Равные Солнцу

Тархиб — «Желанный», фаворит, аналогичен женскому Метреси. Кефалет — жена или младший муж правителя, взятые в брак в качестве залога мира и гаранта безопасности. Дословно означает «Залог». Бекчи — должность Хранителя покоев при правителе. Анне — мать, титул хозяйки гарема, матери правителя. Кёле — рабыня, так и не попавшая на ложе господина, но перешедшая в услужение в качестве служанки к фаворитке или царице. Агасы — военачальник, генерал. Билге — должность советника при царе Сариисина, часто используется для общего обозначения сановников. Метреси — госпожа, титул фаворитки в гареме, даруется господином во время беременности или после рождения наследников. Рахип — жрец. Орталама — обращение к евнухам. Уста — «господин», вежливая форма обращения к знакомым и незнакомым мужчинам в Сариисине. Хак, хаки — воин, воины, стражи. Кафа — капитан стражи (городской, дворцовой). Бакир — медная монета в Сариисине Фида — серебряная монета в Сариисине Хазине — золотая монета в Сариисине ____________________________________________________________________________

В замке чужом, в Королевской Гавани, Птица певчая живет. Поймана львом в сердце клетки каменном Песни дивные поет. Лев молодой и в грехах не кается, Он по-львиному жесток. Птичка поет, чтобы льву понравиться, Но навис над нею рок. Айрэ и Саруман — Птичка (Санса)

 — Ты?! — оскалившись, мужчина схватил напуганного омегу за плечи и как следует встряхнул. — Это какая-то злая шутка?       Иссиня-черные волосы были распущены, волнами ниспадали на ровную спину. Сапфировые глаза были полны страха и удивления, стремительно наполнялись слезами. Это треугольное красивое лицо, да еще и аромат ирисов. Не такой сильный, как тогда, но всё же запоминающийся.       Сомнений быть не могло. Перед Беренгаром стоял омега, которого он с Хейстом обнаружил в лесу в дне пути от Гёксаль Сенижа и которого изнасиловал. И этот самый омега, судя по всему, тот самый Цветок Масмави, его супруг.  — Отвечай! — рычал альфа, снова встряхнув юношу. — Это такая шутка?!  — Н-нет… — на ломанном сариисинском с акцентом ответил тот, вжав голову в плечи. — Я… то ни есть шутка. Я…       Он поджал губы, всхлипнул. Зажмурился, стараясь справиться с эмоциями, а когда открыл глаза, то посмотрел на царя с лютой ненавистью.  — Тварь!       И за это отхватил сильную пощечину, которая заставила хрупкого омегу потерять равновесие и упасть. Громко вскрикнув, юноша пораженно смотрел на царя.  — Значит, считаешь меня тварью? — недобро ухмыльнулся Гар. — Привыкай, потому что отныне тебе придётся жить в зависимости от этой твари. Тебе и твоему народу. Если у тебя есть хоть капля мозгов, то ты исполнишь свой долг на благо твоих людей.  — Нет! — поднявшись на дрожащих ногах, юноша сжал кулаки. — Я никогда не стать покорным тебе. Я не стать твой супруг!       Гордо расправив плечи, он демонстративно сорвал с шеи кианитовое колье, швырнул его на пол и прошел мимо царя, направляясь к дверям.  — Я не разрешал тебе уходить, — оскалившись, Беренгар схватил наглеца за волосы и бесцеремонно поволок к кровати.       Омега кричал, вырывался, пытался царапаться и кусаться. Но затих, стоило мужчине опрокинуть его на мягкую постель и нависнуть сверху.  — Уж поверь, я не больше твоего рад нашей встрече и этому браку, — рычал Гар, срывая с юноши одежды. — Но мы завершим этот брак, нравится тебе это или нет. А теперь раздвинь ноги и подставь свой зад, Цветочек. Нужно исполнить наш долг.  — Нет! — завизжал масмавиец, ударяя мужчину по лицу и плечам. — Не трогать! Не трогать меня!  — Угораздило же заполучить в супруги истеричку, — закатив глаза, вздохнув, Беренгар оглушил его прицельным ударом кулака по уху.       Как только юноша обмяк, затих, альфа спешно задрал подол его шелкового одеяния, скинул с себя кафтан и приспустил собственные штаны. Подмяв супруга под себя, широко раздвинул ему ноги, запрокинув их себе на плечи и пристроившись. Член Гара стоял колом, приведённый в полную боевую готовность. И всё из-за специальных отваров, которыми его опоили. Эти отвары были частью традиции Масмави. Ими опаивали обоих супругов, дабы они могли самозабвенно исполнить свой супружеский долг.       Из-за отвара канал «омежьего лона» в заднице масмавийца был открыт, так что если повезёт, именно в эту ночь Беренгар сможет заделать ему ребёнка и не придётся слишком часто брать мальчишку в постель.       Одним рывком войдя в зад омеги, заставляя его дёрнуться и вскрикнуть от боли, мужчина стал рвано и грубо двигаться. Тугие мышцы, успевшие зажить со времён их прошлой встречи, снова рвались под яростным напором возбужденного и злого альфы. К выступавшей смазке примешалась еще и кровь, что позволяло без особого труда двигаться в теле омеги, входя на всю длину.       Порыкивая от удовольствия, Беренгар сложил супруга пополам, активно двигал бёдрами.  — Пре-прекратить… — обреченно прошептал омега, не сумев подавить вырвавшийся из горла всхлип. Из его глаз обильно текли слёзы. — Больно… мне больно…  — Не перестанешь реветь я тебя снова ударю, — пригрозил Гар. Его начинали раздражать слёзы масмавийца, а кулаки так и чесались пройтись как следует по красивому смазливому личику. — Нет, так не пойдёт.       Отстранившись, рывком перевернув омегу, заставив принять колено-локтевую позу, Беренгар вновь проник в его тело. Юноша вскрикнул, уткнулся лицом в подушку, орошая шелковую ткань слезами, глуша об неё собственные стоны и рыдания.       Ему было больно, даже больнее, чем в день их первой встречи. Тогда боль была лишь физическая, а теперь она была и душевная. До чего же боги несправедливы, что отдали его, омегу из Династии Миргали, мало того, что чужаку и насильнику, так еще и убийце его царского отца-альфы!       У Беренгара же были свои причины для злости. Только вот он злился не на мальчишку под собой, а на его деда, старого омегу интригана. Наверняка Сохрэб знал, что его превозносимый Цветочек где-то умудрился лишиться невинности. И всё равно посмел подсунуть такого порченного омегу сариисинскому царю.       Сжимая мягкие чуть округлые бёдра, альфа впился пальцами в нежную смуглую кожу, на которой потом останутся синяки. Продолжал таранить его зад, разрывая еще сильнее. Мышцы канала плотно сжимали член Беренгара, заставляли мужчину тихо порыкивать от удовольствия.       Наконец-то процесс приносил наслаждение.       Правда, пока что лишь одному царю. Но этого будет вполне достаточно, если пройдёт сцепка. А она обязательно случится. Узел у основания члена альфы уже набух, отчего вся плоть пульсировала в предверии оргазма.       Сделав несколько сильных рывков, вгоняя узел в задницу омеги, Беренгар громко рыкнул, кончая.       Юноша вскрикнул, пораженно замер, пытаясь осознать произошедшее. А потом снова завыл, рыдая и сетуя о своей печальной судьбе.  — Дёргаясь, ты делаешь хуже лишь себе, — хриплым голосом прошептал Гар, заставляя омегу вытянуть ноги, и сам лёг сверху, пережидая сцепку.  — Ненавижу, — всхлипнул масмавиец, сжимая пальцами простыни.  — Я бы удивился, полюби ты меня. Впрочем, все эти глупости выброси из головы. Жизнь совсем не похожа на те сопливые сказки, которыми так любят пичкать наивных девиц и омег. Мир очень жесток.       Ответа или возражений не последовало. Беренгар и не собирался продолжать разговор. Молчал, прислушиваясь к затихающим всхлипам супруга.       По традиции они должны будут провести вместе двое суток, не смея покидать покои по истечению этого срока. Воду для умывания и еду им будут приносить слуги, а повитухи и лекари время от времени будут захаживать, дабы осмотреть омегу и в случае надобности лечить его.       Правда, скорее всего, юношу придётся опаивать маковым отваром, чтобы успокоить и унять боль.       Наконец-то узел опал, позволяя Гару отстраниться.  — Как тебя зовут, Цветочек? Я ведь до сих пор не знаю твоего имени.  — Гамаль… — шепотом ответил омега, морщась от боли ниже поясницы.       На это мужчина лишь кивнул. За окном забрезжил рассвет, сообщая о начале нового дня.

