Равные Солнцу

Тархиб — «Желанный», фаворит, аналогичен женскому Метреси. Кефалет — жена или младший муж правителя, взятые в брак в качестве залога мира и гаранта безопасности. Дословно означает «Залог». Бекчи — должность Хранителя покоев при правителе. Анне — мать, титул хозяйки гарема, матери правителя. Кёле — рабыня, так и не попавшая на ложе господина, но перешедшая в услужение в качестве служанки к фаворитке или царице. Агасы — военачальник, генерал. Билге — должность советника при царе Сариисина, часто используется для общего обозначения сановников. Метреси — госпожа, титул фаворитки в гареме, даруется господином во время беременности или после рождения наследников. Рахип — жрец. Орталама — обращение к евнухам. Уста — «господин», вежливая форма обращения к знакомым и незнакомым мужчинам в Сариисине. Хак, хаки — воин, воины, стражи. Кафа — капитан стражи (городской, дворцовой). Бакир — медная монета в Сариисине Фида — серебряная монета в Сариисине Хазине — золотая монета в Сариисине ____________________________________________________________________________

Падай на колени, И наотмашь удар! В солнечном сплетении Ликует пожар. Корсика — Долина царей

      Всё началось слишком быстро. Медведи, едва почуяв кровь, тут же набросились на троих юнцов, желая их разодрать.       И пусть несчастным было выдано оружие в виде кинжалов, оно им не сильно-то уж и помогло.       Одним мощным ударом самый разгневанный из медведей вспорол солсетурину живот, выпустив кишки. Кровь брызгами усеяла светлый гранитный пол и мраморные стены, заставив зрителей пораженно вскрикнуть и начать возбуждённо обсуждать увиденное.  — Этих медведей семь лет назад я нашел на охоте совсем медвежатами, — пояснил Касым, поймав на себе вопросительные взгляды царя и его Хранителя. — Их мать терроризировала подчинённые мне деревни, разорвала много овец, коз, а зимой кидалась на людей. В конечном итоге мы выследили вредительницу и убили её, а медвежат я забрал к себе. Они не хуже псов, хорошо натасканы.  — Да, так становится даже интереснее, чем наблюдать за смертоносными игрищами с участием псов и свиней, — согласился Беренгар, опустившись обратно в кресло. Неспешно попивая гранатовое вино, он с интересом наблюдал за тем, как несчастные юные альфы пытались спастись от смерти.       Хейст же не обращал внимания на их разговор, всецело поглощенный происходящим внизу.       Тот солсетурин, которому вспороли живот, упал на колени, тщетно пытаясь засунуть кишки обратно в рану. Вскинув голову, он вскрикнул, когда медведь повалил его на землю, клыками вгрызся в лицо и принялся мотать с из стороны в сторону, крепко обхватив тело передними лапами.       Дикий вопль боли отразился от обтянутых пурпурным бархатом стен.       Хейст подошел ближе, облокотился руками о деревянные тонкие перила с редкими тонкими прутьями, между которыми было расстояние в метр.       Двое других солсетуринов принялись отбиваться от второго медведя, обороняясь кинжалами. Зверь рычал, бесстрашно шел на них, замахивался лапами. И пусть медведю нанесли рану в грудь и плечо, острые когти прошлись по лицу одному из альф, повредив глаз, рассекая нос и сдирая кусок мяса со щеки.       Крики боли и страха неровным хором поднимались до самого потолка, и казалось, были слышны даже за пределами этой круглой комнаты. Третий солсетурин, вжавшись в стену, откровенно начал рыдать.       Он озирался по сторонам, мокрыми от слёз глазами смотрел на довольные лица сариисинцев, пока не остановился на Хейсте.  — Помоги мне, молю! — вскричал несчастный на солсетурском. — Пусть они помилуют меня! Слышишь?! Спаси меня!       Хейст сильнее сжал перила, едва заметно отрицательно качнул головой.  — Помоги… Я не хочу умирать! — словно хватаясь за последнюю надежду, несчастный вскрикнул, когда медведи кинулись к нему. — Ты же один из нас! Ты из Солсетура! Дети Дирида не бросают друг друга!       Оба зверя повалили его на пол, когтями и зубами стали рвать спину, вырывая куски плоти.       Кровь стремительно заливала пол, ощутимо витала в воздухе, щекоча нос.       Но красноволосый альфа не собирался сдаваться. Окровавленный, хрипя, он попытался отползти от зверей, что с рёвом отнимали у него жизнь.  — Помоги мне… — протянув руку, он с мольбой смотрел на Хейста. — Скажи им… скажи, что я хочу жить. Я не хочу умирать. Не хочу! Я ни в чем не виноват!       Нахмурившись, омега с жадностью стал ловить каждое слово.  — Я не обязан… я не обязан расплачиваться за грехи моего отца! — всхлипывая, рыдая навзрыд, альфа зашелся воплем. Медведь впился ему в шею сзади, стал мотать из стороны в сторону, ломая шейные позвонки.       Другой медведь принялся за второго, пока еще живого солсетурина, которому лишь лицо изувечили.       По спине Хейста пробежал холодок.       Отпустив перила, он повернулся, почувствовав на себе пристальный взгляд. Встретился со зловеще ухмыляющимся Касымом, который тут же отсалютовал ему кубком. Перевёл взгляд на Беренгара, полностью поглощенного происходящим.       Царю, как и остальным гостям этого дома явно нравилось происходящее. А когда последний из солсетуринов, альфа с изувеченным лицом, высвободил всё содержимое своего желудка, постанывая от боли, то и вовсе зашлись радостным смехом.  — Касым, ты оказался прав, — допив вино, Беренгар передал кубок слуге-омеге. — Зрелище поистине прекрасное. Только… и это всё? Или ты еще кое-чем решил меня порадовать?  — Боюсь, но больше я ничем не смогу вас удивить, Повелитель, — Касым позволил служанке наполнить кубок, сделал большой глоток. — Разве что… вы когда-нибудь видели, какими жестокими могут быть дети?  — Неужели ты настолько бессердечен, что отдашь этим чудовищам невинных детей? — усмехнулся Гар. Это становилось всё интереснее.  — Нет, мне было бы очень жаль нервировать моих питомцев лишними истериками. Я предлагаю посмотреть на детские бои. Уверен, такого вы еще не видели.       С большим трудом, но медведей удалось увести с арены, но трупы так и оставили лежать на месте. Не прошло и нескольких минут, как вывели детей. Мальчики и девочки, от пяти до девяти лет. Напуганные, грязные, все с красными волосами, одетые лишь в рваные длинные рубахи, с оружием в руках.  — Касым-уста, вы же не хотите сказать, что эти дети тоже были шпионами? — холодно поинтересовался Хейст. Его несколько напрягало, что всеми смертниками по каким-то причинам были выходцы из Солсетура.  — Не удивлюсь, если когда-нибудь король Солсетура начнёт набирать в свою армию детей, — усмехнулся рыжеволосый альфа. — Всем известно, что в этой стране воинов готовят с детства. Убивать и сражаться у них в крови. А эти дети — рабы, чьи родители за небольшую сумму избрали для своих отпрысков иную судьбу. Рабские оковы и постель в борделе.  — Но так бы они смогли принести хоть немного пользы. Но видимо… вы не из тех людей, кто склонен к внезапному милосердию.  — А вас это волнует, Хранитель?  — Нет, нисколько, — честно ответил Хейст. Его действительно не трогало то, что сейчас эти дети лишатся жизней или будут серьёзно изувечены. Куда больше заботило другое: почему именно солсетурцы?       Беренгар молчал, не стал читать морали, но внутри был явно недоволен происходящим. Если бы эти дети были отпрысками преступников или сами бы совершили какое преступление, то тогда подобное представление имело бы смысл. Впрочем, Гару даже было интересно посмотреть на детские бои, ведь подобного он никогда не видел.  — И за что они будут убивать друг друга? — подперев голову кулаком, положив локоть на подлокотник, царь внимательно следил за нервничающими детьми.  — За возможность уйти отсюда живыми, — недобро оскалился Касым. — Выживет лишь один. Самый сильный. Даже интересно, как они справятся с этим, ведь среди них есть братья и сёстры. Интересно наблюдать, как близкие люди безжалостно убивают друг друга ради возможности жить. Истинные звери!       Он поднялся со своего места, подошел к перилам, облокотившись о них. И обратился к детям на солсетурском:  — Сегодня кто-то из вас умрёт, а кто-то останется жить. В ваших руках оружие, ключ к победе, к более сытой и прекрасной жизни. Лишь один из вас получит возможность начать иную судьбу, более лучшую, чем та, которую вам могли дать ваши отцы и матери. Так воспользуйтесь ею. Докажите, что вы достойны лучшего, чем быть просто грязью под ногами господ, чем быть просто шлюхами и рабами.       Дети смотрели на него. Кто-то со страхом, кто-то с непониманием, кто-то начал лить слёзы, а некоторые пытались храбриться.  — Начинайте! Иначе я затравлю вас собаками.       Дети захныкали. Но всё же подчинились, пусть и неуверенно, но начали размахивать оружием, которое им дали.       Когда раздался первый вскрик, тогда и пролилась первая кровь. А затем началось самое настоящее побоище, в котором дети кидались друг на друга. Кто-то побросал оружие и стал размахивать кулаками, а кто-то наоборот старался найти побольше оружия.       Отступив от перил, встав за спиной царя, Хейст без интереса следил за происходящим. Детские бои были не такими зрелищными, как бои между взрослыми и животными. И похоже, что в своём мнении Хейст не был одинок. Гар тоже не был особо заинтересован.  — Если бы ты решил затравить их животными, то это было лучше, — заметил царь, обращаясь к хозяину дома.  — Обещаю, что в следующий раз я исправлюсь, — ответил Касым, с кровожадным блеском в глазах наблюдая за побоищем, которое судя по возгласам очень нравилось остальным зрителям.       Представление закончилось довольно быстро и внезапно.       Раненные, но не добитые дети кричали, плакали. Кто-то сидел у стены, кто-то лежал, но никто не стоял на ногах.       Тогда было решено выпустить собак, которые и завершили начатое. Истошные вопли и визг отражались от стен, заставляли морщиться. Собаки рычали и громко лаяли, рвали детей клыками и когтями.       Невольно Хейсту вспомнилось, как ему самому по прихоти Кагана пришлось бороться с волкодавами. Тогда он испытывал страх, тревогу и панику, защищая свою жизнь, пытаясь избежать смерти. Сейчас же, находясь в роли наблюдателя, он не испытывал ничего к несчастным детям, кроме праздного интереса.       После Касым проводил своих гостей в подготовленную для трапезы комнату, где все смогли разместиться на мягких подушках, вкусить сытных блюд из мяса и рыбы с овощами, выпить фруктовых вин и насладиться красивыми танцами прекрасных омег и девиц.       Разговоры здесь текли лениво и в основном ни о чем. Обсуждались налоги, политика, соседи, свежие сплетни и заключались сделки между знатными родами.       Если Беренгар еще вливался в разговор, то Хейст стоял рядом, играя роль слушателя.  — А вы достаточно молчаливы, Бекчи, — усмехнулся подошедший Касым.  — Особенности характера, — холодно ответил юноша. — Не люблю лишнюю болтовню.  — Характера или породы, Бекчи? — еще шире усмехнувшись, альфа подошел к нему вплотную, протянул спелый целый гранат. — Надеюсь, что вам понравился вечер. Развлекайтесь.       Взяв фрукт, Хейст нахмурился, проводив мужчину подозрительным взглядом.       До самого утра, пока мужчины пили, ели, обсуждали свои дела и прочие мелочи, омега не обронил ни слова, усердно роясь в своей памяти, пытаясь понять, почему Касым Нарий кажется ему таким знакомым.       Плод граната он так и не выпустил из рук, но и не надкусил, чтобы ощутить его терпкий вкус.       Ближе к рассвету мужчины стали расходиться.       Беренгар сел в карету, устало потянулся, хрустнув суставами.  — Неплохо посидели, — вслух отметил он, посмотрев на своего слишком задумчивого Хранителя. — А ты был очень молчалив. Даже непривычно.  — М? — выйдя из раздумий, Хейст поднял на альфу чуть отрешенный взгляд. — Ты что-то сказал?  — Где ты витаешь? — нахмурился Гар, начиная злиться. — Всю ночь не выпускаешь из рук гранат и о чем-то думаешь, молчишь. Что такого произошло, что ты превратился в безмолвную статую?  — Ничего, просто пытаюсь кое-что вспомнить, — фрукт пришлось отложить рядом с собой, но пальцы сами собой сплелись в замок.  — И что же это? — аквамариновые глаза царя превратились в два смертоносных замёрзших озера, которые без зазрения совести обещали погубить любого, кто посмеет ступить на тонкий лёд его доверия.  — Где я уже мог видеть Касыма раньше?

