Равные Солнцу

Бекчи — должность Хранителя покоев при правителе. Анне — мать, титул хозяйки гарема, матери правителя. Кёле — рабыня, так и не попавшая на ложе господина, но перешедшая в услужение в качестве служанки к фаворитке или царице. Агасы — военачальник, генерал. Билге — должность советника при царе Сариисина, часто используется для общего обозначения сановников. Метреси — госпожа, титул фаворитки в гареме, даруется господином во время беременности или после рождения наследников. Рахип — жрец. Орталама — обращение к евнухам. Уста — «господин», вежливая форма обращения к знакомым и незнакомым мужчинам в Сариисине. Хак, хаки — воин, воины, стражи. Кафа — капитан стражи (городской, дворцовой). Бакир — медная монета в Сариисине Фида — серебряная монета в Сариисине Хазине — золотая монета в Сариисине ____________________________________________________________________________

Я объявляю войну мирам, где меня гонят, Холодным городам, где меня хоронят. Я объявляю войну себе, чтобы жить снова. Для своей судьбы ищу пути иного. Кукрыниксы — Я объявляю войну Раскрасит знаками шаман Бесстрашным воинам их лица, И ветер сложит небылицы, О судьбах покорённых стран! Catharsis — Волки

 — Поздравляю, билге, — величественно восседая на троне, практически не ощущая веса высокой тяжелой короны, Беренгар высокомерно смотрел на Озджана.  — Для меня большая честь служить вам, мой Повелитель, — низко склонившись, альфа из древнего рода царей Маарифов, не скрывал ликующей улыбки. Даже недовольные косые взоры остальных билге, членов Великого Совета, не смущали его, а наоборот, забавляли.       Хейст выступил вперёд, держа на обтянутой багровым бархатом подушке печать с изображением солнца, которая могла принадлежать лишь Великому Визирю.       Однако взгляд ореховых глаз Озджана зацепился не за печать, а за гагатовый перстень на среднем пальце правой руки Хранителя покоев и кафы личной стражи царя. До сих пор ему не давала покоя мысль, что какой-то неизвестный выскочка из Солсетура, раб, так быстро и легко приблизился к Повелителю.  — Больше года пост Великого Визиря пустовал, но так не может продолжаться вечно, — внимательно следя за Озджаном, Беренгар в очередной раз убедил себя, что поступает правильно. Опасных людей всегда стоит держать как можно ближе к себе. — Надеюсь, что ты меня не разочаруешь, Озджан. Стоит ли напоминать, что плата за ошибку будет слишком высока?  — Не беспокойтесь, Повелитель, — уверил альфа из рода Маарифов, беря в руки печать и демонстративно сначала поднося её ко лбу, а после к губам. — Я сделаю всё, что в моих силах, лишь бы оправдать ваше доверие и возложенную на мои плечи ношу.       Хейст громко фыркнул, закатив глаза. Но Беренгар не обратил на это внимания, не сделал замечания своему ручному солсетурину, которому слишком многое позволял.       И это задело самолюбие Озджана. Как смеет какой-то мальчишка, выскочка, насмехаться над ним, человеком знатного и древнего рода?!  — Хейст, — Повелитель едва заметным движением пальцев подозвал к себе юношу. Дождался, пока тот склонился к его лицу. — Ступай и убедись, что последние приготовления к походу завершены. Не хочу, чтобы в последний момент выяснилось, что мы что-то забыли.  — Что-то всё равно да случится, — пожал плечами Хейст.  — А ты проследи, чтобы не случилось, — прошипел Беренгар, начиная раздражаться.       К походу на Масмави, — одному из крупных королевств Соны, соседствовавшего с южными границами провинции Дуз, — он готовился много лет. Для этого наращивал связи по научению тогда еще живого Ибрагима, покупал рабов-альф, которых легко было обучить воинскому делу. Этот поход был частью плана, чтобы показать сариисинцам и соседним державам, что с новым правителем лучше не шутить. Да и не только в этом дело.       Когда после смерти царя Мурада разразилась битва за трон между его сыновьями, наглые масмавицы под шумок отобрали себе кусок южных земель Дуза и отдавать не собирались.       Раз не хотят по-хорошему, то будет по-плохому.       Вот уже два с лишним года в Масмави жили шпионы, которые докладывали Беренгару о том, что творится у соседей. Про численность армий, её вооружение и о количестве припасов на случай осады.       Можно было бы подождать еще год или два, но именно минувшей весной по всему Масмави пронеслась чума, унёсшая много тысяч жизней. И Беренгар не хотел терять ни минуты.       Поклонившись, Хейст направился на выход из Зала Великого Совета, в котором было особенно душно в последний месяц лета.  — Продолжим, — твёрдым голосом сказал Беренгар. — Раз мы определились с Великим Визирем, то…       Выйдя в коридор, омега вздохнул с облегчением. Передёрнул плечами, сбрасывая напряжение. Слишком уж пристально прожигал его взглядом Озджан.       Вот так, всего за год, альфа поднялся от Главного казначея до Великого Визиря. Но отнюдь не за свой ум. Таковы были условия Озджана, по которым он с помощью своих связей перевёл на сторону царя самых влиятельных и богатых господ Сариисина. Собственно, благодаря всем им пополнилась государственная казна, и прибавилось в численности войско.       Титул Великого Визиря Озджан буквально купил своим золотом, связями и войсками.       Такова политика, что если хочешь что-то получить, то нужно иметь финансы и быть щедрым. Беренгар это понимал. Ему досталось фактически нищее, ничтожное государство, которое необходимо было поднять, сделать вновь великим. А для этого нужно иметь связи, окружить себя людьми, которые поддерживают и отчасти спонсируют.       Гар сделал правильный выбор, ставя на военное будущее Сариисина. Большинство знатных родов происходили из прославленных воинов, едва ли не первых военачальников-завоевателей, которые появились еще на заре основания, когда Сариисин был лишь скудной страной, поделённой на небольшие участки кочевыми племенами. Тогда процветал культ Солнцеликого Гюнеша и подобных ему богов, которых древние сариисинцы почитали и восхваляли.       Во внутреннем дворе дворца, где вся земля была выложена мраморными светлыми плитами, собрались военачальники, агасы, которые отвечали за свои армии и должны были следовать за своим Повелителем.       Высокие подтянутые альфы и коренастые широкоплечие беты, которые важно расправляли плечи, выпятив грудь, облаченные в красно-коричневые одежды воинов. В связи с новыми реформами теперь все воины обязаны были носить кольчугу и панцири с высокими воротами, защищающими шею. И пусть не привыкшие к подобному тяжелому обмундированию сариисинцы тихо выражали своё недовольство, но всё же не посмели ослушаться приказа царя Беренгара Жестокого.       Единственные, кто выражал недовольство, были омеги. Ведь по новым законам они приравнивались к женщинам, не могли занимать ведущие должности, командовать армиями, состоять в суде, возглавлять семьи и пытаться пробиться в билге.       От бунта и недовольства среди внезапно приниженного слоя населения Сариисина, Беренгара спасло то, что омег было немного. Их либо в детстве убивали, либо продавали в рабство соседям, или же увечили так, что от них не могли понести женщины, а сами они становились в большинстве своём бесплодными.       Зимой, всего через седмицу после случая в лесу провинции Кузет Синир, Беренгар вершил суд над тремя омегами, которые занимали долгие годы положение генералов, агасы, и после восхождения на трон нового царя, не собирались следовать букве закона. Они желали и дальше занимать свои места, руководить армиями…

