пересохшие губы, вставил в себя два пальца, принявшись ими двигать внутри.       Приятно, но не настолько, как от члена Беренгара. Нет этого приятного распирающего ощущения, когда тебя заполняют, заставляя стенки «омежьего лона» и края сфинктера сильно раскрываться.       Прикусив зубами подушку, заглушая тихие стоны, Хейст продолжал себя трахать пальцами. К двум пальцам добавил еще один, отчего стало приятнее. Смазка обильнее выделялась, из-за чего спальню стали наполнять хлюпающие звуки. Сжавшись в калачик, задрожав, Хейст протяжно простонал, кончая на сухую. В висках пульсировала кровь, по телу разлилась приятная усталость.       Вытащив пальцы из себя, шумно дыша, омега запоздало подсчитал, что до приёма новой порции пустовика оставалось еще несколько дней. За этим он всегда старался тщательно следить, тем более теперь, когда стал любовником Беренгара. Не хотелось Хейсту заиметь последствия в виде нежелательной беременности. Хотя все и утверждали, что пустовик — сильное противозачаточное, которое впоследствии позволяет стать бесплодным, рисковать лишний раз не хотелось.

***

      Запах гниющей плоти распространялся по всей площади Меркези, заставляя прохожих прикрывать носы и рты надушенными платками или просто тканью.       Несмотря на то, что погода была пасмурная, моросил дождь со снегом, выставленный на площади изувеченный труп Саваса источал зловоние, вызывал ужас.       Поморщившись, Озджан посильнее надвинул на лицо капюшон. Его нисколько не мучила совесть, ведь это именно по его вине Саваса постигла такая участь. Именно по его вине народ едва не взбунтовался и воины из Золотого корпуса выражали недовольство.       Беренгару удалось успокоить подданных, с неохотой признав, что по его недосмотру казнили троих уважаемых мужчин, и обещав наказать виновного по всей строгости закона, а потом выставить тело на всеобщее обозрение. Чтобы все знали, что нынешний царь не бросает своих слов на ветер.       Воины поверили, практически сразу успокоились. За судью никто кроме членов его семьи не хватился. Пришлось им выплатить компенсацию в размере шести тысяч золотых хазине. А вот жрец-рахипы, нищие и малоимущие, которые существовали за счет пожертвований и доброты Дервиша-билге, не собирались так легко закрывать глаза на убийство своего благодетеля. И достаточно долгое время собирались под стенами дворца Гурура, требуя справедливости.       Озджану было забавно наблюдать за всем этим, как и за злобой царя.       Вот только вид Саваса заставлял морщиться.       Каждый день на протяжении пятнадцати суток Ормарр-кафа по утрам спускался в темницу, а потом бледный спешил в царские покои и докладывал Повелителю о проделанной работе Сынов Смерти и состоянии Саваса.       Тело несчастного было насажено на железный кол. У него не было рук по локти и ног по самое основание. Срезан скальп, содрана кожа, так что были оголены мышцы и плоть. Кое-где были сломаны рёбра. Рот широко раскрыт. Глазницы пусты — глаза выклевали вороны, которых приходилось отгонять дежурившей у трупа страже.       Поморщившись, Озджан развернулся и пошел прочь, к карете, которая его ждала за поворотом. Да, он поступил подло, подставив Саваса, но так было нужно. Лишние свидетели, слишком много знающие, не должны долго жить.       По сути Савас не был ни в чем виноват. Он лишь передал послание в закрытом золотом футляре воинам из личной стражи царя, которыми командовал солсетурский выскочка Хейст. Благо их кафы не было во дворце, а стражники и не думали сомневаться в том, что это был приказ Повелителя. Откуда же Савасу было знать, что в футляре находится тот самый злосчастный список с именами и записка с коротким приказом об убийстве нескольких лиц, чьи имена отмечены крестом.       Но он сам виноват. Слишком доверял Озджану, не додумался даже заглянуть в футляр. Да и перед походом посмел выказать Беренгару недовольство принятым решением о более тщательном обыске подозреваемых.       Слуга-бета отворил резную дверцу кареты, помог Главному казначею и наместнику Йиртыдже забраться внутрь. Удобно устроившись на мягких сидениях, покрытых светлой шагреневой кожей, Озджан скинул с головы капюшон. В носу всё еще стоял отвратный запах разложения, так что альфа всё же поднёс к лицу ситцевый платочек, щедро смоченный маслами эвкалипта и мяты.       Карета тронулась.       Хмуря брови, Озджан предался мечтам, где он когда-нибудь займёт трон, вернув своему древнему роду Маарифов былую власть и могущество.