***

      Лето уже во всю вступило в свои права. Повсюду было зелено, благоухали яблони, полевые цветы. Тёплое солнце ласкало своими яркими лучиками, но не пекло, как это будет через месяц и меньше.       Стоя у берега реки, нервно теребя подол просторной рубашки, Хейст смотрел на всадника верхом на изящной вороной лошади, который выехал из леса. Незнакомец был закутан в походный плащ, голову и лицо скрывал глубокий капюшон. Но всё же были заметны сапоги и штаны. Не такие, как у воинов Солсетура.       Солсетурские воины носили тяжелые ботинки и полусапоги, а у чужака сапоги были высокими, выше середины голени, с кованым острым мыском, которым можно навредить.       Мужчина заставил лошадь остановиться, спешился и подвёл животное к реке, позволяя ей напиться. Сам он стоял рядом, опустив поводья. А взгляд Хейста упал на его руки.       На руках чужака были перчатки с металлическими пластинами на фалангах и верхней стороне ладони, украшенные острыми тонкими, но короткими шипами, на самых кончиках красовались настоящие чуть загнутые когти.  — Нравится? — усмехнулся мужчина, подняв руку и пошевелив пальцами, отчего от метала отразились солнечные блики. Человек хорошо говорил на солсетурском, что еще больше заинтересовало мальчика шести лет.  — Угу, — только и кивнул Хейст. Как завороженный следил за каждым движением незнакомца.       Перчатки были сняты, а под ними оказались вполне обычные человеческие руки со сбитыми костяшками. Капюшон был откинут, так что мальчик мог разглядеть тёмно-рыжие волосы, неровными прядями падающие на плечи, короткую бороду и тёмно-серые глаза.  — Ты чей будешь, маленький? — спросил мужчина. От него пахло конским потом, немытым телом, но даже так угадывался лёгкий цитрусовый аромат.  — Я не маленький! — тут же надулся Хейст, глядя на альфу исподлобья. — Я уже ножики метко кидать умею. И верхом кататься.  — Надо же, совсем взрослый, — тепло улыбнувшись, чужак опустился на одно колено, заглядывая ребёнку в глаза. — А где твои родители? Разве они не боятся отпускать такого воинственного мальчика одного?  — Папа на войне, а мама дома. Мой папа воин! Один из лучших.  — Уверен, когда-нибудь, ты тоже станешь воином. Ведь так?  — Да. Но это нелегко. Нужно так много учиться. Столько всего знать. И сил много. Ой как много.  — Ничего, ты справишься, — молодой альфа поднялся. Отвернулся, принявшись рыться в притороченной к седлу сумке. А затем обернулся, протянув странный круглый красный плод с хвостиком в виде короны. — Возьми. Это гранат. Он очень вкусный.  — Гранат? — робко взяв диковинный фрукт, Хейст повертел его в руках. Понюхал, ощущая странный травянистый аромат, в котором угадывались сладкие терпкие нотки и, недолго думая, впился в гранат зубами. В рот тут же полился терпкий кисло-сладкий сок, но на языке помимо прочего появилась и неприятная горечь.  — Кто же так гранат ест? — рассмеявшись, альфа забрал у него фрукт, разрезал на четыре дольки, не обращая внимания на обильно полившийся сок, и протянул один кусочек мальчику. — Видишь зёрнышки? Вот их и надо есть. Но в них есть косточки. Их тоже можно есть, а можно и выплюнуть. Ну? Пробуй.       Повинуясь указаниям мужчины, Хейст так и сделал. Сначала морщился, громко чавкая, но потом вошел во вкус. Фрукт, пусть и был странным, но нравился мальчику. Съев одну дольку, он уже было потянулся за второй долькой, как вдруг…  — Хейст!       Вздрогнув, мальчик обернулся. С удивлением посмотрел на спешно приближающуюся к ним мать.  — Мама, я тут с дядей… — начал было Хейст, как подлетевшая молодая женщина схватила его за руку, прижала к себе, быстро отступив на несколько метров в сторону.  — Кто вы такой? — потребовала Ингрид.  — Так, путник, который кое-кого ищет, — расправив плечи, альфа окинул её оценивающим взглядом. — Вы случайно не знаете некоего Рагнара Миркюра?  — Это же… — начал было Хейст, но мать ему зажала рот, ногтями впившись в щеки.  — Нет, не знаем, — быстро ответила женщина, уводя сына прочь. Лишь когда чужак оказался далеко позади, она убрала руку ото рта сына. — Сколько я тебе говорила остерегаться незнакомцев?  — Разве он может быть незнакомцем, если знает папу?  — Еще как может! Он чужак, из других мест.  — А почему мы ему не сказали, что знаем, где папа?       Ингрид громко вздохнула. Остановилась и присела на корточки перед сыном, положив руки ему на плечи.  — У твоего папы очень много врагов, милый. И если мы не хотим его потерять, то лучше сделать вид, будто мы его не знаем. Хорошо?  — Хорошо, — кивнул Хейст. Мать поцеловала его в лоб, выпрямилась и за руку повела домой…       Хмуря брови, постукивая пальцами по поверхности стола, Хейст нервно закусывал нижнюю губу. Та встреча с чужаком довольно быстро забылась, как нечто не имеющее значения. И возможно, что об этом юноша никогда бы не вспомнил, если бы не поездка к некоему Касыму Нарию, состоявшаяся больше седмицы назад.       Плод граната, не тронутый, так и лежал на краю стола, заставляя омегу время от времени на него коситься.  — Бекчи, вы меня слушаете? — полный негодования и возмущения голос заставил обратить внимание на беременного наложника.       Нурай-Тархиб обиженно поджал губы, а слёзы высохли.  — Да, я тебя услышал, — прочистив горло, Хейст откинулся на спинку кресла. — Но почему с этим ты пришел ко мне, а не к главному евнуху гарема? Актан-орталама тебя бы выслушал.  — Только вы можете мне помочь, Бекчи, — и вновь голубые глаза беременного наложника наполнились слезами. — Если я пожалуюсь Актану, то он просто спросит у Гамаля была ли его старуха при нём. И Гамаль это обязательно подтвердит. И всё! Никто не станет разбираться в том, что произошло в моих покоях.  — Ладно, я постараюсь с этим разобраться, — заверил Хейст, а про себя подумал: «Или взвалить на кого-нибудь это дело». — Ступай к себе, Тархиб.  — Благодарю вас, Бекчи, — звучно шмыгнув носом, Нурай поклонился и вышел в коридор, где его уже ждали слуги.       «Только проблем внутри гарема мне не хватало! — про себя застонал Хейст, устало рухнув на софу и уставившись в потолок. — И чего этим омегам всё не живётся тихо?»       Маленькие стычки между Нурайем и Гамалем случались часто, но они были незначительными. Взаимные оскорбления, порча имущества, распускание грязных сплетен. Но в этот раз масмавийский Кефалет решил действовать решительно. Поэтому его служанка Шайда пробралась в покои Тархиба, устроила погром и облила подушку какой-то жидкостью. Её поймал с поличным сам Нурай, и поднял крик.       Убегая, женщина плеснула остатки содержимого пузырька на юношу, но тот успел спрятаться за спину слуги. В итоге пострадал слуга, у которого было обожжено лицо. Несчастным спешно занялись лекари, а Нурай едва ли не впал в истерику.       Разбираться с этим не сильно-то и хотелось. Всё же гарем — это не то, что интересует Хейста. И если бы не потасовки двух беременных омег и наложники, идущие в покои Беренгара по вечерам, то солсетурин и вовсе бы о них позабыл.  — И зачем приходил Нурай? — голос царя заставил оторваться от созерцания потолка, сесть.  — Жаловался, что служанка Гамаля устроила погром в его покоях и пыталась изуродовать его, — равнодушно ответил омега, заметив в руках Беренгара свиток с печатью.  — Это правда? — мужчина сел на край софы, чуть склонил голову на бок, разглядывая юношу.  — Слуга Тархиба в лазарете. У него пострадало лицо. Вроде бы сильный ожог, возможно, что будут шрамы.  — В гареме никогда не бывает спокойно, — хмыкнув, Беренгар обнял Хейста за плечо, вынуждая придвинуться ближе. — Пусть эту служанку схватят и допросят. В пыточной. Пора бы немного сократить масмавийское окружение Гамаля.  — Давно пора, — прижавшись щекой к груди альфы, юноша прикрыл глаза. Ему нравилось вот так иногда сидеть, прижимаясь к Гару. Странное чувство покоя, безопасности и тепла разливалось по телу, заставляя млеть и расслабляться.  — Я решил тебя кое-чем порадовать, — не переставая обнимать Хейста, мужчина протянул ему свиток. — Пора бы тебе уже обзавестись своим имением.       Сломав печать и развернув свиток, омега прошелся взглядом по чуть угловатой вязи. То был документ на имущество, а именно на небольшое поместье, которое когда-то принадлежало покойному Ибрагиму-агасы.  — Поместье недалеко от дворца, всего в получасе езды галопом, — продолжил Беренгар, — но я надеюсь, что ты всё же будешь проводить больше времени у меня под боком.  — Знаешь, а ты вовремя решил мне выделить имение, — лукаво улыбнулся Хейст, свернув дарственную. — Хоть будет, где прятаться от твоих наложников. И от твоих резких перемен настроения.  — Ну уж нет, ты будешь терпеть меня! — рассмеявшись, альфа толкнул его в плечи, повалил на софу. Навис сверху, хищно ухмыляясь. — Так что не надейся, что сможешь легко от меня отделаться.  — Я уже и не надеюсь, — закатил глаза омега, громко вздохнув. — Но мечтать-то мне еще можно?  — Нет, нельзя, — наклонившись, Беренгар нежно коснулся его губ. Тепло улыбнулся, погладив по щеке.       От всего этого у Хейста по телу пробежал табун мурашек. Когда у царя случались вспышки нежности, то юноша просто не знал, как на это реагировать. С одной стороны, это было приятно, а с другой заставляло чувствовать себя неловко, не в своей тарелке.  — И что же мне тогда можно? — голос Хейста упал до шепота. Он бросил настороженный взгляд на двери.       В случае, если кто-то пожелает наведаться к Хранителю покоев по каким-то причинам, то он сможет без труда зайти и увидеть столь двусмысленную картину. И так по дворцу то и дело, что шепчутся о том, что от Хейста пахнет царём. Но пока открыто никто не смел что-то высказывать в лицо солсетурину по этому поводу. Разве что смотрели с подозрением и примесью отвращения.  — Тебе можно… — Беренгар сделал крайне сосредоточенное лицо, расплылся в хитрой улыбке. — Тебе можно будет прийти ко мне на ужин.       Наградив омегу быстрым поцелуем в кончик носа, мужчина отстранился, выпрямился. На пятках развернулся и собирался вернуться к себе, как заметил гранат на краю стола.  — Либо уже съешь этот несчастный плод, либо выброси его. Он скоро начнёт портиться.       Передёрнув плечами, Гар вернулся в свои покои, а Хейст сразу же подскочил с софы, оправил на себе одежды и вышел в коридор.       Отдав приказ своим подопечным стражникам найти служанку Гамаля-Кефалета, Шайду, заключить её в пыточной и допросить о произошедшем в покоях Нурайя-Тархиба, омега уверенно направился к Великому Визирю.       Время было чуть за полдень, и в это время Озджан любил возлежать в своих покоях, перебирая письма из подчинённой ему провинции Йиртыдже.       У дверей привычно дежурили двое стражников, одетые в бордовые кафтаны. Ни кольчуги, но доспехов на них не было, а из оружия лишь ятаганы.  — Билге у себя? — с важным видом спросил Хейст.  — Да, достопочтенный Хейст-кафа, — ответил один из стражников, держа глаза опущенными в пол. — Озджан-билге пожелал отдохнуть.  — Хорошо, я не буду ему сильно мешать, — нагло пройдя мимо альф, юноша толкнул двери, буквально врываясь в покои Великого Визиря.       В большой комнате, служившей и гостиной, и кабинетом, никого не оказалось, так что не теряя времени, Хейст направился в спальню.       Расслаблено возлежа на кушетке из черного дерева с обивкой из тёмно-синего бархата, Озджан лениво смаковал виноград, читая какие-то письма. На мужчине не было ничего, кроме лёгких штанов из тонкого серебристого шелка.  — И кто разрешил тебе врываться в мои покои? — отбросив напускной официоз, альфа даже не повернулся в сторону вошедшего.  — Я хочу узнать побольше о Касыме из рода Нариев, — нахмурившись, Хейст прошелся взглядом по подтянутому телу с умеренной мускулатурой.  — И зачем тебе это? Чем этот человек успел провиниться перед тобой, что ты им интересуешься?  — Просто хочу знать, кто окружает нашего Повелителя, — соврал омега, не сводя с Великого Визиря пристального взгляда.  — Любопытный мальчишка, — раздраженно фыркнул Озджан, недовольно покосившись на него. — Касым достаточно надёжный человек. Когда-то он подавал большие надежды и сейчас мог бы дослужиться до агасы какого-нибудь отряда, но его излишняя жестокость не позволила это сделать.  — Неужели очень жесток?  — Таким он был не всегда. Касыму было девятнадцать, когда он со своим младшим братом Хазаном отправился в разведку в Солсетур. Там они повстречали отряд местных воинов. Может, и было глупо двум юнцам отправляться туда в одиночку, но вернулся Касым совсем другим. И один.  — Его брата убили? — догадался Хейст.  — Факт того, что Хазан мёртв — на лицо, но то, как он расстался с жизнью… Об этом никто кроме Касыма не знает. Говорят, его родители долго не находили себе покоя, бегая от одного храма и лекаря к другому. Но с тех пор Касым до зубного скрежета начал ненавидеть солсетуринов, а сам сделался очень жестоким. Из армии его выгнали за постоянные драки и чрезмерную жестокость. До сих пор свеж в памяти тамошних воинов тот день, когда одного из них Касым привязал к хвосту лошади, раздел догола, содрал с него кожу на животе и спине, и заставил проволочиться по земле всего лагеря. Страшное было зрелище. Со дня смерти младшего брата Касыма прошло шестнадцать лет. Пусть он давно отстранён от воинской службы, но продолжает держать себя в форме. Я уверен, что если наш Повелитель пожелает, то сделает его кафой или даже агасы.  — И никто не знает, что именно произошло с младшим братом Касыма?  — Только то, что небольшой отряд солсетуринов причастен к его смерти. А больше Касым ничего не рассказывал. Даже перед рахипами не исповедовался. Только… я знаю, что чтобы занять пост главы рода ему пришлось убить собственных отца и двух старших братьев. Его мать умерла едва узнав о смерти Хазана. Любила женщина своего последнего ребёнка. Касым полностью заменил всех слуг, рабов и наложников в своём имении. Убил их, массово сжег заживо, заперев в старом сарае. Зрелище было ужасным. Сейчас у Касыма есть небольшой гарем, вроде бы был сын. Мальчику сейчас лет тринадцать, и он уже как год обучается в Золотом корпусе. Будет воином.       Озджан с насмешкой посмотрел на юного Хранителя покоев.  — А тебе есть о чем волноваться, Хейст. Твоё происхождение и внешность уже служат поводом для того, чтобы Касым питал к тебе неприязнь.  — Пойду уговорю какую-нибудь сариисинку родить меня поновой и волосы перекрашу в черный, — огрызнулся омега.  — Боюсь, что даже тогда ты не перестанешь быть змеёй. Знаешь, как тебя называют при дворе? Царёвым Змеем.  — От Гамаля нахватался? Интересно, почему наш Повелитель закрывает глаза на то, что ты с его супругом постоянно находишься рядом? Может, стоит ему намекнуть, что у тебя недобрый глаз? А, Озджан?  — Иди уже, змеюка! — зло прошипел Великий Визирь, раздраженно фыркнув.       Не удостоив мужчину ни поклоном, ни прощальными пожеланиями, Хейст вышел в коридор. Что ж, по крайней мере удалось узнать побольше об альфе из рода Нариев. Вот только это заставило еще больше нервничать и терзаться вопросами. Уж не причастен ли был когда-то Рагнар к смерти младшего брата Касыма или они просто были знакомы?       У Хейста были мысли встретиться с Касымом, поговорить с глазу на глаз, но альфа, скорее всего, уже вернулся в свои владения на севере провинции Йиртыдже. Да и времени сейчас на это практически нет.