***

— С вашего позволения, Повелитель, мы имеем право требовать пересмотра закона об омегах или хотя бы исключения из правил, — уверенно и слишком дерзко говорил самый старший из агасы, которому на вид было уже за пятьдесят. Седина тронула его виски. Коленопреклонённый, как и двое его товарищей, он держался уверенно и гордо.       Они находились в тронном зале, который распологался на первом этаже северного крыла. В том самом, где проходил пир в честь восхождения на престол нового царя.       Хейст стоял за левым плечом Беренгара. Горло всё еще першило, но температура давно спала. Он смотрел на агасы, сжимал кулаки.  — Свои звания мы заслужили потом и кровью, — продолжал самый старший из генералов-омег. — Раз за разом мы доказывали свою пригодность. Что мы достойны тех должностей и званий, что занимаем, носим. Вы не можете вот так взять и уничтожить всё.  — Отчего же? — холодно хмыкнул Беренгар, с отвращением и презрением глядя на троицу. Рядом с каждым из них стояло по воину-альфе. — Вы — омеги. Во всём мире вы приравниваетесь к женщинам…  — Но мы не женщины! — смело возразил второй агасы, с длинными ниспадающими вниз усами. — Да, мы омеги. Немного слабее альф и бет, способны родить, но мы — мужчины. У нас тоже есть право быть воинами, лезть в политику и занимать высокие должности.  — У всех в этой жизни есть их место! — ударил кулаком по подлокотнику Повелитель, сузив жестокие глаза. — Альфы — воины, беты — ученые мужи, а омеги, как и женщины, хранители очага, вещь, принадлежащая отцу, мужу, брату. Так устроено во всём мире. Только в Сариисине всё не так, всё против природы. Но я это исправлю. Я верну те порядки, которые считаю правильными.       По спине Хейста пробежали мурашки, к горлу подступил ком. Неприятно было узнавать Беренгара с этой стороны, но у всех людей должны быть свои недостатки. Однако, меньше всего солсетурину хотелось когда-нибудь оказаться на месте этих троих.  — Смотрите, как бы потом не пришлось пожалеть об этом, Повелитель, — процедил самый старший из омег. И посмотрел на Хейста так пристально, будто бы знал его секрет.  — Ты смеешь мне угрожать, глупец? — оскалился Беренгар. — Довольно! Я вас достаточно слушал. Я хотел отпустить вас с миром. Вы бы просто больше никогда не смогли занимать прежние должности. Вам бы выделили скромные дома, где вы бы могли жить, как и подобает омегам-вдовцам. Но вы сами решили свою судьбу. Стража, уведите их в темницу! И пусть Сыны Смерти сопроводят их в последний путь.       Стражники-альфы переглянулись, но не посмели ослушаться своего царя. Заставили омег подняться, увели их прочь.       Едва массивные двери тронного зала закрылись, как Беренгар шумно вздохнул, снял с головы высокую корону, которую ему положено было надевать при приёме подданных и иноземных гостей.  — Видишь, что бывает с теми, кто пытается мне перечить, — поднявшись с трона, альфа подошел вплотную к напряженному Хейсту, схватил его за подбородок, заставляя вскинуть голову. — Смотри и запоминай, Хейст.  — Они — омеги, — попытался придать своему голосу твёрдости юноша. — Сами виноваты, что посмели идти против закона. Как вы и сказали, Повелитель, у каждого есть своё место в этом мире.  — Да, и именно мы оба занимаем места, которые нам не принадлежат, — усмехнувшись, Гар погладил его большим пальцем по щеке. Наклонился еще ниже, понизив голос до шепота. — В частности ты, омега.       Хейст вздрогнул, словно ему за шкирку вылили чан ледяной воды. Во взгляде промелькнул страх. Юноша попытался взять себя в руки, успокоиться.  — Откуда такие мысли? Гар, ты оши…  — А ты думал, что я глуп и не пойму, кого трахаю? — зашипел Беренгар, стараясь не повышать голоса. Знал, что у стен есть уши, а ему пока не хотелось, чтобы кто-то еще знал маленькую тайну солсетурина кроме него самого.       Земля ушла у омеги из-под ног. Он ощущал, как стремительно начинает падать в бездну. И стало резко так горько и обидно от осознания, что, растоптав свою гордость, жертвуя своим телом во всех смыслах, так никогда и не сможет отомстить за себя и за брата.  — И… — в горле першило, во рту сильно пересохло, что голос упал до неприятного хрипа. Сжимая кулаки, Хейст вскинул на мужчину бегающие в панике глаза. — Как давно ты знаешь, что я…  — Давно. Практически сразу понял, что ты омега. Поверь, если бы ты не возбуждался, то я бы никогда не догадался о твоём маленьком секрете. Подумать только, омега без «линий».       «Спокойно, Хейст, спокойно. Еще не всё разрушено», — уверял себя юноша, затаив дыхание. Боялся, что сейчас услышит приговор и последует вслед за теми тремя агасы.  — Что ж, жду тебя сегодня вечером в моих покоях, — отступив, сказал Беренгар.       Тем же вечером, пробыв весь день на нервах, лихорадочно соображая, что же делать, Хейст явился к царю. Перед приходом пришлось выпить изрядное количество красного густого вина, чтобы хоть немного унять дрожь в теле и успокоить свои нервы.       Сложно сказать, заметил Гар опьянение своего Хранителя, или нет, но вёл себя альфа, как ни в чем не бывало. Стал расспрашивать о жизни до рабства и всего этого. Сжимая кулаки, Хейсту пришлось рассказать всё. И о том, как из-за отсутствия «омежьих линий» и запаха его приняли за альфу, как его растили и воспитывали.       Гар слушал не перебивая, подперев голову кулаком. Ему было интересно узнать побольше о солсетурине, что служил ему. Он побледнел, когда речь зашла о матери и о страшном голоде, когда дети ели свою мёртвую родительницу. Удивлённо вскидывал брови, когда узнал, что отец Хейста не только продолжил после первой течки относиться к сыну, как к альфе, но и сам пичкал его пустовиком. С еще большим удивлением слушал о любовниках и любовницах омеги. Остался холоден к рассказу о пытках и поморщился, когда речь зашла о публичной кастрации.       Хейст рассказывал, чуть понизив голос, стараясь смотреть куда угодно, только не на альфу. Меньше всего ему хотелось увидеть жалость на лице Беренгара. А он знал, что именно это и увидит.       Когда дошел до того момента, как его и Фаику подарили Кагану, то замолчал. Поднял голову, встретившись с пристальным взглядом царя.  — Те, кто тебя насиловали, так и не поняли, что ты омега, — не спрашивал, а констатировал Беренгар, хмыкнув. — Повезло тебе, Хейст. Иначе бы тебя давно продали в бордель, где бы ты умер либо под клиентом, либо от какой-нибудь болезни.  — Ты убьёшь меня? — прищурив глаза, Хейст с вызовом посмотрел на него. Страх куда-то делся, исчез, словно его никогда и не было.  — Нет, пока нет, — отрицательно качнул головой альфа, поднявшись с кресла. Подошел вплотную к юноше и наклонился к его лицу, уперевшись руками о подлокотники. Ухмыльнулся. — Пока ты мне интересен, ты будешь жить. Но никогда не забывай, что только от меня теперь зависит твоя судьба.  — А до этого было иначе? — буркнул омега, не смог удержать язык за зубами.  — Наглый солсетурин, — усмехнувшись, Беренгар резко подался вперёд, впился в губы Хейста требовательным коротким поцелуем, и тут же отстранился. — Останься сегодня со мной.  — Ты же собирался опробовать кого-то из новеньких омег, которых подарили в твой гарем.  — Успеется. Сегодня я требую на ложе тебя.