***

      Сидя в стороне на мягких подушках, вливая в себя вино из белой сливы, Хейст с явным раздражением следил за веселящимися гостями. Всех женщин и омег отослали еще час назад, так что в тронном зале остались лишь знатные альфы и беты, которые раскуривали кальян, пили более крепкое вино, чем то, что подали на основном пиру, играли в кости и обсуждали свои какие-то личные дела.       Мужчины заходились громким неестественным смехом, активно жестикулировали. Слуги снова и снова приносили им закуски и выпивку.  — Чего киснешь, Хранитель? — появившийся рядом Атмаджа-агасы самовольно уселся на подушки рядом с солсетурином. — В такой день положено радоваться, ведь не каждый день наш Повелитель вступает с кем-то в брак.  — Я рад, агасы, очень рад, — колко ответил омега, скривившись. — Разве не видно, как у меня уголки губ тянутся до ушей?       Странное чувство. С одной стороны, Хейсту было всё равно и он не придавал особого значения этому браку. Но почему-то после ухода Гара на ложе, солсетурин внезапно стал раздражительным и мрачным.  — Не меч нужно было назвать Змеем, а тебя, Хранитель, — усмехнулся бета, отхлебнув фруктового вина. — Клянусь Алкхалидом, от твоего яда могут умереть все сидящие здесь. Впрочем, нашему Повелителю это было бы только на руку.  — Не Ормарр, так вы, агасы, пытаетесь тут язвить. Только ли за этим вы подсели ко мне?  — А если и так? Не каждый день выпадает случай лицезреть кислую мину юнца, поднявшегося слишком высоко.       Хейст смерил его колючим взглядом.  — Но если серьёзно, то та жрица мертва, — стерев с лица ухмылку, Атмаджа снова хлебнул вина. — Скончалась несколько часов назад от сильного кровотечения. Заключенные её не только порвали, но и сломали ей таз, из-за чего открылось кровотечение. Она умирала медленно и мучительно под своими насильниками.  — Раз так, то пусть тело передадут Сохрэбу. Уверен, он будет очень рад узнать о подобном.       Военачальник лишь кивнул. Встал с подушек, но за тем, чтобы положить себе в тарелку еды.       Ближе к полудню все стали расходиться, чтобы отдохнуть.       Хейст вернулся в свои покои, но сна особо не было. Так что до самого вечера он пролежал, отрешенно глядя в потолок. Если до этого дня было плевать на того несчастного, которому уготована участь младшего супруга сариисинского царя, то теперь хотелось взглянуть на него.       Судя по описанию, то знаменитый Цветок Масмави ничем не отличался от остальных наложников. И хотелось бы верить, что так оно и есть.       Сариисин и Масмави полны историй, когда обычная наложница или наложник не только становились возлюбленными правящего царя, но и в итоге превращались едва ли не в серых кардиналов, кукловодов, управляющих своими мужьями и господами.       Достаточно лишь вспомнить царицу Эдже-Харику, действовавшую за спиной мужа. Достаточно взглянуть на Сохрэба, который предал свою страну из личных соображений.       И не хотелось бы, чтобы Беренгару достался кто-то подобный.       Если же ему всё же достанется слишком умный омега, сующий свой нос, куда не следует, Хейст позаботится о нём. В конце концов, меч обязан защищать своего хозяина. Даже от его супругов.