***

 — Езжай и осмотри свои новые владения, — милостиво позволил Беренгар, удерживая омегу за талию, пока тот усердно насаживался на член, двигая бёдрами. — Отпущу тебя… на пару дней.  — Какой ты щедрый, — хмыкнул Хейст, с трудом сдерживая рвущиеся наружу сладкие стоны. Член царя распирал зад и узкий канал «омежьего лона», проникал на всю длину внутрь. Юношу бросало в жар, к щекам приливала кровь. Насаживаясь круговыми движениями на член, Хейст упирался руками в грудь Беренгара, чуть царапая кожу ногтями.  — Но учти, — альфа ухватил его за волосы на затылке, опалил губы омеги жарким дыханием, — если не явишься в назначенный срок, то я сам приеду за тобой. И уже за волосы оттащу обратно во дворец.  — Еще на цепь посади, — прыснул Хейст. Вскрикнул, когда Гар слишком резко двинул бёдрами.  — И посажу! — крепко стиснув в своих объятиях, мужчина жадно принялся целовать его губы, щеки, подбородок и шею. Прикусил кожу на плече. — Посажу на цепь и буду каждый день трахать. Запрещу тебе принимать пустовик и буду ждать течки. А потом… скольких тебе в Масмави детей предсказали? Троих?  — Совсем из ума выжил?! — зашипел омега, пытаясь отстраниться, уперевшись руками ему в грудь. — Этого никогда не будет!  — Посмотрим, — в миг посерьёзнел царь. — Если я пожелаю и прикажу, то ты родишь мне хоть с десяток детей. А пока у меня в планах лишь один. Маленький солсетурин, кинжалик, которого мне подарит мой меч.       «Бесплодным… я должен стать бесплодным! — только и билась в голове мысль. — Неважно как, но должен. Даже если придётся вырезать всё!»  — Испугался? — неожиданно рассмеялся Гар, рывком подаваясь вперёд, укладывая Хейста на лопатки, наваливаясь сверху. — У тебя было такое лицо… Ты бы видел себя, Хейст.  — Не смешно! — зарычал омега, багровея от злости. Отвесил любовнику сильную пощечину, заставляя перестать смеяться. — Шутник чертов.  — Неужели мой меч способен обижаться? — промурлыкал альфа, перехватывая его руки, прижимая их к перине над головой. Резкими рывками принялся вбивать податливое тело в постель, срывая с тонких губ приглушенные стоны. — И чего я еще о тебе не знаю?       Хейст ничего не ответил. Лишь зло фыркнул, а затем выгнулся, коленями сжал бёдра Беренгара. Жар опалял лицо и всё его тело, заставлял дрожать, извиваться и двигать задом навстречу резким проникновениям.       Волна наслаждения заставляла дрожать, задушено стонать, жадно хватая ртом воздух. По телу бегали мурашки, которые перебирались на лицо, странно покалывали пылающие щеки. Глаза омеги горели желанием и страстью.       Беренгар на это лишь усмехнулся, припав к приоткрытым губам любовника. Терзал их, то жадно целуя, то чуть покусывая, языком проникая в рот, изучая дёсны, нёбо и язык. Глотая его сдавленные стоны, альфа со всей силы врывался в податливый зад, не боясь его порвать в порыве страсти.       Зад Хейста был влажным. Пошлые чавкающие звуки звучали в унисон со стонами, но порой казались неимоверно громкими.       Оторвавшись от припухших губ омеги, Гар впился зубами в шею возле плеча, именно в тот самый момент, когда узел набух. Одним сильным рывком он вогнал его в зад, заставляя Хейста вскрикнуть, забиться в судорогах экстаза, сводивших мышцы ног.       Тяжело дыша, обмякнув, но продолжая дрожать, омега пытался прийти в себя. Узел распирал судорожно сжимающийся зад, канал «омежьего лона» наполняла тёплая сперма.       Боль от укуса в шею запоздало заставила поморщиться, зашипеть.  — Мой, — выдохнул Беренгар, позволив себе расслаблено навалиться на Хейста. Он больше не удерживал запястья солсетурина, но лениво перебирал его багровые пряди. Чуть жестковатые, густые, но приятные. — Ты мой, Хейст. Мой меч. Мой воин. Мой омега. И так будет, пока я этого хочу.  — Смотри, как бы я в отмеску не сделал тебя тоже своим, — с лукавой усмешкой пригрозил юноша, прикрыв глаза от удовольствия.  — А силёнок-то хватит, наглец? — коротко рассмеявшись, альфа поцеловал его в лоб, приподнялся на локтях, вглядываясь в симпатичное расслабленное лицо, на котором глаза цвета бычьей крови превратились в две глубокие бездны. Черные, затягивающие, лишающие какой-либо надежды на спасение. — Кстати, как там успехи с допросом? Ты ведь запер ту женщину в пыточной?       С минуту Хейст растерянно смотрел на царя, пытаясь понять, о чем идёт речь. И лишь потом вспомнил, что речь шла о допросе верной служанки Гамаля, масмавийки Шайды.  — Ты об этой… было сложно. Глупая рабыня так и не выучила наш язык. Хорошо, что среди Сынов Смерти оказались люди, знающие масмавийский. Шайда всё отрицала. Особенно причастность Гамаля к покушению на Нурайя. Но я поймал пару других слуг твоего супруга. Они-то оказались куда сговорчивее. Признались, что знали о действиях женщины. Но утверждают, что она действовала не по приказу Гамаля, а по собственной инициативе.  — И? — Беренгар задумчиво цокнул языком. — Что ты решил?  — Слуг-масмавийцев схватят и казнят. Всех до единого. Их тела где-нибудь закопают, а что касается Шайды, то её тело изувечат и выставят на всеобщее обозрение в общем зале между омежьим и женским гаремом. Пусть это послужит уроком для остальных.  — Насколько я знаю, то эта женщина вроде бы была для Гамаля всё равно, что матерью.  — И что? Она оступилась, совершила ошибку, прекрасно зная, что понесёт за это наказание. Или хочешь проявить жалость к этой женщине?  — Пусть будет наказана сполна, — поведя плечами, убедившись, что узел спал, Беренгар вышел из тела юноши. Лёг рядом, прижал его к себе, поцеловав в макушку. — Останься со мной до утра, Хейст.  — Я и не собирался уходить, — тихим шепотом отозвался омега, прикрыв глаза от удовольствия.