***

      Шел второй месяц зимы, и всего как седмицу назад ударили морозы и выпало приличное количество снега. Из-за этого Хейсту не сиделось во дворце. Постоянно хотелось выйти на улицу, прогуляться по заснеженному саду, который стал прекрасен в своей смерти.       Не успевшие окончательно пожелтеть и лишиться цветков растения были покрыты белоснежным покрывалом. В воздухе больше не было терпких приторных ароматов, а пахло свежестью и морозами.       Особого холода не было, так что Хейст ограничивался лишь подбитым мехом плащом наброшенным поверх бархатного черного кафтана, сидящего по фигуре. Снежинки кружились в воздухе, оседали на багровых волосах.       Задрав голову, улыбнувшись, омега посмотрел в свинцовое небо. Практически такое же, какое было в Солсетуре.       Порыв ветра ударил в лицо, морозными иголочками коснулся незащищенной кожи, растрепал волосы.  — Не боишься простыть? — неожиданный вопрос заставил Хейста схватиться за Змея и обернуться.       Клинок он так и не обнажил, но рукоять крепко сжал. Угрюмо посмотрел на царя, одетого отнюдь не в царские одежды из дорогой ткани, а в шерсть и кожу. Словно бы тот был обычным человеком, охотником.  — Здешний холод совершенно безобиден, — ответил омега, рассматривая своего Повелителя.  — Но это не повод рисковать здоровьем, — подойдя вплотную, Гар оправил высокий ворот из лисьего меха плаща солсетурина, надел ему на голову капюшон. Наклонился, запечатлев тёплый поцелуй на лбу юноши. — Мой меч должен быть в полном здравии, чтобы и дальше верно служить мне.       От этого жеста стало не по себе. По спине пробежали мурашки, а внутри поселилась тревога. Не хватало, чтобы их кто-то увидел. Такое поведение не достойно альф. Если только один из них не омега или «извращенец».  — Даже одной ногой на погребальном костре, я всё равно буду продолжать служить вам, Повелитель, — ответил Хейст, чуть склонив голову.  — Ну всё, довольно формальностей, — хлопнул его по плечу мужчина, и приобняв, повёл прочь из сада. — Сегодня хорошая погода, а мне уже осточертело сидеть в этом душном дворце. Не желаешь ли составить мне компанию? Прогуляемся верхом.  — А мы можем? Выйти за пределы Гурура? — глаза омеги тут же загорелись. — Я сообщу страже, чтобы они немедленно собирались в путь.  — Но-но, никакой стражи. Мы поедем одни. Ты да я. Больше никого. Или ты считаешь себя недостаточно способным, чтобы защитить своего Повелителя?  — Манипулятор, — буркнул Хейст, но так и не смог подавить радостную улыбку. Ему льстило, что Беренгар относится к нему с таким доверием. Но и цена у всего этого была соответствующая.  — Уж какой есть, — пожал плечами царь.       Было решено покинуть дворец через северные ворота, которые обычно всегда были закрыты. Конюхи по приказу Повелителя подготовили двух меринов: огромного вороного с мощными мохнатыми копытами эггрундской породы и более изящного серого рысака благородной породы, выводимой лучшими сариисинскими коневодами.       Лошади нетерпеливо танцевали на месте, желая поскорее пуститься в путь. И всадники не заставили их ждать.       Беренгар вёл на северо-восток, направляя своего вороного мерина к границам провинции Кузет Синир, которая соседствовала с южными границами Эггрунда. Хейст не отставал, наслаждаясь свободой и возможностью хоть немного отдохнуть от душного дворца с его интригами.       Кузет Синир был богат хвойными лесами, в которых водилось много дичи. Городов как таковых не было, сплошь одни только деревни, да небольшие общины, в частности религиозные. Так же этот край был богат озёрами и реками.       Приподнявшись на стременах, выпрямившись, Хейст позволил холодному ветру хлестать себя по лицу. Приходилось щурить глаза, спасаясь от летевших навстречу снежинок. — Держись в седле! — отец подгонял своего гнедого жеребца, держал руку вытянутой, чтобы в случае необходимости перехватить поводья у резвой рыжей кобылки.  — У меня уже бёдра болят, — пожаловался шестилетний Хейст, пытаясь удержаться в седле недавно подаренной родителем лошади. До этого он ездил верхом лишь на мохнатых пони, которые были ласковыми и податливыми.  — Перестань жаловаться, — строго велел Рагнар, всё же ухватившись за поводья и вынуждая лошадей остановиться.       Мальчик поджал губы, состроил обиженную гримасу. У него действительно болели бёдра, которыми он слишком сильно сжимал бока рыжей кобылки. Поясница затекла и неприятно ныла.  — Воины должны быть выносливыми, — наставлял взрослый альфа. Спешившись, он помог сыну слезть. Поставил его на покрытую недавно выпавшим снегом землю. И тут же прижал к себе, поцеловал в макушку. — Мой мальчик, когда-нибудь тебе пригодится всё то, чему я тебя обучаю. Ты станешь воином. Таким же смелым и великим, как и все альфы из рода Миркюров.  — Прям как ты? — прижимаясь к отцу, мальчик едва мог стоять на трясущихся ногах. Колени подгибались.  — Кто знает, может даже лучше, — тепло улыбнувшись, Рагнар поднял его за подмышки, усадил в седло своего коня, позволяя сидеть со свесившимися на одну сторону ногами. — Держись за луку, чтобы не упасть. Мы возвращаемся домой. Не хватало еще, чтобы ты простыл.  — Не простыну! Я сильный, — уверенно заявил Хейст, а у самого был заложен нос и его знобило, хотя погода была относительно тёплой для конца осени.  — Конечно сильный, мой маленький воин.       Горькая улыбка коснулась губ омеги. Можно и дальше винить отца за всё то, что им с Лъёлсом пришлось пережить, но Рагнар не был плохим человеком. Хейст любил отца, до сих пор с теплотой и болью в душе вспоминал те счастливые дни, которых было в достатке. Но тут же всё это перекрывали воспоминания о пережитом в пыточной, о смерти младшего брата.       Натянув поводья, вынуждая рысака замедлить шаг, омега огляделся.       Всего полчаса назад они вошли в сосновый лес. Беренгар ехал впереди, вскинув лук и стрелы. Он явно рассчитывал на удачную охоту.  — Предлагаю оставить лошадей здесь, а мы двинемся дальше, — нарушил царившее до этого молчание альфа. Повернулся, смерил Хейста пристальным взглядом. — Что-то не так? Ты побледнел.  — Всё в порядке, — соврал тот, передёрнув плечами. — Не боишься, что лошадей могут украсть?  — Не украдут, — уверенно ответил Гар, спешившись и привязывая своего мерина к стволу сосны. — Я здесь не впервой. Единственное, чего стоит опасаться, так это волков. Они здесь водятся и совершенно не боятся людей. Но охотятся по одиночке.  — Так часто здесь бываешь, что столько всего знаешь? — последовав его примеру, Хейст порадовался, что не решился оставить Змея во дворце. Если они всё же столкнутся с волками, то меч пригодится.  — Раньше бывал здесь, — альфа двинулся вперёд. — Пока был лишь царевичем, то часто мог выезжать за пределы дворца. Альтану было плевать, где я и чем занимаюсь. Даже если бы умер внезапно, то он бы лишь порадовался. Сам ведь знаешь, что от меня хотели избавиться.  — Тяжело быть царевичем. Я бы сказал, что вообще тяжело жить при дворе. Кругом интриги, враги. Все только и ждут, когда ты оступишься, упадёшь ниже, чем возможно.  — Неужели у тебя появились враги, Хейст? — усмехнулся альфа. Приметил на ветке сосны серую белку. Вскинув лук, прицелился и выпустил стрелу. Та со свистом разрезала воздух, настигла цель. Белка упала в снег.  — Не всем в радость, что должности кафы и Хранителя занимает иноземный мальчишка, а не кто-то из них или их отпрысков.  — Но ты же не думал, что всё будет легко и просто? Пусть и дальше эти глупцы бурчат и завидуют. А ты не смей никогда даже повода давать, чтобы я усомнился в тебе.       Они двинулись дальше. Беренгар лениво отстреливал белок, перепелов и куропаток. Не всегда попадал, но об этом особо не переживал. Охота не была основной причиной их поездки. Просто царю хотелось немного отдохнуть от придворных, подышать свежим воздухом, да побыть наедине с юным омегой.       