***

      Новый пир начался с того, что в тронный зал вынесли шелковые простыни, на которых отчетливо красовалось несколько бурых пятен.       Присутствующие возликовали, и с того момента началось самое настоящее веселье. Факиры вытворяли просто немыслимые вещи с огнём, грозясь сжечь тронный зал ко всем тёмным богам. Прекрасные изящные омеги и девицы, обладающие природной грацией, красиво извивались в такт музыке, завораживая своими танцами.       Слуги разносили большие блюда со сладостями, мясными закусками, приправленными специями. На столы выставили кувшины и бочки с более крепкими красными винами и травяными настойками.       И пока альфы и беты наслаждались отменной выпивкой и танцами, омеги и женщины столпились в несколько кучек. Некоторые из них сплетничали, обсуждали свои семейные дела. Глядя на них, Хейст в очередной раз порадовался тому, что у него нет «омежьих линий» и что отец растил из него альфу. Он бы просто не мог жить, как обычный омега. Все эти семейные хлопоты, дети, скромность и роль тени, нисколько его не прельщали.       Шумно вздохнув, поморщившись от головной боли, Хейст налил себе еще вина.  — Вы совсем не рады за своего правителя, — возникший перед ним Сохрэб давил из себя лукавую улыбку.       «И этот туда же, — про себя фыркнул юноша. — Сговорились, старики проклятые».  — Зато ты очень рад, как погляжу.  — Не стоит проявлять ко мне неуважение, — опустившись на подушку напротив, расправив складки пышного одеяния из кораллового шелка, старый омега даже не думал прикрывать лицо. — Не думай, что ты лучше меня лишь из-за того, что молод и занимаешь очень высокое положение. На моей стороне опыт и возраст. Я прожил долгую и тяжелую жизнь, чтобы какой-то мальчишка смотрел на меня свысока.  — Что ты можешь знать о тяжелой жизни? — странное чувство раздражения и гнева овладевало Хейстом каждый раз, когда рядом с ним оказывался отец-омег покойного Ардэшира. — Может до гарема твоя жизнь действительно была трудна, но потом ты купался в роскоши и относительном покое.       Сохрэб жеманно улыбнулся, однако его глаза потемнели от ярости.  — Гарем не так прост, как вам кажется. Здесь процветают интриги, смерть поджидает за каждым поворотом. У омеги или женщины, понравившихся господину, много врагов и завистников.  — Однако, гарем Масмави отличается от гарема в Сариисине. У вас братья не убивают друг друга согласно традициям, не вырезают их с целыми семьями. Наложницам и наложникам запрещено убивать детей друг друга. Если между вами и происходят стычки, то дальше исцарапанных лиц они не заходят.  — Это лишь обобщенное… Но ты не знаешь, через что я прошел, живя здесь.  — Разве? — странное желание задеть Сохрэба, сделать ему побольнее, было сильнее голоса здравомыслия. — Мальчишка, проданный собственными родителями работорговцам. Сначала был рабом в доме торговца тканями, потом попал на глаза тогда еще молодому царевичу Хеидэру и попал в его гарем. Прислуживал Менеху царевича, а после первых нескольких течек всё же попал на ложе к своему господину. Менех благоволил к тебе, не давал в обиду, обучил всем гаремным тонкостям, ты был его протеже. Не прошло и года с момента твоего восхождения на ложе Хеидэра, как ты стал его фаворитом. Тебя холили, лелеяли, с тебя сдували пылинки и уже тогда называли Царёвым Рубином. Считали самым красивым из всех наложников Хеидэра. Когда на тебя попытался покуситься завистливый наложник, который был фаворитом до тебя, то Хеидэр казнил его. Приказал содрать с лица несчастного кожу и бросил в темницу умирать. Тебе всегда всё доставалось слишком легко, Сохрэб. Ты и пальцем не пошевелил, чтобы что-то сделать. Всё время за тобой стояли сначала Хеидэр и его Менех, а после — твои сыновья-альфы, знать и старожилы гарема. Так тебе ли говорить о тяжелой жизни?       Лицо Сохрэба покрылось красными пятнами, его трясло от переполняемой ярости.  — Смотри, чтобы ты не стал тем самым забытым бывшим, которому сдерут лицо, — процедил он, сжимая кулаки. — Будь осторожен, Хранитель покоев. Если ты когда-нибудь надоешь своему Повелителю, то будь умнее и отступи, прими поражение достойно. Иначе… как бы твой Повелитель не поступил с тобой, как однажды ради меня поступил Хеидэр с той глупой шлюхой.  — К чему такие речи, старик? — прищурившись, Хейст положил руку на рукоять Змея. Как же хотелось вырвать язык этому зажравшемуся омеге.  — К тому, что мой внук настолько хорош собой, что затмит любого в глазах царя Беренгара. Не все слепы, Хранитель покоев, чтобы не заметить очевидных вещей. Того, что ты греешь постель своего царя.       Лицо Сохрэба искривилось в гримасе отвращения:  — Как ты отвратителен. Альфа, подставляющий свой зад другому альфе, словно омега. Ты весь пропах своим Повелителем, что невозможно уловить твой аромат, в честь которого тебя и назвали.       Схватив наглеца за ворот одежды, вынуждая наклониться вперёд, Хейст вгляделся в его горящие ликованием глаза.  — Еще хоть слово, и ты повторишь участь той жрицы, — зло шипел юноша, скалясь. — Уж поверь мне, твоя жизнь ничего не значит. Одного моего слова будет достаточно, чтобы Беренгар уничтожил тебя.       Наглая ухмылка исчезала с лица Сохрэба по мере того, как он понимал, что никто не кидается к нему на помощь. Стража не пошевелилась со своих мест, слуги остались в стороне, и лишь только гости косились в их сторону, перешептываясь.       Сохрэб был виновником их поражения, отдал Масмави врагу, и тем самым заполучил множество ненавистников среди знати и простого народа. Царю Беренгару достаточно будет лишь намекнуть на свою неблагосклонность по отношению к старому омеге, чтобы его тот час же разорвала на куски озлобленная толпа.  — Пошел вон, — фыркнув, брезгливо вытерев руку, Хейст более не взглянул на Сохрэба, а тот, наконец-то прикрыв лицо тканью, поспешил удалиться прочь.       Он явно был унижен и оскорблён, но это меньше всего волновало юношу.       Пир продолжался.       Вскоре добрая часть альф столпилась у какого-то старца, закутанного в черные мешковатые одежды. Они по очереди садились напротив него, он им что-то говорил, а они либо радовались, либо хмурились, уходя.       Движимый любопытством и тоской, Хейст подошел ближе.       Старец говорил на певучем масмавийском, так что толком омега не мог понять, о чем тот вещает. Оставалось лишь догадываться о содержимом его речей по лицам альф. Беты не подходили к старцу, предпочитая потом шепотом спрашивать обо всём у других. Что до омег и женщин, то они были заняты своими делами.       Устав прислушиваться и гадать, Хейст уже собирался было уйти.  — Не спеши, Осень Солсетура, — обратился к нему скрипучий голос, заставляя обернуться. — Не спеши уходить, так и не получив ответов на свои вопросы.  — У меня нет вопросов, — просто ответил омега. Нисколько не удивился, что старик обратился к нему по имени. Имя Хранителя покоев сариисинского царя было у всех на слуху, а о его происхождении говорили багровые волосы. Так что удивляться нечему.  — Есть, просто ты не хочешь их озвучивать, — пусть не видя его лица, но по голосу Хейст понял, что мужчина улыбается. Его блеклые желтые глаза смеялись. — У меня есть дар богов. Я зрею будущее. И я знаю, что ждёт тебя.       Юноша смерил его долгим недоверчивым взглядом. Он не доверял магам и предсказателям, пусть в Солсетуре такие и были почитаемыми людьми, жрецами. Считал их лжецами, говорящими общими фразами.       И всё же нужно было как-то скоротать время до прихода Беренгара. Так что Хейст сел на подушку напротив старца.  — И что? — язвительно усмехнулся он. — Будешь гадать по руке?  — Я, конечно, могу взглянуть на твои руки, но боги иначе говорят со мной, — старец повёл плечами. Выпрямившись, закрыл глаза, что-то бормоча себе под нос.       Омега шумно вздохнул. Заранее догадывался, что сейчас ему начнут говорить об очевидных вещах или нести совершенную чушь.  — Я вижу… твоё будущее полно трудностей и опасностей. Оно полно взлётов и падений. Сейчас ты занимаешь самое высокое положение при своём царе, какое можно. Выше ты уже не поднимешься. Не позволено.  — Неужели? — скрестив руки на груди, Хейст продолжал недоверчиво коситься на предсказателя. Как и ожидалось, ничего оригинального ему не скажут. Лишь общие фразы, предположения.  — Твоя жизнь трудна, тяжела. Столько боли и потерь выпало… а ведь это только начало. Дальше будет хуже. Ты пытаешься казаться сильным, глупый мальчик. Сильнее, чем ты есть на самом деле. Но это и погубит тебя. Как и гордыня. Рано или поздно, но они выжгут тебя изнутри, превратят в прах, в ничто.       «Хоть бы что поинтереснее придумал, — закатил глаза солсетурин. — Ладно, может он удивит меня и скажет про месть? Если уж он говорит с богами, то должен знать о причине моего существования до сих пор».  — Но есть надежда, — продолжал старец, не открывая глаз. — Будь смиренен, уйми свою гордыню, не противься судьбе, не пытайся прыгать выше, чем есть. Если тебе велят отступить, уйти в тень, то подчинись. Так будет лучше для твоего же блага.       «А это, кажется, уже по наводке Сохрэба звучит. Забавно, старый дурак решил, что сможет запугать меня предсказаниями».  — А что еще ты видишь? Что тебе говорят боги? — с трудом подавляя насмешливую лыбу, Хейст коснулся сморщенной смуглой руки старца, покрытой тёмными старческими пятнами.  — Семейный очаг, — вздрогнув, старик резко отнял руку. Распахнул глаза, взволнованно бегающие. — Ты станешь отцом. Трижды. Я вижу красивого омегу, покоряющего сердца. Я вижу двух альф, воинов, которыми ты будешь гордиться.       Не получилось сдержать язвительно смешка, который вскоре перерос в нервный хохот, привлекающий внимание гостей и стражи. А посмеяться было над чем. О каких детях говорит старик? Или боги ему не открыли, что перед ним сидит кастрат, который даже помочиться толком не может из-за увечья? Или всё же старику сообщили, что перед ним омега?  — И каким способом я стану отцом? — всё же рискнул уточнить Хейст, отсмеявшись.  — Как это — «каким»? — старец округлил глаза, непонимающе уставился на него. — Самым обычным. Встретите девушку или омегу…       Дальнейшего юноша уже не слушал. Встал с подушек, направившись к столу с выпивкой.       Никто не знает, что он омега. Хорошо, очень хорошо. И смешно от всего того, что сказал старик.       Не будет у Хейста детей. Ни один омега, ни одна девушка от него не понесут, потому что он кастрат. Да и сам он не сможет никого родить. Да, зачать может быть и сможет, если пустовик не выжег его внутренности, но родить — нет. Омега без «омежьих линий» не способны произвести на свет потомство. Впрочем, об этом Хейст никогда не хотел думать.       Все эти годы со дня течки он бежал от своей истинной сути, не хотел становиться омегой, не хотел обзаводиться ребёнком внутри себя и уж тем более производить его на свет. Для себя Хейст давно решил, что никогда не допустит подобного.       Налив себе крепкого сливового вина, он залпом осушил золотую чашу.       В очередной раз убедился, что все эти предсказатели лишь лжецы.