***

 — Они её убили! Убили! — рыдая навзрыд, размазывая краску по лицу, Гамаль всеми силами старался выбросить из головы ту картину, которую застал этим утром.       Еще после пробуждения ему показалось странным, что Шайда не только не вернулась, но и нет на месте четверых его верных слуг, которые были ушами и глазами в гареме для Цветка Масмави.       Закончив утренний туалет, несколько досадуя, что так и не удалось попортить наглую физиономию Нурайя, Гамаль покинул свои покои. Его сразу же заинтересовали шум и толкотня, которые царствовали в общем зале, соединявшем омежью и женскую половины гарема.       Пробираясь сквозь толпу, Гамаль остановился. Глаза широко раскрылись, от лица отхлынула кровь, а из груди вырвался вопль боли и ужаса.       Шайда, его служанка, его нянька и практически мать, была насажена на вбитый в деревянный пол кол, который прошил насквозь её тело и вышел из шеи сзади. Обнаженная, изуродованная, она не подавала никаких признаков жизни. Груди ей вырывали щипцами и прижигали, лоно было разворочено так, что матка вывалилась наружу. Худое тело покрывали следы от плети, пальцы на руках были сломаны, а кое-где и вовсе содраны с мясом с кости. Уголки рта разрезаны, язык и вовсе отсутствовал, как и зубы, которые старательно засунули ей в глазницы, из которых на одних только нервах висели вырванные глаза.       Не помня себя, Гамаль первым делом побежал разбираться с мужем. Слёзы застилали взор, рыдания рвались из груди, сотрясали плечи. Но Беренгар отбыл по каким-то делам из дворца, так что омеге ничего не оставалось, кроме как отправиться к Великому Визирю.  — Её убили, Озджан, — не переставал повторять Гамаль. Слёзы душили его. — Так жестоко… Она ведь ничего не сделала.  — Увы, но Шайда покусилась на жизнь того брюхатого наложника, — альфа протянул ему свой платок, сел рядом и обняв за плечо, прижал к себе. — По закону она должна была понести наказание.  — Но почему так жестоко? — искренне не понимал юноша, тщетно утирая платком слёзы. — Почему её нельзя было просто выпороть и нагрузить тяжелой работой? Неужели обязательно нужно было делать с ней столь ужасные вещи?  — Приказ о допросе твоей служанки отдал Хейст. Уверен, он и озвучил, что именно должны были с ней сделать. Сыны Смерти редко сами способны на подобное. Обычно просто убивают, стараясь лишний раз не увечить.  — Хейст… — руки Гамаля сами собой сжались в кулаки. — Этот ублюдок, эта шлюха… Он вообще не должен жить! Жалкое ничтожество. Да кем он себя возомнил? Разве не наш Повелитель решает, как следует поступить с провинившимися?  — Увы, но наш Повелитель прислушивается к своему Хранителю покоев, — нахмурился Озджан. — К своему фавориту. Уже все при дворе знают, что солсетурин — подстилка нашего царя. Альфа, подставляющий свой зад другому альфе. Отвратительно.  — Мы должны избавиться от него, Озджан. И от того брюхатого потаскуна.  — Увы, но Нурай теперь неприкасаем. Он носит наследника династии Ысылай. Первенца нашего Повелителя. Если с ним что-то случится, то тень упадёт на тебя, Гамаль. Тебя будут первым подозревать во всех смертных грехах.  — Мой муж ничего не посмеет со мной сделать, — не совсем уверенным тоном возразил Гамаль, усердно продолжая гнать прочь образ изувеченного тела Шайды. — Я — его законный супруг, я ношу под сердцем царевича!  — Сомневаюсь, что это способно остановить Беренгара, — вздохнул альфа. Поцеловал юношу в висок, коснулся его пока еще плоского живота, погладив. — Наш сын растёт. Лишь бы родился альфа или бета. Увы, по новым законам, омега не сможет встать во главе государства.  — Кто бы ни родился, а первенцем станет выродок Нурайя.  — И что? В Сариисине трон никогда не доставался по старшинству. Власть получали только сильные и достойные. Кроме Альтана, разумеется. Тому просто повезло, что все его братья поубивали друг друга в битве за трон.  — Всё равно. Я не хочу, чтобы у нашего сына были соперники. Нужно избавиться от Нурайя и того солсетурского выскочки.  — Этим я займусь сам, мой прекрасный Гамаль, — недобро улыбнулся Озджан, продолжая прижимать омегу к себе. В голове его уже созрел план, как устранить Нурайя. Если всё получится, то и ублюдка не станет, и первенца родит Гамаль. А вот с Хранителем покоев придётся повозиться.

***

      Как и ожидалось, а поместье покойного Ибрагима-агасы было достаточно простым и скромным по меркам Сариисина. Прямоугольное здание из бежевого камня в два этажа обильно оплетал разросшийся плющ. Дорожка от ворот до крыльца была выложена красным гравием. Зелёная трава была аккуратно пострижена, ухожена. Из растений здесь прорастали лишь деревья кипариса вдоль забора, барвинок стелился возле беседки из тёмного дерева, а вдоль дорожки к ней прорастали розовые кусты, шиповник и магнолия.       Бериш, «Покой», — а именно такое название носило поместье, — был достаточно скромным имением. На первом этаже располагались большой холл, просторная светлая гостиная с мягкими коврами, диванами вдоль стен и деревянными панелями на стенах; кухня, прачечная, хаммам, скромные каморки для слуг. На втором же этаже, куда вели две лестницы: деревянная парадная и каменная для слуг, находились хозяйские и гостевые покои.       Всего насчитывалось не больше дюжины комнат, которые были похожи друг на друга. Каждые покои состояли из двух комнат: спальни и зала. Одинаковое убранство в тёплых тонах, в основном персикового и кораллового цветов; столы и шкафы из светлого дерева с оранжевой обивкой, большая просторная тахта, занимающая место кровати, зеркало в человеческий рост.       Покои покойного Ибрагима-агасы Хейсту понравились. В серо-синих тонах, достаточно скромные, лишенные вычурности. В зале были лишь: длинная софа вдоль стены у окна, камин, напротив стоял письменный стол из тёмного дерева, тяжелое кресло с высокой резной спинкой и тёмно-синей обивкой, большие шкафы с различными книгами и документами. Пол устилали большие узорчатые ковры.       В спальне находилось широкое ложе, над которым нависал балдахин. Имелся низкий квадратный столик, пара пуфиков, несколько сундуков и множество маленьких, встроенных в стену шкафчиков. Большое зеркало в пол стояло напротив тахты.  — У каждого должно быть место, где можно отдохнуть от прочих забот, — заметил Беренгар, положив руку на плечо юноши. — Обустрой тут всё по своему вкусу. Штат слуг мы обновим, подберём только самых лучших. Старых не советую оставлять.  — Тебе виднее, — несколько рассеянно отозвался Хейст, уже в голове прикидывая, что именно первым делом поменяет в своих новых покоях.  — Тогда не забудь побеспокоиться и о подготовке еще одних покоев, поближе с твоими, — наклонившись к самому уху, прошептал мужчина, растянув губы в улыбке. — Учти, я буду твоим частым гостем.  — Я даже не сомневаюсь, что ты не дашь мне покоя, — хмыкнул омега, поведя плечами. Прошел к окну, и отодвинув плотную штору, обнаружил выход на балкон.  — А ты мечтал от меня избавиться? — коротко рассмеявшись, Гар последовал за ним. И уже оказавшись на балконе, обнял Хейста за талию, прижав к себе. Не сдержался, поцеловал в шею, вызвав у омеги табун мурашек. — Не будь так наивен, мой меч. Этого не будет. По крайней мере, пока.  — Пользуешься случаем, что нас никто не видит? — огонёк возбуждения уже зажёгся внизу живота и теплом стал разливаться по всему телу, заставляя испытывать желание.  — И этим тоже, — рыкнув, альфа рывком развернул Хейста лицом к себе, ухватил за подбородок вынуждая задрать голову. — Мы пробудем здесь пару дней. Я уже сообщил Озджану и Ормарру, чтобы меня не искали. Солгал, что хочу послушать, что обо мне говорит народ. Считай, что у нас тайное свидание.       Лицо юноши скривилось так, будто он съел что-то кислое или очень горькое.  — Во имя Дирида и других богов, обойдёмся без всяких «свиданий», — пробурчал Хейст. Попытался отстраниться, но Беренгар лишь крепче прижал его к себе.       Мужчина нахмурился, вгляделся в его глаза. И лишь после разжал объятия, отступил назад.  — Осмотрись пока.       Передёрнув плечами, отчего-то чувствуя себя отвергнутым, альфа удалился прочь, невольно слишком громко хлопнув дверьми.       «Его настроение такое же переменчивое, как у беременных», — вздохнул юноша, не совсем понимая причины столь странного поведения.       Не желая об этом думать, Хейст решил последовать совету царя и осмотреть тут всё. Пройдясь взглядом по комнатам, омега стал обыскивать помещение. Мало ли, что покойный Ибрагим мог запрятать. Деньги, драгоценности, важные бумаги, что-нибудь еще.       По количеству пыли на мебели и полу, Хейст с уверенностью мог сказать, что здесь давно никто не наводил порядок.       Поиски дали свои плоды. В подушках были вшиты мешочки с драгоценными рубинами и изумрудами. В нескольких шкафчиках были двойные задние стенки, за ними находились небольшие шкатулки из чароита и розового кварца, в которых лежали золотые монеты.       Недолго думая, омега подошел к письменному столу. Внимательно просматривая каждую найденную бумагу, Хейст рвал на части не представляющие ценности и откладывал в сторону те, что были под сомнением.       В ящичках стола имелось двойное дно, что заставляло подозрительно хмуриться. Под ними были письма. Кому-то Ибрагим докладывал о каждом своём шаге, усердно сообщая обо всём, что касалось Селима-Беренгара. Увы, имя получателя так ни разу и не было названо, но даже без этого омега догадывался, что эти послания могут заинтересовать царя.       Уже собираясь закрыть ящичек, Хейст заметил краешек тетради в черном кожаном переплёте. Нахмурившись, он достал её, открыл на первой попавшейся странице, принявшись вчитываться в витиеватую вязь. С первых же строк стало понятно, что это дневник покойного Ибрагима-агасы. Весьма ценная находка, которую лучше бы пока не показывать Беренгару.       Любопытство брало верх. Быстро спрятав дневник за пазуху кафтана, собираясь его перепрятать потом в более надёжное место, Хейст вышел из покоев. А перед глазами так и стояли слова:       «…почтенная Айнур-Анне признала в этом босяке с улицы нашего пропавшего царевича Селима. Но я не зря усомнился. Человек, мальчишка, назвавшийся Беренгаром, подтвердил, что убил царевича Селима и отобрал его вещи. Хорошо. Очень хорошо. Этот юнец, этот безродный босяк станет нашим шансом на светлое будущее. И я его направлю. Я сделаю из него правителя, который прославит нашу страну. Сделаю из него послушного пса, подвластного лишь мне…»