Хейст нравился ему. Да и было интересно наблюдать, как обычно серьёзный и сосредоточенный в стенах дворца мальчишка меняется, становясь более расслабленным и живым.       Гару нравилось видеть, как глаза цвета бычьей крови горят не только от жажды крови, но и от радости и восторга. Нравилось видеть, как обычно плотно сомкнутые в тонкую линию губы растягиваются в лёгкой улыбке.       Альфа и омега уходили вглубь леса, обсуждая порой слишком незначительные вещи вроде охоты, оружия и быта Солсетура.       Приглушенный рёв за спиной заставил их остановиться и обернуться.       Хейст медленно положил руку на меч, собираясь его обнажить.  — Ты говорил о волках, — прошипел он, бросив на Беренгара обвиняющий взгляд.  — Раньше мне только волки встречались, — прошипел в ответ тот, вставив стрелу в тетиву.       Огромный бурый медведь стоял всего в тридцати метрах от них. Если попытаются бежать, то одного из них зверь немедленно настигнет. Животное явно было голодным и враждебно настроенным, иначе и не объяснишь капающую с его рта слюну и налитые кровью горящие глаза.  — По моему сигналу бежим в разные стороны, — прошептал Гар, целясь медведю в морду. — Я постараюсь отвлечь его на себя.  — С ума сошел? — как на безумца посмотрел на него Хейст.       Стрела была выпущена, и в этот же момент медведь сорвался с места. Взвыв от боли, мотая головой с торчащей из неё стрелой, лапой сломав древко, он ринулся в сторону людей.  — Бежим! — буквально схватив Хейста за шкирку, Беренгар поволок его за собой.       Они бежали со всех ног. Альфа время от времени выпускал стрелы, стараясь попасть в разъярённого зверя, стремительно приближающегося.       Пришлось разделиться. Гар собирался увести медведя за собой, но тот как назло помчался за Хейстом.       Сердце бешено колотилось в груди, едва ли не уходило в пятки. В некоторых местах снег был скользким, так что пару раз омега едва не навернулся. В памяти, как назло, так не вовремя, всплыл тот страшный сон, когда волкоподобный медведь Дирид набросился на него, изнасиловал, заделав пузо.       И сейчас Хейсту казалось, что кошмар может претворится в жизнь. От этого было страшно, тошно.       Где-то недалеко был слышен голос Беренгара, но слов не разобрать.       Лес заканчивался, начиналась открытая поляна.       Прибавив скорости, выхватив Змея из ножен, Хейст коротко вскрикнул, когда его ноги, ступив на поляну, поехали вперёд, словно по льду. Он проехал с пару десятков метров, упав на зад.       Под ним что-то опасно захрустело.       Медведь не желал останавливаться. Рыча, приближался.       Вскочив на ноги, встав в боевую стойку, Хейст выставил перед собой меч.  — Хейст! — оклик Гара заставил вздрогнуть.       В спину медведю угодила стрела, но тот даже не подумал останавливаться. Одним большим прыжком он набросился на омегу, широко раскрыв пасть и рыча.       Закричав, омега сделал рывок вперёд, вскинув Змея, вонзая его в грудь животному.       Под ногами раздался оглушительный треск. Медведь навалился всем весом, пробил лёд, опрокидывая Хейста в ледяную воду.  — Хейст! — отбросив в сторону колчан со стрелами, лук, плащ и пояс с ножнами, Беренгар остановился лишь у края берега озера, до этого скрытого подо льдом и слоем снега. — Проклятье!       Оскалившись, он скинул дублет и сапоги, и решительно вошел в воду.       Медведь размахивал лапами, раскрывал пасть, пытаясь рычать, но только захлёбывался. Вынув из его тела меч, Хейст засунул его в ножны и попытался выбраться из воды. Он старательно грёб руками и ногами, пытаясь не захлебнуться. В лёгких практически не было воздуха.       Страх и паника лишали сил, тянули ко дну.       Тщетно Хейст пытался всплыть на поверхность, а воздуха в лёгких уже не было.       Боковым зрением он заметил что-то тёмное, приближающееся к нему. Попытался вытащить из ножен Змея, чтобы отбиться от медведя, если это он, но ничего не вышло. Меч застрял, а перед глазами начало внезапно темнеть.       В рот и нос стремительно полилась вода, обжигая глотку и лёгкие.