***

      Гамаль кусал свои запястья, пытаясь сдержать не то стон, не то всхлип. Его глаза были влажными, но слёзы уже не текли по щекам.       Он покорно раздвигал ноги, подставлял зад, терпеливо ждал, пока закончатся вторые сутки.       Нависая над ним, придерживая стройные ноги, уверенными толчками врываясь в безупречное тело, Беренгар больше не предпринимал попыток хоть немного добиться ответной реакции от супруга. Безусловно, ему достался очень красивый омега. Красивая кукла, неподвижная, покорная, не способная получать удовольствия от секса. А ведь Гар старался сделать им обоим приятное.       Целовал Гамаля в губы, шею и плечи. Языком и губами ласкал его грудь, мучил соски. Даже попробовал ему отсосать, возбуждая, но омега лишь отбрыкивался, что-то твердил про «нельзя» и «неправильно».       Беренгару не хватало отзывчивости в супруге. Даже отвары лекарей, которые должны были возбудить омегу, не помогали. Ну, хотя бы перестал рыдать, что хоть немного радовало.       Подавшись вперёд, мужчина припал к губам Гамаля. Целовал его долго, старательно, не переставая долбить влажный от крови и смазки зад, руками лаская стройное тело. Омега робко и неумело ответил на поцелуй, громко всхлипнул.       Собираясь кончить, Беренгар стал наращивать темп. Из-за этого Гамаль закричал от боли, попытался остановить его, отстранить от себя.       В этот раз сцепки не произошло. Гар кончил в омегу, и выждав лишь пару минут, отстранился. Бросил равнодушный взгляд на сжавшегося на постели Гамаля. Смуглая кожа, чистая, лишенная волос и каких-либо шрамов. Покатые плечи, приятный глазу изгиб талии, переходящий в мягкие округлые бёдра. Плоский живот, такая же плоская грудь с маленькими тёмными сосками. Иссиня-черные волосы разметались по подушке, а вот красивое треугольное лицо распухло, сапфировые глаза покраснели и воспалились.  — До нашего отъезда в Сариисин можешь сколько угодно плакаться о своей судьбе, — милостиво позволил Беренгар, одеваясь в шелковые одежды, в которых явился сюда двое суток назад. — Но потом ты должен взять себя в руки и смириться со своей судьбой. Раз не можешь ничего исправить, то смирись.       Раздраженно поведя плечами, альфа вышел из покоев. Наконец-то он был свободен!       Проводив его взглядом, Гамаль попытался сесть, морщась от боли в разорванном заду. Он строго-настрого запретил себе плакать. Но стоило увидеть появившегося на пороге спальни Сохрэба, как не сдержался. Слёзы сами собой полились из глаз, из груди вырвались скорбные рыдания.  — Тише, мой Цветочек, тише, — старый омега сел рядом, прижал к себе, поцеловав в макушку.  — Почему боги так жестоки, деда? — плечи юноши содрогались от рыданий. Он вцепился в богатое одеяние, пряча лицо на груди хозяина гарема. — Чем я заслужил это? Этот человек… я ненавижу его, деда! Ненавижу!  — Я понимаю твою боль, — прошептал Сохрэб, гладя его по шелковистым черным волосам. — Но ты должен быть сильным. Теперь этот человек твой муж, ты обязан ему подчиняться. Ты обязан быть сильным, чтобы отомстить за нас.  — Не хочу… Я не хочу с ним жить! Не хочу принадлежать ему…  — Ну всё, успокойся. Всё будет хорошо. Не забывай, что ты мой внук, Гамаль. В тебе течет моя кровь, и тебе уготована такая же судьба. Ты стал мужем Завоевателя, и пусть он покорил наши земли, ты покоришь его сердце и разум. Ты затмишь собой всех!       Но Гамаль не слушал его, продолжая плакать о своей нелегкой судьбе.       Тяжело вздохнув, Сохрэб мягко отстранил его от себя, заставил поднять лицо и внимательно вгляделся в шею и плечи внука. Нахмурился, ища хоть какие-то следы засосов и укусов, но ничего. Только синяки от пальцев.  — Он тебя кусал? — озадаченно вопросил Сохрэб.  — Нет, — отрицательно покачал головой юноша, утирая слёзы. Судорожно вздохнул.       Колье с кианитами так и осталось валяться на полу возле шкафа, когда Гамаль демонстративно его сорвал.  — Плохо, — поджав губы, старый омега встал с кровати. — Ты прекрасно знаешь наши традиции, Гамаль. Если альфа не поставил тебе «метку»…  — У нас была сцепка! — слёзы быстро высохли. Боль стала слабее, её подавляло появившееся раздражение. — Много раз этот ублюдок рвал меня своим узлом. По-твоему, этого недостаточно?  — Тише, не кричи, — поморщился Сохрэб. — И не выражайся. Не пристало благородному омеге произносить подобные слова.       Юноша шумно вздохнул, досчитал до десяти и его глаза вновь увлажнились. До слёз было обидно, что его отдали чужаку, да еще и насильнику, убийце. И с этим ублюдком придётся делить постель, прожить всю жизнь, родить от него детей.       Если бы только Гамаль сразу рассказал Сохрэбу о том, что с ним произошло в лесу. Если бы рассказал, что после похода за целебными травами его свалила вовсе не внезапная болезнь, а изнасилование, то всего этого можно было бы избежать. Сохрэб не стал бы отдавать своего искалеченного внука тирану, а по-тихому бы спрятал, предложив чужаку кого-то другого. Ах если бы… Да ничего уже не изменишь.  — Успокойся, — внезапно строго велел старый омега, поднявшись с кровати. Прошел к окнам, раздвинул тяжелые шторы из плотной тёмно-зелёной парчи, впуская в спальню солнечный свет. — У тебя и без того будет забот более, чем достаточно. Или думаешь, что став супругом сариисинского царя, ты теперь получишь всё?       Гамаль ничего не ответил. Поднял голову, щурясь от яркого света, глядя деду в спину.  — У тебя есть соперник, — выдержав паузу, продолжил Сохрэб. — И он находится не в гареме. Он здесь. Прибыл вместе с Беренгаром. Мальчишка, солсетурин. И он станет твоим куда большим врагом, чем твой муж.

***

      Войдя в свои временные покои, затворив двери и прислонившись к ним спиной, Беренгар облегченно вздохнул. Наконец-то он сможет отдохнуть от общества своего супруга, на которого за эти двое суток насмотрелся на несколько лет вперёд.       Оставалось лишь молить богов, чтобы Гамаль как можно скорее понёс и тогда можно будет забыть о нём до самого рождения ребёнка.  — От кого убегал? — раздавшийся неожиданно голос заставил вздрогнуть.       Альфа посмотрел на вальяжно развалившегося в кресле Хейста.  — От супруга, чтоб его чума пожрала, — передёрнув плечами, Беренгар подошел ближе. Принял из рук юноши золотую чашу и осушил её залпом, ощутив кисловатый привкус крепкого вина.  — Неужели настолько плох? — усмехнувшись, Хейст поднялся с кресла, подошел вплотную к царю. Под глазами красовались тёмные тени, а уголки губ нервно подёргивались.  — Гамаль… это тот омега, которого мы встретили в лесу. Которого я изнасиловал.  — О! — нервно хохотнув, юноша с сочувствием посмотрел на Гара. — Не повезло тебе, Повелитель. А мне тут троих детей напророчили.  — Троих? — хмыкнув, альфа за плечо прижал Хейста к себе, ладонь второй руки положил на плоский живот, как-то странно погладил, давя сальную лыбу. — Одного мы можем попытаться заделать прямо сейчас…       Кулак пришелся точно в челюсть. Застонав, Беренгар был вынужден отступить. Во рту появился металлический привкус, а прикушенный язык сильно болел, пульсировал.  — Еще хоть раз заикнёшься о подобном, и я не посмотрю, что ты царь! — угрожающе прошипел омега, скалясь. Он был зол. — Прикончу, зарежу, как свинью!  — Жаль, — сплюнув кровь на пушистый ковёр, мужчина примирительно вскинул руки. — Ладно, не будем ругаться. Лучше давай выпьем.       Всё еще прожигая Гара злым взглядом, Хейст всё же принял предложение. Опустился обратно в кресло, терпеливо ожидая, пока ему нальют вина, и лишь после расслабился.       Разговор неспешно тёк. Беренгар подозревал, что за время его отсутствия ничего интересного кроме страшной смерти Ибтисам не произойдёт. И это радовало. Хоть что-то хорошее.