***

      Тряхнув головой, прогоняя прочь воспоминания, Хейст уверенной походкой направился к военачальникам, агасы, чтобы получить от них отсчет о полной готовности к походу против Масмави.

***

      Крепко сжимая начавшие округляться от усердного траха бёдра омеги, Беренгар нещадно таранил его сочащийся смазкой зад. Юноша под ним сильно прогибался в пояснице, высоко подняв бёдра и прижавшись грудью к перине.       Сладкие, чуть приглушенные стоны, сводили мужчину с ума. Подавшись назад, выходя из податливого тела практически целиком, он рывком вошел обратно, до конца.       Громкий вскрик был ему наградой.  — Что-то ты сегодня особенно разошелся, — усмехнулся Гар, шлёпнув юношу по заду. Подался вперёд, проведя языком по коже, слизывая проступившие капли пота. Протянул руку, запуская пятерню в отросшие багровые волосы и дёрнул на себя, вынуждая любовника приподняться. — Неужели так хорошо?  — Да! — комкая простыни, Хейст вскинулся. Сам двигал бёдрами, насаживаясь на твёрдый член альфы. Руки и ноги дрожали, были едва способны удерживать разгоряченное тело.       Видимо, всё же для всего нужно время. Хейст больше не корил и не ругал себя за то, что испытывает удовольствие от пассивного секса. Не питал к себе больше отвращения за то, что так легко поддаётся желаниям Беренгара. Больше не стыдился осознания, что именно грубость и властность царя возбуждают его, заставляют течь и желать поскорее оказаться под сильным и крупным альфой.       Единственное, что осталось неизменным, так это убеждение: не стань он кастратом, то никогда бы не позволил себе подобного.       Отпустив волосы, щедро смочив пальцы слюной, Гар запустил руку вниз, обхватил обрубок члена омеги, принявшись его теребить. Из-за этого Хейст еще активнее извивался, громко стонал, сжимал член внутри себя.       Жарко, приятно. По телу пробегают мурашки, вслед за ними от паха распространяется приятная пульсация. Пальцы на ногах поджимаются, бёдра с внутренней стороны сильно дрожат.       Уткнувшись лицом в перину, зубами прикусив шелковые простыни, омега бесстыдно выл от удовольствия. Крутил задом, из которого обильно сочилась смазка.       Беренгар же самодовольно ухмылялся. Ему льстило, что Хейст способен становиться таким влажным без течки.       Омега первым забился в экстазе, подвывая от удовольствия, когда оргазм накрыл его с головой. Волна жара пронеслась по телу, заставила вскинуться, яростнее двигая задом.  — Еще… сильнее… — тяжело дыша, едва не задыхаясь, не захлёбываясь стонами, Хейст уже не контролировал себя. Ему хотелось больше, сильнее.  — Вот уж повезло мне взять в Хранители покоев такую ненасытную шлюху, — прорычал Беренгар, подчиняясь воле любовника. Он и сам больше не мог сдерживаться. Яростно врывался в сочащийся зад, пытаясь протолкнуть набухших узел. Чувствовал, как стенки канала «омежьего лона» пульсируют, сжимаются в такт с разбухшим анусом.       Едва ощутимый аромат опавшей листвы и сырой земли щекотал ноздри, подстёгивал возбуждение альфы, распаляя его еще сильнее.       Хейст вскрикнул, когда узел проник в его зад. Громко ахнул от изумления, даже замер, пораженный тем, что даже так Беренгар продолжил двигаться. Узел распирал изнутри, причинял боль, если им двигать, но отчего-то эта боль приятна, желанна.       И омега вновь громко застонал. Пальцы на ногах свело от приятной судороги. Всего несколько движений внутри, и оргазм снова заставляет завыть, вскинуться, а затем тяжело рухнуть на перину.       В этот же момент Гар прорычал что-то невнятное, обильно кончая.       В ушах, в районе горла набатом била кровь, во рту сильно пересохло.       Тяжело дыша, пережидая сцепку, Хейст позволил себе оставить в покое простыни и прикрыть глаза. Из тела ушло всё тепло, так что кожа вскоре покрылась мурашками, стало прохладно.       Вытянув ноги, юноша удобнее устроился на животе. Беренгару пришлось полностью лечь на него сверху, придавливая к тахте.  — Озджан хотел тебя видеть, — запоздало вспомнил Хейст, когда час назад столкнулся в коридоре с самодовольным Великим Визирем.  — Не сегодня, — вяло пробормотал царь, поцеловав любовника в висок. — Нам завтра рано вставать. Вот перед отъездом и приму его. И что это еще за «хотел видеть»? Кто он такой, чтобы требовать подобного?  — Тот, чьи связи и деньги тебе пока выгодны, — совсем разомлев, омега потихоньку начал дремать.  — В том-то и дело, что пока, — нахмурился Гар, посерьёзнев. — Когда в Озджане отпадёт необходимость, то я избавлюсь от него. Мне не нужны люди, которые пытаются мной манипулировать, словно марионеткой. А Озджан именно из таких.  — Если надумаешь его убрать в будущем, то лучше это делать так, чтобы тебя не заподозрили. Озджан далеко не последний человек в Сариисине. Его смерть может порадовать многих билге, но явно не сильно обрадует его друзей и сторонников.  — Без тебя знаю! Нечего тыкать меня в очевидные вещи.       Узел спал, что позволило Беренгару отстраниться и устроиться рядом на широкой тахте. Нащупав покрывало, он укрыл им себя и солсетурина.  — Завтра же передашь Озджану, что я приму его, но лишь в том случае, если он не начнёт отговаривать меня от похода, — зевая, сонно сказал Гар, прижимая к себе омегу. — Я достаточно уже наслушался советов о том, что военные походы принято совершать по весне.       Хейст лишь кивнул, засыпая. Приятный кедровый аромат успокаивал.