***

 — Озджан-билге, вы желали меня видеть? — впорхнув настолько грациозно и легко, насколько позволял округлый живот, Нурай остановился посреди комнаты. Слуг и стражу он предусмотрительно оставил снаружи, в коридоре.  — Всего лишь хотел справиться о твоём здоровье, — выйдя из-за стола, альфа остановился всего в паре шагов от юноши, заложил руки за спину. Орехового цвета глаза прошлись по лицу и фигуре симпатичного омеги. Изумрудный шелк и украшения из розового золота ему безумно шли, подчеркивали белизну кожи, придавали облику свежести и яркости.  — Моё здоровье, хвала богам, в порядке, — жеманно улыбнувшись, Нурай с подозрением косился на Великого Визиря. — Но вы ведь не за тем позвали меня? Впредь вам не было до меня дела. А теперь пожелали видеть. И тем более тогда, когда ни Повелителя, ни Хранителя покоев нет во дворце. Весьма странно.  — Я просто хотел с тобой поговорить, только и всего, — Озджан указал на софу, приглашая наложника сесть.       И тот не стал противиться, осторожно опустился на мягкий диван, морщась от боли в пояснице. Из-за беременности болела не только спина, но и отекали ноги, так что долго стоять или ходить он не мог.  — Я вас слушаю, билге, — расправив складки просторной туники в пол, больше похожей на платье, Нурай постарался придать своему лицу как можно больше высокомерия.  — Тебе очень повезло, что Повелитель обратил на тебя свой взор, — начал издалека Озджан. — Еще больше повезло понести от него. И вот, теперь ты носишь под сердцем наследника династии Ысылаев, живёшь в отдельных покоях фаворита. Тебя окружают слуги, стража. Все заботятся о тебе. Твоё положение Тархиба неоспоримо. Но так будет недолго.  — О чем вы таком говорите, билге? — нахмурился омега. — Я — Тархиб, Желанный фаворит нашего Повелителя, царя Беренгара! Моё положение нерушимо. А когда я подарю ему сына-альфу, то ничто и никто не посмеет отнять у меня этого.  — Ты так наивен. Совсем забываешь, что у нашего Повелителя есть законный супруг, который тоже в положении и способен подарить нашему государству множество царевичей.  — Гамаль? Ха, он лишь Кефалет, Залог. Все знают, что Повелитель берёт его в постель лишь для того, чтобы заиметь детей, которых можно будет посадить на трон Масмави. Этот неженка мне не конкурент. Не соперник.  — Ты в этом уверен? Да, ты родишь первенца нашему Повелителю. Как только ты это сделаешь, о тебе все сразу забудут. Кто ты такой, Нурай? Никто и ничто. Омега без рода и племени, игрушка на одну ночь. Тебе не тягаться с законным супругом Повелителя.  — Осмелюсь заметить, билге, что Гамаль не единственный. У нашего Повелителя будут и другие жены и младшие мужья, если это потребуется. Вам ли не знать, что ни одна политика не обходится без выгодных браков, билге?  — Это верно. Но я сомневаюсь, что хоть кто-то из них будет способен затмить своей красотой Цветок Масмави.  — Отчего же? — внезапно рассмеялся Нурай. — Вы, простите за дерзость, билге, явно ослепли. Иначе бы давно заметили, что всех, в том числе и вашего обожаемого Гамаля, затмил наш Хранитель покоев. Альфа.       Озджан переменился в лице, щелкнул языком. О том, что между Беренгаром и Хейстом есть запретные отношения, подозревать стали после того, как от солсетурина уж слишком ощутимо начало пахнуть царём. Аромат осени смешался с кедровым ароматом, а на шее Хранителя покоев порой красовались следы от укусов, метки.       Все это видели, догадывались, подозревали, но пока никто не решался сказать что-либо царю по этому поводу. Боялись.  — Вот и подумай, что будет с тобой после рождения ребёнка, Нурай, — альфа придал своему голосу побольше строгости. — О тебе забудут. Повезёт еще, если тебя просто отправят в Солдуран. Будешь жить там, прислуживая, как обычный раб, пока тебя не выдадут замуж за какого-нибудь отрепья или отдадут кому в гарем.  — Нет, такого не будет! — сжав кулаки, омега было резко встал, но боль в спине заставила сесть обратно. — Не будет такого. Меня никто не вышлет отсюда. Как отец-омега царевича, первенца нашего царя, я имею большую ценность. Меня нельзя просто так взять и выслать прочь.  — Правда? — усмехнулся Озджан. — Даже сейчас, когда ты ходишь с пузом, Повелитель не обращает на тебя особого внимания. А что будет потом? Да даже при дворе никто кроме обитателей гарема не знает о тебе толком. Ну да, был какой-то брюхатый омега-северянин на пиру в честь возвращения Беренгара из похода на Масмави. И что? Сам ты не представляешь никакой ценности, Нурай. Важен лишь царевич внутри тебя.       Слушать подобное юноше было неприятно. Сжав кулаки, стиснув зубы, он изо всех сил сдерживался, чтобы не позволить своим истинным эмоциям отразиться на лице. И без Озджана знал о своём шатком положении. И евнухи гарема, и наложники, все вокруг твердили о том, что он, Нурай, Тархиб Повелителя, не так уж и важен. Да, он носит наследника династии, но на этом его ценность заканчивалась. А если он родит омегу, то и вовсе можно сразу прощаться с хорошей и сытой жизнью. Ребёнка оставят, в конце концов, девочки и омеги нужны для выгодных браков, а вот их отцы и матери зачастую перестают что-то значить и их либо отсылают в Солдуран, либо дарят кому-нибудь.       Нурай тешил себя надеждами, что он родит сына-альфу. Что он будет хоть немного нужен Беренгару. Но увы, время рисовало совсем иную картину. Если бы не интересное положение омеги, то царь бы и вовсе о нём забыл.       Да что там говорить? Беренгар и сейчас если и желает видеть фаворита, то лишь для того, чтобы скупо справиться о его беременности, здоровье и попросить беречь их ребёнка.       К Гамалю Беренгар относился точно так же. Холодно, без особого интереса. Но… Озджан был прав. Гамаль — законный супруг Повелителя. Он стоит выше всех наложников вместе взятых. Даже если он родит омегу, то всё равно будет вхож в постель мужа, пока не наплодит достаточно наследников.       Картины мрачного будущего довольно часто рисовались в сознании Нурайя. Из-за этого он часто орошал подушку слезами, впадал в депрессию и проклинал судьбу, богов да самого Беренгара.  — И… что мне делать? — осторожно спросил омега. Голос предательски дрогнул, выдавая его напряжение и страх.  — Попытаться затмить их всех. И Гамаля. И Хейста.  — Но как? Чем?  — Роди самостоятельно. Сделав это, ты сравнишься едва ли не с божеством. Только представь, как тебя будут восхвалять и превозносить все вокруг? Да, это опасно. Говорят, что вроде бы никто не выживал после этого, но женщины же рожают самостоятельно.       Нурай с сомнением смотрел на Великого Визиря. Предложение одновременно настораживало, пугало и привлекало.  — Если позволите, билге, я хотел бы вернуться к себе. Неважно себя чувствую.  — Конечно, Тархиб, я отпускаю тебя.       Альфа услужливо помог ему подняться, проводил до дверей, передав в руки стражников и слуг. Оставалось только надеяться, что Нурай прислушается к его словам. А вот что делать с Хейстом, Озджан пока не знал. Ничего, еще что-нибудь придумает. Обязательно придумает.