***

      Старательно задерживая дыхание, ныряя, Хейст ухватил мальчика за руку. Потянул на себя, усердно работая ногами. С трудом, но удалось всплыть. Удобней перехватив брата, стараясь удерживать его голову над водой, Хейст доплыл до берега и лишь после, когда они оказались на суше, позволил себе упасть на четвереньки и закашляться.  — Дурак! — не то от холода, не то от страха и злости, но его била дрожь, а из глаз текли слёзы. — Кто тебя вообще просил за мной идти?       Но Лъёлс не ответил. Лежал на боку, не подавая признаков жизни.  — Только не вздумай умирать, — шипел старший брат, склонившись над шестилетним альфой. Перевернул его на спину и принялся делать искусственное дыхание. — Сам тебя убью, идиота безмозглого!       Наконец-то Лъёлс выплюнул воду, зашелся кашлем, перевернувшись на бок.  — Дурак! — схватил его за плечи Хейст, вынудил сесть и встряхнул так, что у мальчика зубы клацнули. — Зачем ты потащился за мной? Тебе же было сказано оставаться дома!       Страх за брата заставлял испытывать злость. В памяти еще были свежи воспоминания о кончине матери. Почти как два года прошло с тех пор, но Хейст до сих пор жил в страхе потерять младшего брата.  — Я… — шмыгнул носом маленький альфа, вжав голову в плечи. Его трясло от холода. Всё же было далеко не лето, а первый месяц зимы. — Я хотел с тобой…  — Дурак! — выплюнул омега, отвесив брату подзатыльник. Отпустил его, сел рядом, шумно вздохнул. Запустив себе в волосы пятерню, сжал их на затылке, пытаясь успокоить бушующие эмоции.       Отец всего как седмицу назад уехал по какому-то важному поручению короля Вильгейма, а сыновей оставил на попечение целому штату слуг и нянек в лице полноватых омег и строгих бет. Да только генеральские дети на месте ровно сидеть не умели, и постоянно доставляли хлопот.       В отсутствие Рагнара, Хейст либо ездил верхом, уходя за пределы поместья, щедро подаренного королём в благодарность за участие в войне в тот роковой голодный год, либо же выбирался на охоту. Сегодня мальчику, практически юноше, приспичило просто прогуляться по лесу, побыть одному, а там можно было бы заглянуть в ближайшую деревню в гости к знакомому омеге Хрейнту, который за сладости позволит себя полапать.       Лъёлс не хотел оставаться один в поместье. Пытался уговорить старшего брата взять его с собой, но не смог. И пошел хвостиком тайком. Да только потерял Хейста из виду и стал звать его, крича на весь лес в панике. Споткнувшись о выступающий из земли корень дерева, Лъёлся упал с высокого склона прямо на покрытую льдом реку.       Лёд стремительно стал трескаться и мальчик провалился в ледяную воду. Цепляясь за льдины, едва ли не сдирая ногти, маленький альфа кричал и звал на помощь, тщетно пытаясь спастись.       Хорошо, что Хейст был недалеко и услышав его крики, тут же ринулся его спасать.  — Отец зол будет, — шмыгнул носом Лъёлс, сильно дрожа от холода.  — Еще как будет, если узнает, что ты чуть не утонул, дубина! — огрызнулся омега, вставая. Мокрая одежда неприятно липла к телу, на морозе быстро задубевала, покрываясь инеем и коркой льда. — Сам лично пройдётся ремнём по твоей заднице.  — Нет, не из-за этого… — помотал тот головой, обхватив себя руками. — Я потерял свой кинжал. Он утонул. Отец будет ругаться, если узнает.  — Главное, что ты жив, а кинжал… Я подарю тебе новый. Лучше, чем тот, который был до этого.       Помогая брату встать на ноги, Хейст позволил ему забраться к себе на спину, придерживая руками под зад. На дрожащих ногах пошел в сторону поместья.  — Прости меня, брат, — пробормотал Лъёлс, крепко обнимая старшего за шею. — Мне холодно.  — Терпи, скоро придём домой и отогреешься. И зачем ты покинул дом?  — Хотел с тобой погулять, — из носа альфы текло, и он постоянно утирался о рукав промокшей насквозь рубахи. Кожаную куртку, подбитую соболиным мехом, пришлось снять, потому что она тянула мальчика на дно.  — Вот и погулял, — фыркнул Хейст. Как бы он не злился на мальчика, но был рад, что тот жив. И хотелось бы верить, что после случившегося страдающий слабым здоровьем Лъёлс не заболеет слишком сильно.       До поместья они добрались лишь через несколько часов.       Их заметил старый конюх-бета, который и поднял шум, созывая всех домашних. Полноватые и худосочные омеги с заплетёнными в две косы алыми волосами, тут же метнулись к хозяйским сыновьям, громко причитая. Лъёлса едва ли не в шесть рук увели в дом, где принялись первым делом освобождать от промокшей заледеневшей одежды, а потом усадили его в бадью с горячей водой.       В тот день в поместье были жарко натоплены печи, что дышать было фактически нечем. Все слуги носились с маленьким альфой, даже лекаря позвали.       Хейстом же никто не занялся. Ему пришлось самому позаботиться о себе. Благо, что слуги всё же додумались нагреть побольше воды, так что Хейст смог помыться и немного отогреться.       Слуги спешно приготовили суп с жирным куриным бульоном, подали хозяйским детям. Лъёлс ел с неохотой, продолжая шмыгать носом. Хейсту пришлось кормить его с ложечки.  — Ешь лучше. Тебе нужны силы. Не приведи боги еще заболеешь.  — А ты? — мальчик склонил голову на бок, вперился в старшего брата большими светло-карими глазами с красными вкраплениями у зрачков. — Ты тоже промок, тоже можешь заболеть.  — Тогда нам нужно обоим лучше питаться и греться, — пришел к примирению Хейст, покрошив в бульон пышную лепёшку. Продолжил кормить Лъёлса, не забывая и о себе.