***

      Путь до южной границы Дуза с королевством Масмави обещал быть неблизким. Если бы они ехали просто верхом, то добрались бы до границы меньше, чем за тринадцать дней. Разумеется, загоняя лошадей.       Но приходилось подстраиваться под ритм обозов с продовольствием, вооружением и пешими воинами, так что тринадцать дней превратились в двадцать пять. И то из-за того, что царь Беренгар подгонял своих людей.       Ему не терпелось начать войну, которая могла растянуться на много месяцев, а то и лет. Редко в истории бывали случаи, когда войны быстро завершались.       И, похоже, добрая часть этих редкостей досталась именно Солсетуру, в котором самая длинная война длилась семь лет и то была она из-за трона, когда два брата, деды короля Вильгейма, делили власть. Самая короткая война была с Кальтом и продлилась она всего несколько дней.       На привалах, которые устраивались лишь через час после заката, Беренгар собирал в своём шатре всех агасы и вместе с ними обсуждал дальнейшие планы наступления на Масмави. Иногда при всём этом присутствовал Хейст, теребя гагатовое кольцо, но чаще всего он просто стоял снаружи, терпеливо ожидая окончания скромного собрания.       Его нисколько не обижало, если собрания проходили без него. Ведь всё равно Беренгар потом всё перескажет.  — Лучше всего будет, если мы сейчас погоним вперёд всадников, — сидя у костра одним из поздних вечеров, сказал царь, поправляя на себе подбитых мехом походный плащ. — Сразу же начнём осаду, а потом перейдём в решительное наступление, когда подтянутся пешие.  — Думаешь, что в Масмави недостаточно воинов, чтобы противостоять нашей жалкой горстке всадников? — Хейст недоверчиво покосился на него.  — Сейчас — недостаточно, — ответил альфа, криво усмехнувшись. — А вот если бы мы пошли в поход весной, то их армия стала бы больше. После вспышки эпидемии чумы, что всего за несколько месяцев унесла жизни свыше тридцати тысяч человек, тамошний правитель тратит деньги из казны отнюдь не на лекарей или восстановление армий, а на храмы.  — Что? — от изумления юноша аж подавился жидкой овощной похлёбкой, которую часто во время привалов готовили на полевой кухне. Мяса в ней практически не было, кроме скудных кусков вяленого. — В смысле — «на храмы»?  — Царь Ардэшир вот уже на протяжении пятнадцати или более лет находится под каблуком у молодой жрицы богини Хайят Алфиды, богини луны и жизни. В Масмави до сих пор правит балом язычество, которое давно искоренили у нас, в Сариисине. И боги у них те же, что были у нас. Почти. Раньше в Масмави почитали Солнцеликого Гюнеша, верховного бога-альфу. У него была жена, богиня луны Фида и бог-омега плодородия Хайят. Как видишь, в Масмави супруги Гюнеша стали одним существом, богиней-матерью, чей культ сейчас особенно сильно почитается и имеет сильную власть. Верховная служительница Хайят Алфиды является не просто доверенным лицом Ардэшира, но и чуть ли не тайным правителем Масмави. Именно она, девчонка, дёргает за ниточки.  — Это сообщили шпионы? — отставив пустую глиняную миску в сторону, Хейст пристально смотрел на Гара. Прежде он не слышал ни о чем подобном.  — Да, — кивнул альфа. — У меня есть шпионы, которые давно сумели проникнуть во дворец. Они и сообщили эту весьма интересную новость. Пятнадцать лет назад Ардэшир еще не занимал трон. Он был в тени своего старшего брата Мардана, но мечтал о власти. В то время Ардэширу какой-то полуслепой колдун предсказал, что он взойдёт на трон лишь с помощью жрицы Хайят Алфиды, в чьих глазах будет отражаться лик богини. Ардэшир посмеялся над этим, а потом случилось событие, которое превратило его в безумного фанатика, в жалкое ничтожество, но с короной на голове. Одна из его наложниц не могла разродиться. Промучилась двое суток и была готова умереть, но кто-то из придворной знати надоумил послать за жрицами Алфиды. Всех лекарей и слуг выдворили прочь. Коридор оцепили, так что даже властвовавший в ту пору царь Мардан не мог пройти через него. Прошло больше суток, и позвали за Ардэширом. Когда он явился, то к нему вышла девочка одиннадцати лет с серебристыми глазами, в которых отражалась луна. Она держала на руках двух младенцев, близнецов-альф с волосами белыми, как снег и серо-голубыми глазами. Весьма забавно, что сам Ардэшир и его наложница были брюнетами, но у них каким-то образом родились такие дети.  — Младенцев подменили, — догадался омега, хмурясь.  — Сомневаюсь, что могло быть иначе. Роженица умерла в родах, а её тело никому не показали, жрицы Алфиды вынесли под шумок. В тот же день умер Мардан. Якобы причина смерти неизвестна, но все шепчутся о яде. Всё это заставило Ардэшира уверовать в силу богини. Он взошел на трон, каждый год жертвовал на нужды храма богини Алфиды огромные суммы, из-за чего денег на содержание армий попросту не хватало. Их армия насчитывала всего семь тысяч человек, и то состояла из людей, которые заступили на службу еще при его старшем брате. Что до той девки с серебристыми глазами, то она сначала лет шесть служила посредником между ним и верховными жрицами богини, а потом и вовсе стала единственной верховной служительницей Алфиды. Именно она нашептывает Ардэширу все указы, советы. Она контролирует всё. Казну, гарем, численность отпрысков и подстилок царя. Даже на Совете она не стоит за плечом Ардэшира или в стороне, а сидит рядом с ним.  — Может она его любовница? Просто ведёт себя, как царица.  — Как Эдже… Но девка не может быть его любовницей. Ей уже двадцать шесть лет, а она до сих пор девственница. Каждый год в самую длинную ночь лекари осматривают её на главной площади перед дворцом, чтобы подтвердить её невинность. Культ Хайят Алфиды превозносит целомудрие и жрицы могут стать матерями лишь тогда, когда богиня-мать их благословит и дарует непорочное зачатие. Обычно это означало, что карьера жрицы закончена и она обязана немедленно выйти замуж. Как сам понимаешь, кое-кто не хочет терять свою власть и утруждать себя тяготами материнства.  — То есть, фактически Масмави правит жрица какой-то богини? Занятно. Но что ты имел в виду, когда говорил, что девка контролирует численность подстилок и отпрысков Ардэшира?  — То, что Ибтисам, — так зовут эту личность, — якобы обладает провидческим даром и может говорить с Алфидой, которая открывает ей будущее. Она нашептывает Ардэширу о том, кто из его детей в будущем доставит ему хлопот, покроет позором, попытается свергнуть или еще чего. А от наложников и наложниц Ибтисам избавляется иначе. Просто обвиняет их в покушении на свою скромную персону, или клевещет, что те якобы изменили своему царю-господину. И всё. Несчастные девушки и омеги обречены на смерть.  — Слишком уж очевидно, что всё это наговоры. И никто не пытается идти против зазнавшейся жрицы?  — Она подкупила и привлекла на свою сторону большую часть знати, которым перепадает из царской казны. Народ её обожает, боготворит, ведь она заботится о них. Именно Ибтисам ратовала за то, чтобы сократить численность армий. Удобно, не правда ли, подлизать задницы боязливым матерям и омегам-отцам, да еще и молодому поколению, чтобы те её боготворили? Единственный человек, у кого хватает смелости выступать против Ибтисам и оставаться безнаказанным — отец-омега Ардэшира, глава гарема, Сохрэб-Менех. И так уж вышло, что у старого омеги ума и мужества намного больше, чем у его сына.       И тут Гар расплылся в загадочной улыбке. Как-то странно вздохнул, устремил мечтательный взор на пламя костра.  — Ты что-то задумал? — догадался Хейст, но не надеялся, что именно сейчас ему поведают тайну, которая грела душу Повелителя.  — Есть кое-какие мысли, — альфа снял с пояса круглую пузатую флягу, в которой было креплённое красное вино, сделал глоток.