***

      Возвращались они домой с победой спустя почти двадцать дней после завоевания Масмави. Часть войск с некоторыми военачальниками пришлось оставить, дабы они следили за порядком, а потом встретили людей из Сариисина, которых Беренгар сам лично отберёт на должности наместников.       Повозок прибавилось. Груженные тканями, сундуками с золотом, украшениями и драгоценной утварью, они тщательно охранялись. Но не столь рьяно, как огромная повозка, в которой ехал Гамаль с небольшим штатом личной прислуги и своим имуществом.       Поскольку он теперь являлся младшим супругом царя, то был удостоен титула Кефалета. Этим титулом в древние времена награждали жен и младших мужей правителей Сариисина, которые вступали в брак, являясь залогом мира или безопасности своей страны или рода. Гамаль был залогом того, что Сохрэб сделает всё возможное, чтобы знать Масмави не думала поднимать восстания против захватчиков.       Что скрывать, старый солсетурин очень любил своего внука, и ради него был готов сделать многое. А не сможет, Беренгар ясно дал понять, что не пощадит своего супруга и пришлёт его голову Сохрэбу.       Путь до столицы Сариисина был неблизким, и царь хотел как можно скорее вернуться домой. Ему уже не терпелось показать придворным голову царя Ардэшира и те богатства, которые удалось заполучить при завоевании.       Так что ехали они в быстром темпе, останавливаясь на привал лишь ночью и продолжая путь с первыми лучами солнца.       Такой темп не нравился Гамалю и он капризничал, жалуясь на то, что его укачивает. Но Беренгар был глух к его причитаниям. Как и глух к другим жалобам, от которых глаза сами собой закатывались.       Гар не мог допустить, чтобы его супруг приехал в Гурур и поселился в гареме, хоть сколько-нибудь не выучив хотя бы разговорного сариисинского. Поэтому царь принял решение, что Гамаля будет учить тот, кто сам довольно хорошо преуспел в изучении чужого языка, а по прибытию домой супруга можно будет передать уже в руки профессионалов.       Хейст почувствовал неладное еще в тот самый момент, когда Гар с широкой улыбкой во время одного из привалов потащил за собой к шатру масмавийца. Но когда они оказались внутри, а рука альфы предупреждающе легла на плечо и его сжала до боли, стало понятно, что предчувствие не подвело солсетурина.  — Гамаль!       Всего мгновение и слуги метнулись во вторую половину большого шатра, обставленного всеми удобствами, буквально силой вытолкнули молодого омегу, облаченного в струящийся сиренево-голубой шелк, что скрывал красивое тело.  — Вы меня звать, Господин? — Гамаль уже собирался упасть ниц, приветствуя мужа, как его учили, но заметив рядом с ним красноволосого юношу, воздержался. Просто склонил голову, не более.  — Стал бы я тогда приходить сюда? — ответил вопросом на вопрос Беренгар. Подтолкнул солсетурина вперёд. — Гамаль, знакомься. Это Хейст, мой Хранитель покоев, начальник моей личной стражи и мой меч. И с завтрашнего дня он будет тебя учить нашему языку.  — Что?! — разом опешили омеги, посмотрев на мужчину сначала с изумлением, а после и с недовольством.  — Повелитель, вам не кажется, что я немного не подхожу на роль учителя? — процедил Хейст, скалясь. Меньше всего ему хотелось бы находиться в обществе младшего мужа царя. И судя по взгляду сапфировых очей, то это было взаимным.  — А, по-моему, очень даже, — осклабился Гар. — Всё равно у тебя полно свободного времени, а так сможешь хоть чем-то полезным заняться. Тем более, что тебе я могу доверять. Знаю, что ты не станешь пытаться покушаться на моего супруга.       Выразительный взгляд аквамариновых глаз говорил о многом. Беренгару просто нужен был рядом с Гамалем человек, который бы следил, чтобы Цветок Масмави не натворил глупостей. Кто знает, чему его надоумил Сохрэб, собирая в дорогу.  — Его нечему учить, — уже скорее из вредности, чем из разумных убеждений продолжал упираться Хейст, скрестив руки на груди. — Он вполне себе сносно говорит на сариисинском. Да, с сильным акцентом и порой многие слова не так выговаривает, но всё же…  — Он прав, — тут же закивал Гамаль, глядя на мужа с мольбой. — Я хорошо знать сарысянский язык.  — Оно и видно, — прыснул альфа, похлопал своего Хранителя по плечу. — Пока знакомьтесь, а завтра приступите к занятиям.       С этими словами он развернулся, пряча усмешку, удалился.       Оба юноши какое-то время стояли, мрачно глядя друг на друга. Гамаль как-то странно повёл носом, принюхиваясь. Скривился.  — Ты пахнуть смертью, — с отвращением проговорил он, гордо расправив плечи.  — Уж поверь, твой запах мне тоже не нравится, Цветочек, — ответил в тон ему Хейст, про себя украдкой вздохнув с облегчением. Раньше он не задумывался о том, что деля постель с Беренгаром после начинает пахнуть им, и тем самым рискует выдать себя. Нет, никто не решит, что он — омега, а вот то, что является шлюхой царя — это да.       Поэтому после всех этих свадебных гуляний Хейст отправился в город, старательно пряча лицо и волосы под плотной тканью походного плаща. Найти домик лекаря, торгующего различными травами и настойками было несложно. Куда сложнее было объяснить, что от него требуется. Лекарь, полноватый низкорослый альфа, плохо понимал и говорил на сариисинском, зато широко и добродушно улыбался, был обходителен и вежлив.       И хорошо, что Хейст додумался не выдавать себя. Рассказал о своей проблеме, а лекарь, долго пытаясь понять суть сказанного, всё же заявил, что есть средство, которое позволяет телу не впитывать в себя чужие запахи. Правда, альфа посчитал Хейста за шлюху, прибывшую в Гёксаль Сениж вместе с сариисинскими войсками.       Настойка розоватого цвета, пахнущая горькими травами, среди которых угадывалась полынь, позволяла омеге сохранять свой природный аромат, и не перенимать запахи своих любовников. По заверениям лекаря все неверные супруги и шлюхи Масмави пользуются именно этой настойкой, носившей интересное, но трудно выговариваемое название, «Порок», который в Сариисине можно приобрести под названием «менгене». Вроде бы у него было какое-то побочное действие, но лекарь не смог подобрать нужных слов для объяснений, а Хейст и не зацикливался на этом.       Настойку требовалось принимать перед и после сексуального акта. Если соитие заканчивалось сцепкой, то необходимо выпить в два раза больше положенной порции. Именно в сцепку аромат альфы особенно силён и переходит на омегу.       Хейст на всякий случай прикупил побольше «менгене», чтобы до возвращения домой хватило. А там он обязательно пройдётся по лавкам аптекарей и торговцами травами, чтобы пополнить свои запасы.       Так что как бы Гамаль и остальные не водили носом, принюхиваясь, они больше не могли почувствовать на солсетурине аромата сариисинского царя.  — Я помнить тебя, — внезапно расплылся в гадкой улыбке Гамаль. Глаза его при этом горели злобой и ненавистью. — Я узнать тебя. Ты быть в лесу, когда твой царь унижать меня.  — Нечего шляться по лесу в одиночку, тем более в последние дни течки, — холодно бросил Хейст. — И вообще, что омега из гарема, да еще и знатных кровей делал так далеко от дворца? Один.  — Не твой дело! — повысив голос до противного визга, брюнет вскинул руку, словно собирался ударить, но сжал её в кулак, медленно опустил. Передёрнул плечами, пальцем указал на пол шатра, устланный плотными расписными коврами. — На колени! Ты служить мне теперь. Я — твой Господин!  — Прошу прощения, Гамаль-Кефалет, но единственный человек, которому я служу и буду служить, наш Повелитель, царь Беренгар. Доброй ночи.       Развернувшись, Хейст удалился, оставив оскорблённого Гамаля в растерянности.