***

 — А мне казалось, что грозные воины из Солсетура, наводящие ужас на всех и вся, более крепки здоровьем, — хмыкнул Ормарр, следя за тем, как придворный лекарь кладёт на лоб Хранителя покоев мокрый компресс. — Подумаешь, искупался в холодной воде.  — Повелитель сказал, что они долго добирались до дворца, — напомнил Вернер, сложив руки перед собой на уровне живота.  — Какого черта вообще нужно было куда-то ехать? — продолжал бурчать кафа дворцовой стражи, скрестив руки на груди. — Ох уж эти причуды правителей…       Вернер шикнул на него, ударил локтем в бок. На возмущенный взгляд Ормарра кивнул на лекаря и его помощников, которые уже развесили уши.  — Чего вы так долго копаетесь? — повысил голос старший над царскими слугами.  — Мы уже закончили, — ответил лекарь. Спешно убрав все свои глиняные мисочки, мешочки с травами и порошками в деревянный ларчик, он передал его своим помощникам и поспешил к выходу.  — И чего Повелитель носится с этим выскочкой? — буркнул Ормарр.       Да уж, было действительно любопытно наблюдать, как вернувшийся с прогулки лишь под вечер весь промокший до нитки, царь нёс на руках своего Хранителя. Вот уж точно будет, что обсудить придворным интриганам.  — Как ты успел заметить, достопочтенный Ормарр-кафа, выскочка очень важен для нашего Повелителя, — тихо ответил Вернер, потупив взор. На щеках вспыхнул предательский румянец.  — Что ты имеешь в виду? — альфа пристально посмотрел на него.  — Ничего.  — Вернер, не ври мне. Ты ведь что-то знаешь?  — Ничего я не знаю, — раздраженно всплеснул руками бета, двинувшись к дверям. — Перестань меня допытывать, словно я способен заглянуть в голову нашего Повелителя.       Он был единственным, кто знал маленькую тайну, что связывала царя Беренгара и его ручного солсетурина. А именно, что те были любовниками.       Выходя в коридор, они наткнулись на Повелителя, который успел отогреться и переодеться в подобающие его статусу одежды из тёмно-пурпурной парчи, расшитой золотой вышивкой.  — Повелитель, — тут же склонились Ормарр и Вернер.  — Лекарь всё сделал? — Гар даже не взглянул на них, заходя в скромные покои своего Хранителя.  — Да, Повелитель, — ответил главный слуга. — Он уверяет, что ничего серьёзного. Вам не стоит переживать…  — Можете идти, — перебил его царь. — Пусть меня больше никто не беспокоит сегодня.  — Я лично прослежу за этим, Повелитель, — пообещал Ормарр.       Пройдя в комнату и заперев двери изнутри, Беренгар приблизился к тахте, на которой лежал омега. Убрав мокрое полотенце, коснулся его лба.  — Ну и заставил же ты меня понервничать, — усмехнулся мужчина, взяв его на руки, чтобы перенести в свои покои через смежную дверь. Уложил на свою огромную кровать и устроился рядом, накрыв одеялом. — Выздоравливай, мой меч. Ты мне нужен.       Губами коснулся пылающей щеки юноши, покрытой болезненным румянцем.