***

       Границы Масмави были обозначены чугунными столбами, высотою в три с лишним метра, чьё навершие украшали крупные шары из азурита. Собственно, само название королевства, «Лазурь», было придумано отнюдь не просто так. Именно здесь располагались богатые месторождения лузурита и азурита, которые особенно сильно ценились в Соне.       По приказу Беренгара всадники устремились вперёд, но им было велено свернуть знамёна и переодеться в простые одежды, по которым в них бы не распознали чужеземных воинов. Они направлялись прямо в Небесный город, Гёксаль Сениж, столицу Масмави.       Пожалуй, Гёксель Сениж был самым крупным городом Масмави. Все умы королевства, вся высшая знать, сановники и просто богатеи селились либо в столице, либо в её окрестностях.       Масмави состоял из более, чем сорока небольших известных деревень, и около дюжины маленьких городов, в каждом из которых насчитывалось не более, чем по семь-девять сотен человек, а порой и того меньше.        Хейст с интересом слушал доклады шпионов, или же читал донесения, в которых в подробностях говорилось обо всём, чем богаты и не очень масмавийцы.       Внутри всё бурлило от одной только мысли, что он принимает участие в настоящих военных действиях. В такие минуты Хейст жалел, что отца и брата больше нет с ним. Они бы могли гордиться им, что в столь юном возрасте он является приближенным и доверенным лицом царя, да еще и ходит в военные походы. Представлял и тут же становилось грустно, а потом резко накатывала ненависть и злость.       Нет, он не забыл, ради чего дал клятву Беренгару и для чего живёт до сих пор. Не забывал об этом ни на минуту. Просто прекрасно понимал, что сейчас еще слишком слаб, чтобы иметь возможность вернуться в Солсетур и отомстить Ивару и королю Вильгейму. Ну вернётся он сейчас, и что дальше? Попытается выступить в одиночку, и если Ивара сможет убить, то до короля не доберётся. Его схватят и казнят на месте. Вот и вся месть.       Подобного Хейст не хотел, так что приходилось терпеливо ждать.       Прошло двое суток, как они ступили на территорию Масмави. И за это время произошло нечто странное. Беренгар написал письмо и отправил его с гонцом в Гёксель Сениж, только сделал это ночью, когда воины спали. О том, что было в том послании, царь не посчитал нужным сообщить даже Хейсту, который как раз отдыхал после осторожного, но грубого секса.       Как и во время похода против каннибалов Дуза, приходилось быть осторожными, чтобы никто ничего не заподозрил. Так что Хейст успел искусать себе все запястья и измусолить все подушки, лишь бы заглушить собственный голос в особенно приятные моменты.       Лёжа на скромной лежанке, состоящей из двух толстых матрасов, пары подушек и пледа, омега сонно посмотрел на вернувшегося мужчину.  — Что в том письме? — любопытство брало верх.  — Ничего, — холодно ответил Гар, который не любил отчитываться за свои действия перед другими. Скинув с себя длинную хлопковую рубаху, забрался под плед, обнимая обнаженное тело Хейста. — Потом узнаешь, вместе с остальными, когда придёт время.       До тех же пор юноше оставалось лишь гадать, что задумал его Повелитель.