***

      «Гар был не прав, когда говорил, что так я быстрее скоротаю время. Очень не прав», — про себя мрачно размышлял Хейст, сидя на мягких подушках напротив Гамаля в богатой повозке Кефалета.       По крыше громко барабанили крупные капли дождя.       Дождь начался три дня назад. Сначала лишь слегка моросил, а потом перерос в самый настоящий ливень, из-за чего пришлось сделать привал и остановиться, переждать грозу. Ноги людей, копыта лошадей и колёса повозок утопали в грязи, скользили в ней, порой даже застревали.       Продолжать путь в такую погоду было бессмысленным. Было решено ждать, пока дождь прекратится. Но погода не спешила становиться лучше. Дождь то лишь слегка моросил, то перерастал в сильный ливень, еще и ветер, холодный, пробирающий до костей, направлял капли так, что они больно били по лицу.       Обождав два дня, на третий Беренгар велел продолжить путь. Подозревал, что дожди будут длиться до самых холодов, пока не выпадет первый снег. Время близилось к зиме.       Гамаль звучно шмыгнул носом, кутаясь в соболиную шубу, чьи золотые пуговицы были инкрустированы сапфирами. Его иссиня-черные волосы были заплетены в тугую косу и короной обвивали голову, в некоторые пряди вплетены нити голубых старлитов. В ушах позвякивали громоздкие круглые золотые серьги.       Аромат ирисов был сильнее, чем обычно.       Проживший всю жизнь в удобствах и роскоши, Гамаль плохо переносил длительный переезд в новый дом. В повозке было прохладно. Жаровни здесь не поставишь, иначе велика вероятность, что всё вспыхнет. Приходилось греться за счет крепкого неразбавленного вина и тёплых шуб с плащами.       Снова шмыгнув носом, Гамаль состроил забавную оскорблённую физиономию. И только после этого рядом с ним оказалась низкорослая худая женщина со смуглой кожей, закутанная в закрытые одежды из плотной тёмно-янтарной ткани. На плечи накинута коричневатая шаль.       Шайда, — а именно так её звали, — была верной служанкой Сохрэба и нянькой Гамаля, практически воспитавшая его, как своего собственного ребёнка. Поставив перед омегой серебряный поднос с золотой вазочкой, в которой находились фрукты в сахаре, женщина налила вина и протянула ему чашу.  — Мерзко, — поёжившись, делая маленькие глотки, Гамаль посмотрел на дверь повозки, скрытую за плотной узорчатой тканью.  — Всяко лучше, чем жара, — Хейст повёл плечами, снял с пояса серебряную флягу, сделал глоток. Во рту тут же раскрылся чуть горьковатый травянистый вкус «менгене».  — Хорошо, что мы не ехать далеко на Север. Это правда, что там есть очень холодно? Снега страшные?  — В Солсетуре, откуда я родом, действительно бывает очень холодно. Лето и весна длятся там недолго. Сезон дождей и холодов наступает уже в середине третьего летнего месяца. А зима начинается в конце второго осеннего и заканчивается тоже ближе к концу второго весеннего месяца. Иногда бывает так холодно, что скотина замерзает насмерть в хлеву.  — О Гюнеш! — пораженно воскликнул Гамаль, прикрыв рот ладонью. — Как там могут жить люди?  — Живут, и достаточно неплохо, — воспоминания о родных краях заставили невольно улыбнуться, тепло и грустно одновременно. — Вы хорошо и быстро всему учитесь, Кефалет. Хорошее качество.  — Не называть меня так, — брюнет поморщился, словно съел чего-то кислого. — «Кефалет» — есть оскорбление меня! Я не хотеть быть «Залог», я стать «Возлюбленным», «Единственным».  — И ты правда в это веришь? Будто не рос в гареме и не знаешь, что не бывать такому? В случае с подстилками правителей, даже с законными супругами, единственных не бывает.  — Даже в случае с тобой? — Гамаль гаденько улыбнулся, передав полупустую чашу услужливой Шайде, которая смеялась своими маленькими янтарными глазками.  — Не понимаю, о чем вы говорите, Кефалет, — не переменившись в лице, Хейст поднялся с подушек. — Мой долг защищать Повелителя и исполнять любые его желания. И уж поверьте, Кефалет, они далеки от тех, что вы напридумали себе. Увидимся завтра.       Гамаль что-то пропел на масмавийском, отчего его нянька злорадно хихикнула.       Но Хейст не обратил на них внимания. Накинув на голову капюшон, на ходу выпрыгнул из повозки. Благо, ехала она медленно.       Оруженосец, что вёл под уздцы рысака Хранителя, тут же заспешил к нему, чтобы передать лошадь. И только оказавшись в седле, Хейст позволил себе вздохнуть с облегчением. Общество Гамаля его тяготило, пусть масмавиец и не был глупым. Быстро всему учился, знания впитывал, как губка, слушал внимательно, не перебивая и спрашивал, если чего-то не понимал.       Про себя Хейст отмечал, что Беренгару очень повезло с супругом. Не только красивый и приятно пахнущий омега, но и достаточно умный и образованный юноша. Если он и дальше будет проявлять подобное рвение к некоторым отраслям знаний, то учителя будут им довольны.       Поравнявшись с вороным мерином, на котором ехал верхом Беренгар, солсетурин скинул с головы капюшон. От сильного дождя волосы стремительно намокали.  — Ты сегодня рано ушел от него, — заметил Гар, повернув голову. Нахмурился и быстрым жестом накинул капюшон обратно на голову юноши. — Совсем себя не бережешь.  — А ты проявляешь слишком много заботы, — едва заметно улыбнувшись, Хейст погладил своего рысака по холке.  — Хороший воин всегда заботится о своём мече, как о самом себе и даже лучше. Или тебя что-то не устраивает?  — Устраивает.       Не стал он говорить о том, что Гамаль что-то подозревает. В конце концов, в масмавийце могла говорить ревность и обида. Ведь подумать только, со времени начала их пути домой, Беренгар призывал супруга в свой шатёр лишь однажды, в то время как Хейст находится с царём постоянно, от самого отбоя и до подъёма.  — Холодно становится, — глаза Гара вспыхнули похотливым огнём, — пошли в повозку. Погреемся и кое-что обсудим.       Омега даже возражать или отпираться не стал. Наоборот был только рад побыть наедине с Беренгаром.       Повозка, принадлежащая царю, остановилась, дабы Повелитель и его Хранитель могли забраться внутрь. Окна были занавешены плотной тканью, не пропускающей дневного света. Повозка освещалась за счет подвешенных под потолком четырёх масляных ламп, так что можно было разглядеть однотонный тёмно-синий ковёр с персиковым орнаментом, устилавший пол; стоящие напротив друг друга две тахты со сливового цвета обивкой, покрытые тёмно-бордовыми бархатными подушками. В углу стоял складной деревянный столик, на который обычно ставился поднос с напитками и кушаньем.       Это разительно отличалось от того, что было внутри повозки Гамаля, где в изобилии было пёстрых подушек различных форм и размеров. Кроме того там сильно благоухало приторными благовониями и ароматными маслами, от которых свербило в носу.       В повозке царя всегда пахло шалфеем, мятой и хвоей. Приятные ароматы, которые всегда нравились Хейсту, невольно напоминали о доме, о временах, когда всё было иначе…  — О чем задумался? — Гар снял с себя мокрый плотный плащ, скинул высокие сапоги с плотной подошвой и опустился на тахту, откинувшись на мягкие подушки.  — М? Нет, ни о чем, — соврал омега, последовав его примеру и сел на тахту напротив. — Просто устал немного.  — Да, чем ближе мы к дому, тем сильнее понимаешь, как же сильно ты устал, — хмыкнув, мужчина смерил его пристальным взглядом. Похлопал по обивке рядом с собой. — Иди ко мне.       Заранее зная, что сейчас будет, Хейст подчинился. На всякий случай запер дверь повозки на засов изнутри. Осторожность в этом деле необходима. И лишь только тогда он сел рядом с Беренгаром. Сразу же оказался в крепких объятиях, а через мгновение был подмят под альфой.  — Ты стал таким напряженным в последнее время, — тихо прошептал Гар, водя губами по шее юноши, прикусывая кожу, отодвинув высокий ворот. — Скоро совсем холодным станешь.  — Ничего подобного, — тихонько застонав от удовольствия, Хейст сам расстегнул на себе черный кафтан и тёмно-синюю шелковую рубашку. Запустил пятерню в каштановые волосы царя, сжав их на затылке, когда губы присосались к его правому соску. С трудом подавил вскрик, когда зубы прикусили чувствительную плоть.  — Не ври мне! — пророкотал Беренгар. Отстранился, пожирая солсетурина голодным взглядом. Быстро и несколько нервно, едва не разрывая ткань, сорвал с него одежду. Еще быстрее скинул кольчугу, тёмно-пурпурный кафтан и тёмно-серую рубашку. Приспустил штаны, и тут же навис над Хейстом, опираясь о руки.       Омега замер, шумно дыша. Не пытался прикрыться, не выглядел зажатым.       Хейст лежал под царём, взглядом прошелся по статному мускулистому телу, пышущему жаром и силой. Вгляделся в красивое в своей жестокости квадратное лицо, которое покрывала тёмная небритость. Встретился с потемневшими от желания аквамариновыми глазами.       Раньше ему казалось странным и мерзким оказаться под другим альфой, оказаться в роли подстилки. Теперь же странным и отвратительным было осознавать, что он сам этого хочет.       Беренгар продолжает нависать над ним, но ничего не спешит делать. Будто бы чего-то ждёт.       Ему нужна инициатива. Хейст должен показать, что их желания взаимны. Должен признать, наконец-то, что несмотря на всё своё воспитание, принципы и попытки быть «альфой», он хочет быть чужой подстилкой.       Протянув руку, омега погладил Гара по щеке. Обнял за шею, потянувшись к его губам, целуя сначала неуверенно, а затем проникая в рот языком, давая волю той страсти, что тянула его на самое дно.       Беренгар отвечал на поцелуй, с трудом сдерживался, чтобы не навалиться на Хейста сверху, не взять контроль над происходящим в свои руки. Но продолжал терпеть, пусть это и было сложно. Его член уже начал твердеть, наливаясь кровью от желания.       «Как же я ничтожен, — про себя смеётся омега, — жалок, отвратителен. Ущербное ничтожество, идущее на поводу у своих пагубных желаний. Лучше бы я умер тогда вместо Лъёлса или следом за ним, чем стал бы чужой шлюхой, дешевой подстилкой…»       Но всё это так и осталось мыслями, а с губ сорвалось хриплое, едва слышное:  — Возьми меня, Гар…       Повторять дважды не пришлось. Глаза Беренгара вспыхнули. Он тут же перехватил руки Хейста, прижал их к поверхности тахты. Ноги омеги были широко раздвинуты, зад приподнят, так что мужчина не теряя ни минуты тут же вошел в податливое тело. Член погрузился во влажный, горячий раскрывшийся канал «омежьего лона».       Хейст выгнулся, приглушенно застонал.  — Глупый мальчишка, — тихо прорычал Гар, уверенно двигаясь. — Противясь своим желаниям, своим потребностям, ты делаешь хуже лишь себе.  — Давай без нравоучений, — недовольно буркнул омега, стараясь сдержать рвущиеся наружу стоны удовольствия. Трудно совладать с собой, особенно, когда очень хорошо. Тело сводят приятные судороги, кровь приливает к лицу, бьёт набатом в висках.  — Упрямец, — хмыкает мужчина, впиваясь зубами в его шею, прикусывая кожу.       От боли Хейст стискивает зубы, напрягается, сильнее сжимает член внутри себя. Дёргается, шипя. Боль не проходит даже тогда, когда Беренгар разжимает челюсть и зализывает место укуса. Наоборот кожа в том месте горит огнём, неприятно пульсирует и зудит.       Не переставая двигаться, альфа водил носом по шее Хейста, вдыхая приятный аромат, который стал практически родным. Считается, что альфа может считать омегу своим, когда от аромата последнего у первого сносит голову, он забывает обо всём и не может представить никого другого на месте своего избранника.       У Гара голова не шла кругом от присутствия Хейста, не билось бешено в груди сердце, не было глупых мыслей о незаменимом и единственном. Не было и такого, чтобы мужчина не мог объяснить, почему его тянет к солсетурину. Ведь как обычно бывает: «в нём или ней есть что-то такое, что меня привлекает, но я не знаю, что». А Гар знал. Ему нравились сила и умение выживать в Хейсте, его стремление бороться до последнего, порой проявляющаяся юношеская самоуверенность, его испещрённое страшными шрамами тело.       Они были похожи. Оба вынуждены играть чужие роли, занимать места, не принадлежащие им. Они должны быть сильными, чтобы выжить. Подобное тянется к подобному.       Двигаться в податливом теле приятно. Влажная задница так и затягивает член, иногда плотно сжимает, отчего Беренгар тихо постанывает, жмурясь. Снова и снова накрывает губы Хейста своими, глотая его стоны, всхлипы и полукрики. Отстраняется, чтобы покрыть шею и плечи омеги засосами и укусами-метками. Не удерживается, присасывается к груди, мучая то один сосок, то второй губами, языком, чуть прикусывая зубами или глубоко засасывая в рот так, что Хейсту приходится закусить нижнюю губу или язык, чтобы приглушить рвущиеся из груди стоны.       Гар продолжает удерживать его руки, сжимая запястья до боли, до синяков. Ему нравится видеть, как темнеют от страсти и желания глаза солсетурина. Как на лице отражается удивление, когда Гар проникает в него особенного глубоко, причиняя приятную, желанную боль. Мужчина понимал, что Хейст всё еще боится тех чувств, какие испытывает, когда его трахают. Понимал и делал всё возможное, чтобы со временем эта преграда спала.  — Еще… — тихо умолял омега, задерживая дыхание, чтобы громко не стонать. А так хотелось. Отбросить всё, наплевать на последствия и начать стонать, выть и кричать во всю мощь лёгких. И пусть все знают, что он — шлюха царя. Шлюха, которой хорошо, которая течет от крепкого члена в своей заднице. — Еще, Гар… прошу… не останавливайся…  — Я и не собирался, — довольно хмыкнув, Беренгар отпустил его руки, ухватил под колени, согнул пополам, яростно вбиваясь в сочащийся смазкой зад.       Голова идёт кругом, дыхание перехватывает.  — Даже шлюхи так не текут от члена в заднице, как ты, — рыча, альфа схватил Хейста за горло, сильно сжал, душа. Продолжал драть, с удовольствием наблюдая, как краснеет лицо солсетурина, как закатываются почерневшие горящие глаза. Гар чувствовал, как под большим пальцем быстро билась жилка.       Двигаться внутри сильно сжавшегося зада становится трудно. Мышцы плотно обхватывают член, так что краями сфинктера можно почувствовать каждую вздувшуюся на стволе жилку.       Хейст хрипит, задыхаясь. То бьёт Гара по плечам и груди, то хватается за них же. То шире раздвигает бёдра, то коленями сжимает тело мужчины.       В последний момент, видя, что тело под ним ослабевает, Беренгар убрал руку. Позволил Хейсту начать дышать, закашляться, а затем отвесил сильную пощечину, от которой у юноши зазвенело в ушах и перед глазами вспыхнули звёзды.  — Шлюха тупая! — зло рычал альфа, не думая о том, что их могут услышать. — Я тебя чуть не убил, а ты даже не сопротивлялся! Совсем твоя жизнь ничего для тебя не значит?!  — Заткнись, — с придыханием сипло пробормотал Хейст, схватив его за лицо, притянул к себе, страстно и глубоко целуя. Сам стал двигать бёдрами, насаживаясь на его член. После он согласится с негодованием Гара. Но не сейчас. Сейчас хочется быть безмозглой податливой шлюхой.       Альфа вздохнул, покачал головой. Отвечая на поцелуй, возобновил телодвижения, врываясь в подёргивающееся в приближающемся экстазе тело. С громким рыком, ногтями пройдясь по бокам омеги, оставляя алые полосы, Гар ворвался в его тело с узлом как раз в тот момент, когда Хейст выгнулся, застонав, кончая.       Пытаясь отдышаться, мужчина замер, опираясь на руки. Ему было хорошо. Посмотрел на расслабленного и довольного Хейста, у которого пылала ударенная щека.  — Красивый ты, — прошептал Беренгар, поцеловав его в висок. Встретился с удивлённым взглядом. — Что? «Альфья» суть не позволяет тебе принимать подобные комплименты?  — Странно слышать подобное, — неопределённо повёл плечами Хейст, облизав пересохшие губы. Уродом он никогда себя не считал. В зеркале всегда видел симпатичное лицо, лишенное детской или омежьей округлости. Тело, несмотря на обилие шрамов, тоже было красивым. Стройное, подтянутое, с умеренной мускулатурой. Но всё равно непривычно слышать подобные комплименты от альфы, тем более от такого, как Беренгар, обычно скупого на подобные вещи.  — Не знал, что тебя смущают подобные вещи, — устроившись сверху, расслабившись, альфа самодовольно хмыкнул.  — Ничего меня не смущает, — тихо буркнул юноша, перебирая каштановые волосы. Шумно вздохнул.       Сцепка продлилась дольше, чем обычно. Обычно требовалось пять-десять минут, чтобы узел спал, но в этот раз это случилось лишь через четверть часа. И лишь после Беренгар смог отстраниться от Хейста, прижал его к себе, поцеловав в макушку.