***

      Открытая равнинная местность довольно часто сменялась редкими сосновыми лесами, в которых кроме мелочи в виде кроликов, зайцев, перепелов и куропаток больше дичи особо не водилось.       Беренгар и Хейст часто устремлялись вперёд, оставляя несколько позади остальную часть воинов, которые ровным строем до поры до времени ехали, но на подходе к столице Масмави обязаны были разделиться на группы и зайти в город с разных сторон.       На выходе из леса, у протекающего ручейка склонилась стройная фигура, облаченная в свободную одежду из бурой ткани.  — Волосы спрячь, — тихо прошипел Беренгар, обращаясь к ехавшему рядом Хейсту. Не хотелось ему, чтобы кто-то из масмавийцев поднял тревогу, ведь выходцы из Солсетура не встречались в Масмави. По крайней мере, так принято считать.       Хейст не стал спорить, накинул на голову капюшон, застегнул его на фибулу в виде золотой звезды под подбородком. Он с интересом косился на юношу, который отмывал какие-то травы в ручейке.       Лошади предательски всхрапнули, привлекая внимание последнего.       Вздрогнув, масмавиец сначала поднял голову, а затем медленно выпрямился.       «Красивый», — про себя отметил Хейст, хмыкнув.       Стройный юноша, на вид не старше семнадцати лет, с бронзовой кожей, длинными густыми иссиня-черными волосами, заплетёнными в свободную косу. На треугольном лице с высокими скулами страхом и настороженностью горели яркие синие глаза, подведённые сурьмой.       Беренгар проследил взгляд солсетурина, усмехнулся. Нет, Хейст ему рассказывал, что до кастрации ходил по омегам и женщинам, но мужчина и подумать не мог, что даже сейчас мальчишку способны привлекать представители «слабых» полов.       Альфа первым спешился, похлопал вороного мерина по боку, подводя того к реке и позволяя ему напиться. Гар неотрывно смотрел на юношу в мешковатой одежде, состоящей из длинной не то туники, не то рубахи и шаровар.       Масмавиец дрожащей влажной рукой спешно накинул на голову капюшон, приподнял ворот, пытаясь скрыть нижнюю часть лица. Убрав травы в маленькую сумку через плечо, поспешил уйти.  — В такие моменты, ты, наверное, проклинаешь тех, кто лишил тебя члена? — тихо проговорил Беренгар. Порыв ветра донёс до него аромат ирисов, который явно исходил от того юноши, который являлся омегой. Причем аромат был таким сладким и сильным, что намекал либо на начавшуюся, либо заканчивающуюся течку.  — Договоришься, и тоже будешь жалеть, — прошипел Хейст, нахмурившись. Только издевательств от царя ему не хватало.  — Ладно, не злись, — улыбнулся альфа, подмигнув. — Лучше за лошадьми проследи, а я скоро.  — Ты куда? Что задумал? — не нравилось юноше всё это, напрягало.  — Я скоро, — только повторил Беренгар, перепрыгнув с одного берега реки на другой и устремился в сторону удаляющегося масмавийца.       «Никакой дисциплины», — про себя вздохнул Хейст, оглядевшись. Поблизости больше никого не было видно. Всадники подтянутся лишь через час-два.       Черноволосый омега, пахнущий ирисами, встревоженно обернулся и заметив, что мужчина следует за ним, пустился бегом прочь. Беренгар лишь усмехнулся, чувствуя азарт. Кинулся следом за намеченной жертвой.       Нет, аромат течки его не манил. Сам по себе Гар никогда не был восприимчив к подобным вещам, просто ему хотелось немного развлечься, вспомнить годы юности, когда он служил в южном пограничье Эггрунда.       Быстро нагнав омегу, мужчина схватил его за талию, повалил на землю.       Масмавиец закричал, стал сопротивляться, что-то выкрикивая на своём мелодичном певучем языке. Но это только позабавило царя, который не собирался останавливаться.       Сорвав с юноши сумку через плечо, её ремешком он связал ему руки. Задрал подол длинной туники, Гар принялся рвать штаны, обнажая округлый зад с поджарыми ягодицами.       Омега не переставал кричать и дёргаться, видно просил о пощаде, умолял остановиться, не трогать его.  — Голос у тебя, конечно, красивый, но я не хочу, чтобы нам кто-то помешал, — прорычал альфа, заткнув юноше рот лоскутом от его штанов.       Немного провозившись, ставя масмавийца задом кверху, Беренгар приспустил собственные штаны, пристроился сзади. Смочил слюной головку члена и сжимающийся анус жертвы. Омега даже с заткнутым ртом продолжал мычать что-то невнятное.       Не желая больше тянуть, мужчина приставил головку к напряженному колечку мышц и принялся входить.       Масмавиец напрягся, весь сжался, задрожал, а затем громко завыл, когда Гар в пару грубых рывков вошел до конца. Девственно узкий зад, наверняка никогда прежде не знавший альфьего члена, нещадно рвался под напором мужчины.       Юноша выл, дёргался, откровенно рыдал, пытаясь отстраниться. Края ануса рвались, кровоточили. Это позволило Беренгару увереннее двигаться в дрожащем теле, которое он удерживал одной рукой за бедро, а другой за косу, намотав её на собственное запястье.       Аромат ирисов щекотал ноздри, заставил поморщиться.       Кровь альфы бурлила от сильно нахлынувшего возбуждения, которое он испытывал, подчиняя, втаптывая в грязь несчастного, которому просто не повезло встретиться на пути двух всадников из Сариисина. Порыкивая от удовольствия, Беренгар сильными рывками вбивался в содрогающееся тело.       Омега смог выплюнуть кляп, и теперь срывал голос не криками о помощи, а громкими рыданиями, грозящими вот-вот перерасти в истерику.       От рыданий анус юноши только сильнее сжимался. Тихо застонав, Гар стал двигаться медленнее, словно дразня. Но через время вновь взял быстрый ритм, доводя себя до экстаза, кончая внутрь омеги.       Выждав минуту, переводя дыхание, альфа отстранился, заправил опадающий член в штаны.       Юноша громко всхлипнул, упал на бок. Его тело била крупная дрожь, кисти рук посинели из-за плохой циркуляции крови. Запястья были слишком туго завязаны.  — И кто отпускает таких красавцев гулять одних? — усмехнулся Беренгар, схватив омегу за волосы и заставляя поднять голову.       Большие миндалевидные глаза, ярко-синие, словно сапфиры, полные слёз, смотрели со смесью страха, отвращения, боли и ненависти. На щеках были подтёки от растёкшейся сурьмы.       Подавив рыдание, масмавиец что-то прошипел. Очевидно угрозу или проклятие.  — Что ты там щебечешь, птичка? — насмехался Гар, отшвырнув омегу от себя. Высвободил ему руки. И только сейчас заметил, что между ягодиц и на внутренней стороне бёдер несчастного очень много крови, которая не спешила останавливаться. — Порвался… наверное, больно, да?       Рядом фыркнули лошади, из-за чего царь вынужден был оглянуться.  — Закончил? — Хейст прошелся взглядом по рыдающему омеге. Он не испытывал к нему жалости. Только глупец станет выбираться куда-то в одиночку, да еще и с явной течкой. Так что в случившемся масмавиец виноват сам.  — Хочешь его? — криво усмехнувшись, альфа похлопал Хранителя покоев по плечу, ловко забрался в седло вороного мерина. — Можешь попробовать трахнуть этого птенчика, если хочешь.  — Будешь и дальше издеваться, то вскоре тебе нечем будет трахать подобных ему, — раздраженно передёрнув плечами, Хейст с трудом сдерживал свою злость.  — Ты мне смеешь угрожать, мой меч? — рассмеявшись, Гар пустил коня в галоп, направляя его в обратный путь. К отставшим конным.  — Я лишь предупреждаю, — прошипел себе под нос солсетурин, седлая свою лошадь. Та заплясала под ним. Натянув поводья, Хейст достал из бархатного черного мешочка на поясе золотую монету и бросил её всё еще рыдающему изнасилованному омеге.       Тот вздрогнул, затих, вскинув голову. На лице отразилось изумление, смешанное с лютой ненавистью.       Но Хейст не мог этого видеть, направляя лошадь следом за своим Повелителем.