***

      Несмотря на начавшуюся зиму и обильно идущий снег, гонимый холодным ветром, победителей встречали горожане Калпа. Отправленный вперёд гонец должен был попасть во дворец Гурур и сообщить о скором возвращении царя Беренгара с победой, чтобы к его приезду всё успели подготовить.       Великий Визирь Озджан Маариф, оставленный в отсутствие Повелителя за главного едва ли с ног не сбился, отдавая распоряжения, следя за приготовлениями. По его приказу спешно приводились в порядок главные улицы столицы, по которым мог проехать царь со своими людьми. Во дворце с особой тщательностью отмывались комнаты и коридоры, украшался тронный зал на первом этаже северного крыла. Готовились всевозможные блюда в таком количестве, чтобы ими можно было накормить свыше нескольких тысяч человек.       Беренгар въехал в Калп, как Завоеватель, победитель. Восседая верхом на вороном мерине, чьё тело покрывала попона из угольно-черной парчи, расшитая алыми солнцами, он самодовольно скалился, когда народ выкрикивал его имя и желал долгих лет жизни.       Простолюдины глазели на воинов, на телеги, груженные богатствами и перешептывались, с опаской косясь на голову царя Ардэшира, помещенную в банку со специальным раствором, которую впереди Беренгара несли на носилках из красного дерева с причудливой резьбой.       Хейст, как Хранитель покоев, ехал чуть позади Повелителя по левую от него сторону. И к своему удовольствию ловил томные и горящие взгляды юных девиц и омег, которые старательно прятали свои лица под никабом. Ему нравилось их внимание. Поэтому Хейст выпрямился в седле, смерил девушек и омег оценивающим взглядом, а затем наградил тёплой обворожительной улыбкой.       Те тут же громко защебетали, захихикали смущенно, отводя глаза.       Довольный собой, Хейст повернулся к Гару и столкнулся с его недобрым взглядом. Альфа сжимал поводья, насупившись. На его лице отразился гнев, а в глазах плескалось что-то странное, чего Хейст никогда не замечал за своим Повелителем.  — Что-то не так? — участливо спросил омега, чувствуя, как по спине невольно пробегают мурашки. Не нравился ему этот взгляд.  — Следи за дорогой, — с трудом контролируя свои эмоции, процедил Беренгар, пришпорив мерина. — Еще успеешь покрасоваться перед девками и омегами. Если будет время.       Не нравился Хейсту тон, с которым это было сказано.       До дворца они ехали в молчании. Гар сдержано улыбался народу, но при этом не забывал бросать странные взгляды на солсетурина, который, чувствуя мрачный настрой царя, сам превратился в грозовую тучку, кривящую губы.       Проезжая через Главные ворота, Беренгар тронул плечо ехавшего рядом солсетурина, привлекая к себе его внимание.  — Не спеши, — сказал он, всё еще продолжая странно коситься. — Проводишь Гамаля в гарем и представишь его остальным. Проследи, чтобы о моём супруге позаботились.  — Для этого у нас есть Актан, — напомнил Хейст, не сильно горя желанием снова возиться с масмавийцем.  — Это мой приказ, — голосом, не терпящим возражений, прорычал Гар. — Продолжишь спорить и я тебя на месяц отправлю прислуживать Гамалю в качестве слуги.       Оскалившись, фыркнув, омега буркнул ругательство себе под нос.

***

      Сверля взглядом спину идущего впереди Хранителя покоев, Гамаль нёс себя с подобающим его статусу величием. Ноги в мягких, обтянутых сиреневым шелком туфлях с маленьким каблучком, украшенные причудливой небесно-голубой вышивкой, ступали уверенно по бежевому гранитному полу. Из-под тёмно-фиолетового кафтана с широкими короткими рукавами с богатой золотой вышивкой, выглядывала голубая шелковая туника с зауженными рукавами, чьи манжеты были украшены бледно-сиреневым жемчугом. По бокам сиреневых шальвар были разрезы, соединённые между собой золотыми шнурами. На шее красовалось золотое колье с кианитами, — свадебный подарок царя Беренгара, — такие же серьги и широкие браслеты. На плечи накинут добротный плащ, подбитый богатым соболиным мехом на вороте. Иссиня-черные волосы распущены, волнами ниспадали на спину и плечи. Голову венчала золотая высокая корона с крупными кианитами, россыпью мелких аметистов и подвешенными на цепочки жемчужинами, которые ложились на лоб и виски.       Украдкой Гамаль обратил внимание на приятный глазу персиковый мрамор стен, на стражу, которая встречалась через каждые двадцать метров.       Позади плелись слуги, которые несли сундуки и ларцы с имуществом своего господина. Вот они-то не боялись озираться по сторонам, рассматривая всё.       Коридор вывел их в большой холл, от которого тянулись дороги в две разные стороны. У входов стояли вооруженные стражники, которые с подозрением покосились на масмавийцев.  — У вас есть так много стражи, — заметил Гамаль, когда они прошли по правому коридору. — Для чего так?  — А вы как думаете, Кефалет? — холодно ответил Хейст, выводя иноземцев в огромный зал, где уже столпились обитатели гарема. — Там, где обитает царь и его семья, безопасность должна быть на высшем уровне.       В огромном зале, где стены были отделаны панелями светлого дерева, колонны были из коричневого гранита, а пол из светло-коричневого камня, было лишь с десяток наложниц в одинаковых хлопковых рубахах и шерстяных платьях в пол с короткими рукавами тёмно-бордового цвета и чуть больше дюжины омег-наложников в подобных одеждах.  — Слушайте внимательно! — громким командным голосом заговорил Хейст, сложив руки за спиной и расправив плечи, привлекая к себе внимание. — По случаю возвращения нашего Повелителя с победой, сегодня в гареме будет устроен праздник. Вам раздадут золото и одарят отрезами тканей для ваших нарядов.       Наложницы и наложники радостно защебетали. Евнухи тоже расплылись в довольных улыбках, ведь в таком случае они получат удвоенное жалование.  — На этом хорошие новости закончились, — продолжил Хейст, выждав паузу.       Обитатели гарема тут же замолчали, напряглись. А Гамаль одарил «альфу» возмущенным взглядом.  — Это Гамаль из масмавийского правящего рода Миргали. Законный супруг и Кефалет нашего Повелителя, царя Беренгара. Любите и жалуйте.       Омеги разом переменились в лицах. Побагровели. Их глаза одинаково горели завистью и ненавистью. Несомненно, они уже вынашивали план по устранению соперника. А вот девушки с интересом рассматривали чужака, шептались, хихикая.  — Актан-орталама, — Хейст подозвал к себе полноватого светловолосого бету-евнуха, одетого в тёмно-зелёный кафтан и синие штаны в тон шелковой рубашке. — Повелитель приказал поселить Кефалета в отдельные покои. В те самые, которые когда-то занимала Эдже-Харика. И подбери нескольких рабов в услужение этому Цветочку.  — Слушаюсь, Бекчи! — Актан поклонился, хитро глянул на Гамаля и тут же быстро стал отдавать распоряжения.  — А где… — Хранитель покоев нахмурился, окинул пристальным взором собравшихся. — Актан, где Нурай?  — Ему нездоровится, достопочтенный Бекчи! Но если вы желаете, то я приведу его немедленно.  — Приведи. Я должен убедиться, что фаворит Повелителя находится в добром здравии.       Хейсту нравилось видеть, как изумился и тут же нахмурился Гамаль, сжав кулаки. Масмавиец явно не ожидал, что у царя Беренгара может быть любимец. Но он был уверен, что в любом случае сможет затмить своего конкурента, кем бы тот не был.       Через некоторое время, которое стало для Гамаля вечностью, из дверей, ведущих на омежью половину гарема, вышел юноша.       И первым же делом Гамаль вперился жадным взглядом в его лицо.       Овальное, лишенное ярко выраженных скул, курносое, с пухлыми розовыми губами, уголки которых приподняты в сдержанной улыбке. Большие ланьи круглые голубые глаза обрамлены светлыми, словно покрытыми инеем, густыми ресницами. Платинового цвета волосы, густые и чуть волнистые, заплетены в свободную косу, перекинутую через плечо, скреплённую заколкой с эмалью в форме трёх снежинок, — одной большой, и двух маленьких по бокам, — инкрустированной алмазами и аквамаринами. Голову венчал обруч из розового золота с ромбовидным содалитом по центру.       Длинная туника из синего бархата, украшенная розоватой вышивкой с изображением плюща и кружащих серебристых снежинок, превосходно сочеталась с дымчато-розовыми шелковыми шальварами, расшитыми по подолу и бокам синими нитями.       Взгляд Гамаля замер на руке, покоящейся на животе омеги. На округлом, выпирающем животе. И брови масмавийца поползи наверх, а лицо покрылось красными пятнами.  — С возвращением, Хейст-Бекчи! — прощебетал Нурай, подойдя к Хранителю покоев. Неуклюже поклонился. — Хвала богам, вы вернулись живым и здоровым.  — Полагаю, мне есть, с чем тебя поздравить, Нурай, — сдержанно улыбнулся Хейст, многозначительно посмотрев на его живот. — Я более, чем уверен, что наш Повелитель тоже обрадуется этому известию.  — И я надеюсь на это, Хранитель, — блондин мило покраснел, не обращая внимания на закипающего от гнева Гамаля. — С вашего позволения, я хотел бы вернуться к себе. Мне немного нездоровится.       Солсетурин лишь кивнул, перевёл взгляд на раскрасневшегося масмавийца.  — Сделай лицо попроще, Кефалет. Ты ведь жил в гареме и должен знать, что у наложников бывают соперники. Правда, сариисинский гарем отличается от твоего родного. Это логово змей, которые с радостью отравят тебя, подставят и растопчут, и им ничего за это не будет, если они себя не выдадут.  — Кто… кто этот омега? — рыча, с трудом контролируя свои эмоции, Гамаль резко повернулся к Хейсту.  — Твой соперник. Нурай-Тархиб, «Желанный» омега и фаворит нашего Повелителя. А теперь еще и родитель будущего царевича.  — Не будет у моего мужа иных детей кроме моих, — прошипел масмавиец, передёрнув плечами.