***

      Лагерь пришлось разбить в лесу, в дне пути от столицы Масмави, города Гёксаль Сениж, окруженного высокой стеной из тёмно-серого камня, украшенного синими узорами и серебристыми изображениями луноликой богини Хайят Алфиды.       Из леса была видна столица, находящаяся на возвышении. Помимо главных ворот в город вели еще четыре входа, один из которых вёл прямо во дворец, не позволяя при этом столкнуться с горожанами.  — Чего мы ждём, Повелитель? — вопросил коренастый мужчина-бета, которому перевалило за шестьдесят. Но несмотря на свой возраст, Атмаджа-агасы, военачальник из приморской провинции Сахил, всё равно напросился принять участие в военном походе. А ведь мог же послать вместо себя своего племянника. Тёмно-коричневые волосы Атмаджи, как и длинные усы, тронула седина. Зато тело сохранило стать и удаль. — Разведка доложила, что в Гёксаль Сениж никто не ожидает нападения извне. Люди говорят, что во дворце ничтожно мало воинов. С трудом тысяча наберётся, и то большинство из них новички, необученные и нужны лишь для виду. А про городскую стражу и говорить нечего. И того меньше. Но…       Беренгар восседал в центре шатра, устроившись в скромном кресле. Военачальники, агасы, стояли полукругом перед ним, в то время, как Хейст находился за спиной царя, по левую руку.  — Что — «но», Атмаджа? — Гар пристально смотрел на седеющего бету.  — По приказу верховной жрицы богини Алфиды из царской казны были выделены деньги на содержание армии наёмников из соседних с Масмави земель, — продолжил агасы. — Всего их насчитывается где-то четыре тысячи душ.  — Их всё равно меньше, чем наших людей, — вмешался Хейст, привлекая к себе внимание альф. — Пусть даже если их будет в шесть с лишним тысяч душ, это не помешает нам одержать победу. А наёмники, как известно, люди продажные и перейдут на сторону того, кто больше всех заплатит.  — Хейст, тут собрались не глупые люди, — нахмурившись, одёрнул его Беренгар. — Не нужно указывать на очевидные вещи. Если не можешь сказать ничего дельного, то лучше помалкивай.       Лицо юноши покрылось красными пятнами, уши вспыхнули. Сжимая кулаки, Хейсту пришлось стиснуть зубы, чтобы не огрызнуться. Снова в присутствии посторонних Беренгар выставлял его дураком.       А военачальники одобрительно закивали, смотря на юного Хранителя, как на неразумное дитя.  — Мы могли бы напасть прямо сейчас, — продолжил Атмаджа-агасы. — Ночью они оставляют по два-три человека на смотровых башнях стены. Всего их выходит около двадцати. Но есть еще и стражи, патрулирующие город…       Бета еще долго распинался, перечисляя все слабые стороны противника и искренне не понимал, чего ждёт его царь. Впрочем, в этом он был не одинок. Остальные пятеро военачальников тоже недоумевали, но только и могли, что согласно кивать, позволяя говорить в основном самому старшему из них.  — Немного терпения, — наконец заговорил Беренгар, встав с кресла и пройдя мимо мужчин. Остановился у выхода из шатра, сложив руки за спиной. — В том деле, которое я задумал, спешка только всё испортит. Вот увидите, врата Гёксаль Сенижа сами отворятся, как и двери дворца.       Агасы переглянулись. Хейст приподнял бровь.       Никто не знал, что задумал Повелитель.       На шестой день на рассвете явился гонец. Уставший, в пыли, он бегом вбежал в шатёр царя Беренгара Жестокого, правителя Сариисина, и рухнул на пол, достав из-за пазухи медный тубус, в котором был столь долгожданный ответ.       Подорвавшись с постели, забыв накрыть с головой одеялом обнаженного солсетурина, Гар подошел к гонцу. Выхватил из его рук тубус, спешно открыл и увидев знакомую печать, тёмно-синюю с изображением орхидеи, широко осклабился.       Сломав печать, спешно развернув пергамент и вчитавшись в витиеватый размашистый почерк, царь метнулся к своим вещам.  — Хейст, немедленно позови ко мне наших генералов! — приказал он. На ходу бросил гонцу увесистый мешочек золотых монет.  — Что-то случилось? — насторожился омега, прежде всего потянувшись за Змеем.  — Мы выступаем!

***

      «Мы выступаем!» — слишком уверенное, слишком радостное, словно бы они уже одержали победу.       Агасы радовались, как и прочие воины, которые устали сидеть в ожидании дальнейших указаний от Повелителя.       Беренгар весь светился от счастья, широко улыбаясь. Его глаза горели, и это пугало многих.       Хейст не был исключением. Его тоже напрягало столь странное поведение мужчины. Но куда больше напрягала неизвестность. До сих пор Гар никому не рассказал о своих коварных планах. И даже теперь, когда они подобрались к стенам Гёксаль Сенижа, царь продолжал молчать и отмахиваться.       Ночь опустилась на столицу Масмави.       Войска разделились, разбрелись в разные стороны, чтобы войти в город с разных сторон. Но не через те ворота, которые с наступлением ночи наглухо запирались на засов, а через тайные ходы, о которых не могла узнать разведка.       Всё это странно.       Хейст напряжен. Внутри всё сжимается, когда он следует пешком за царём по тоннелю, по всей видимости предназначенному для незаметного бегства из города. Здесь отвратно смердит гнилью, отходами жизнедеятельности. Потолки настолько низкие, что приходится сильно наклоняться.       Следом спешат воины, стараются не греметь, а по возможности и вовсе не дышать.       Все встревожены, напуганы, ведь царь вёл их в неизвестность.       Большая часть воинов следовали за Беренгаром, часть за своими военачальниками, заходя с разных сторон. Остальные остались снаружи, чтобы потом проникнуть в город через ворота.       Тайный ход вывел их в сад, где в изобилии росли розовые кусты, олеандры, ярко-оранжевые кусты камписа, прекрасные деревья акации Джакаранда и лагестремии. Воздух наполнял пьянящий аромат цветов, но сейчас было не до любования красотами.       Нужно было действовать быстро.       Прогремевший где-то позади взрыв заставил воинов замереть, обернуться.       За первым взрывом последовал второй, потом третий.       Крик поднялся запоздало. Люди кричали, а в ночное небо поднимался черный дым.  — Что происходит? — подал голос кто-то из воинов.       Хейст нахмурился, сжал рукоять Змея.  — Это всего лишь пострадал главный храм Хайят Алфиды, — равнодушным тоном ответил Беренгар, будто бы это было ерундой. — Пока горожане и стража заняты тушением храма и спасением пострадавших, мы спокойно можем захватывать дворец.       Верилось в это с трудом.       «Слишком легко, — про себя отмечал Хейст, следуя за своим Повелителем. — Здесь должен быть подвох. Не может быть, чтобы всё было так легко. Не может!»       Всё это казалось юноше таким неправильным, фальшивым, ненастоящим, что хотелось наброситься на Беренгара, закричать ему в лицо: «Ты ведёшь нас в ловушку!» Но приходилось сдерживаться, хранить молчание.       В саду есть дверь. Сводчатая, деревянная, обвитая плющом.       Она отворяется сама.       Воины замирают, тянутся за оружием, затаив дыхание.       Беренгар продолжает идти вперёд. К нему выходит человек, закутанный в тёмные одежды, прикрывающие даже лицо. Они о чем-то говорят с минуту, а затем царь поднимает руку, сжатую в кулак, и разжимает её, оттопырив пальцы.       Фигура в тёмных одеждах быстро юркнула внутрь, а воины, словно сорвавшись с цепи, рванули вперёд. Подхваченный общим потоком, Хейст вошел внутрь.       Они бежали быстро, практически бесшумно, придерживая оружие в ножнах, чтобы им не греметь. Но мягкий неровный звон кольчуги и доспехов с металлическими чешуйками казался оглушительным.       Бой начинается неожиданно.       Хейст пропустил момент, когда кто-то появился на их пути. Шедшие впереди воины обнажили сабли, ятаганы и топоры. Лезвие разрезало воздух с оглушительным свистом, раздались приглушенные крики, ахи, стоны, а затем грохот упавших тел.       Воины бросились в рассыпную, сформировав группы по десятку-дюжине человек.       Хейст взглядом нашел Беренгара, старался держаться поближе к нему.       Движение сбоку. Резкий выпад, и Змей вкусил первой крови.       Приглушенный стон. Звон упавшей на пол стали.       В коридорах дворца полумрак. Факелов немного, они слабо чадят, словно готовы вот-вот погаснуть. Но именно сейчас стремительно набирает обороты кровавое побоище, которое войдёт в историю, как «Глухая резня».       Царь Беренгар уверенно вёл своих людей, яростно рыча. Его меч, со свистом разрезая воздух, с чавкающим звуком вгрызаясь в плоть встречающихся на пути врагов, стремительно отнимал жизни, проливая кровь.       Хейст не отставал, следовал за ним. Старался двигаться ловко и быстро, уворачиваясь от вражеских мечей.       Рядом с носом просвистела стрела, вонзившаяся в лоб стоявшего рядом воина.       В полумраке не было видно откуда стреляют. Вражеские воины прятались в тени. Их сложно было разглядеть, а вот сами они достаточно хорошо видели своих противников.  — За мной! — рявкнул Беренгар, метнувшись в один из коридоров, ловко взбираясь по лестнице, перепрыгивая через несколько ступеней.       Хейст обогнал его, поудобнее перехватил Змея. Достал из-за пояса со спины продолговатый кинжал с волнистым обоюдоострым лезвием, имеющем зазубрины на кончике клинка.       Оскалившись, омега метнулся к возникшим на пути двум стражникам. У обоих торсы были защищены железными панцирями.       Хейст рубанул одного из них по бёдрам, вонзил кинжал меж глаз, вырывая из груди несчастного вопль боли. Крутанулся на носках, лишь чудом успевая блокировать атаку второго стражника.       Пришлось отступить, уклониться, а потом ринуться вперёд, перерубив горло врагу.       Крики стояли на весь дворец. Воины, слуги, вельможи — их голоса слились воедино, отражались от стен, разносились под потолком, находя выход наружу через окна и распахнутые двери.       Вскоре к этим голосам присоединились крики с улицы.       В город стремительно проникали сариисинские войска, убивая всех, кто вставал у них на пути, оказывая сопротивление.       Улицы стремительно заливала кровь, покрывали трупы, как воинов с обеих сторон, так и простых мирных жителей, которые из любопытства сначала покинули свои дома, а теперь метались в панике.       Все ворота Гёксаль Сенижа были отворены.       Во дворце царил не меньший хаос, чем на улицах города.       Сариисинские воины не знали жалости. Убивали всех, кто им встречался на пути. Альф, бет, омег, женщин и детей.       Воины рассыпались по всему дворцу, не смея творить бесчинства лишь в гареме, о чем Беренгар предупредил заранее. Целью Повелителя Сариисина были отнюдь не несчастные подстилки Ардэшира, а он сам. Он и его жрица, которая и правит Масмави от имени законного правителя.  — Ты точно знаешь, куда нам надо идти? — поспевая, Хейст держал руку с мечом чуть отведённой назад, чтобы при необходимости нанести удар.  — Знаю, — кивнул Беренгар, лихорадочно вспоминая карту дворца, которую ему вместе с письмом прислал Сохрэб-Менех. — До рассвета мы лишим головы сначала Ардэшира и его жрицу, а затем выйдем из дворца с победой. Смотри внимательно, Хейст, и запоминай. Именно так вершится история!       Вставшая на пути дворцовая стража была немедленно уничтожена.       Каменный пол был скользким от пролитой крови.       В воздухе витал запах смерти.       Больше всего воинов было на этаже, где находились покои царя Ардэшира и верховной жрицы.       Стражники выстроились в несколько рядов, сформировав неприступную стену, выставив перед собой мечи и алебарды. У некоторых были щиты. Задние ряды занимали лучники, стоящие наизготове.       Хейст уже собирался броситься вперёд, как Беренгар схватил его за плечо, останавливая.  — Не глупи, — прошипел на самое ухо мужчина. — Пусть наши воины пойдут вперёд. Они расчистят нам дорогу, а потом мы проникнем в покои. Не всё же нам рисковать своими шкурами. Пусть это сделают те, кто больше всего требовал войн. Или ты хочешь умереть?       Омега лишь качнул головой, признавая правоту Гара. Опустив меч, он наблюдал, как их люди кидаются прямо на вражеские мечи и алебарды. Нет, он не считал, Беренгара трусом. Да, хитрый, не гнушающийся использовать других ради достижения цели, но не трус.  — Это только начало, — ликовал царь, наблюдая за тем, как стремительно слабеет оборона дворцовой стражи. — Когда-нибудь, я покорю себе Сону, Эггрунд и Исдалур. Не переживай, мой меч, Солсетур достанется тебе и ты сможешь свершить свою месть.  — Дожить бы до тех времён, — буркнул про себя Хейст.       «Ты-то доживёшь, а вот те, кому ты собираешься мстить — вряд ли», — про себя подумал Беренгар. Ринулся вперёд, едва удалось хоть немного потеснить дворцовую стражу.