***

      Первый месяц лета начался с невыносимого зноя. Приходилось спасаться от жары в тени и прохладных помещениях дворца, да чуть ли не отсиживаться в холодных ваннах, желая остудить своё тело.       Восседая на троне в Зале Великого Совета, парясь и едва ли не задыхаясь в тяжелом тёмно-пурпурном кафтане, щедро расшитом серебряной вышивкой в виде цветов амаранта, Беренгар с трудом заставлял себя сосредоточиться на заседании. Тяжелая высокая корона давила на виски, лоб и затылок, оттягивая каштановые волосы. По вискам струился пот, испарины покрывали шею и спину, так что нижняя рубаха из черного атласа противно липла.  — Наша казна стремительно пополняется за счет тех боёв, что теперь каждую неделю устраиваются на специально отведённой площади, — доложил Великий Визирь, тоже парясь в серо-коричневом одеянии. — Народ стекается рекой, лишь бы узреть, как рабы, и преступники сойдутся, чтобы покалечить друг друга. Но большим успехом пользуются бои насмерть, с участием людей и животных.  — Очень хорошо, — от жары горло пересохло, и голос казался скрипучим. Поморщившись, прочистив горло, Гар бросил хмурый взгляд на Хейста.       Омега, страдающий от жары не менее остальных, готовый было явиться на Совет в одной лишь мокрой простыне, быстро наполнил золотую чашу прохладным персиковым вином и подал царю.       Хейст бы и сам не отказался от глоточка, но правила поведения на заседании Совета требовали воздержаться от подобных желаний и сосредоточиться на важных делах.  — Назар, хватит ли в казне денег, чтобы вооружить и подготовить к новому походу армию? Скажем, — Беренгар, сделав глоток, сощурил глаза, задумавшись, — в тридцать с небольшим тысяч человек?       Худосочный бета среднего роста, облаченный в черно-зелёные парчовые одеяния, которого вместо Озджана назначили на пост Главного казначея, нахмурил свои тонкие тёмные брови. Быстро зашуршал бумагами, по-птичьи склонив голову на бок. Светло-коричневые волосы завитками обрамляли вытянутое лицо с тонкими чертами.  — Тех средств, которыми располагает наша казна, — заговорил Назар, — хватит для осуществления ваших желаний, Повелитель. Но впритык. Если позволите молвить, Повелитель, то я бы предложил отложить поход на полгода.  — Простите за дерзость, Повелитель, но вы собираетесь идти в новый поход? — скептически вскинул соболиную бровь Великий Визирь, не сумев скрыть саркастической усмешки. — И на кого же?  — Мы двинемся на Восток, на наших соседей, Худу и Замарад, — наградив его испепеляющим взглядом, Беренгар сильно сжал золотую чашу в руке. — Хочу расширить границы наших владений. Кто знает, может в будущем вся Сона покорится мне. А потом мы двинемся на Север. Эггрунд и Солсетур станут теми лакомыми кусочками, которые я с особой радостью захвачу.       При этих словах уголки губ Хейста сами собой приподнялись. Он предвкушал тот час, когда доберётся до короля Вильгейма и Ивара, чтобы им отомстить. И омега уже знал, как именно осуществит свою месть. Он причинит им такую боль, что оба альфы будут потом сами молить о смерти. Но они её не получат.       Снаружи послышался шум. Ормарр, нёсший караул у дверей Зала Великого Совета, кого-то не хотел впускать. Но нежданный проситель был настойчив, влетел в помещение.  — Повелитель! — Актан-орталама, главный евнух гарема, был бледен и напуган. — Случилась большая беда, Повелитель!  — Актан, как ты смеешь врываться на заседание Совета?! — поднявшись со своего места, сильно раздраженный из-за жары и гримас Озджана, царь уже был готов швырнуть чашу в несчастного бету. — Совсем головой не думаешь, убогий?!  — Простите-простите… Но в гареме… Ох, беда! Тархиб… он умирает!       Хейст удивлённо вскинул бровь. «С чего бы Нурайю умирать? Он же вполне себе здоров». Краем глаза заметил, как странно сверкнули глаза Озджана, склонившего голову.       Беренгар хмурился, закусывая щеку изнутри. Только этого ему не хватало.  — На сегодня Совет окончен! — отставив чашу, царь направился к выходу. — Хейст, за мной!       Омега подчинился, оставив на низком столике стоять кувшин с персиковым вином.  — Царская шавка… — прошипел кто-то вслед, но юноша лишь сжал кулаки.       Увы, всем рот не заткнёшь, и некоторым людям просто так не вырвешь языки, не перережешь глотки. Пока.       Актан бежал впереди, постоянно оглядываясь назад. Будто боялся, что царь Беренгар где-то отстанет или потеряется.       Хейст поспевал за ними следом. Почему-то ему казалось, что всё это было фарсом. Наверняка, у Нурайя просто подскочило давление, ему просто стало дурно от духоты, а глупый омега и слуги устроили целое представление.       В гареме был переполох. Евнухи усердно старались загнать любопытных омег и девушек в их комнаты.       Актан ловко и быстро взобрался по лестнице, тревожно обернулся на Повелителя. Метнулся к открытым дверям покоев беременного фаворита.  — Наверняка, там ничего серьёзного не произошло, — буркнул Хейст, поймав на себе суровый взгляд аквамариновых глаз.  — Если оно так, то я не посмотрю, что Нурай в положении и сам лично его высеку, — раздраженно прорычал Беренгар.       В покоях Тархиба ощутимо пахло кровью. И это настораживало.       Альфа едва ли не бегом ворвался в спальню, и остановился посередине комнаты.       Ковры и постель были в крови. Среди простыней с бурыми пятнами, лежал Нурай. Мертвенно-бледный, с посиневшими губами и смотрящими в потолок стеклянными глазами.       Одежда на нём была порвана, живот вспорот. Бёдра с внутренней стороне, равно как и зад, были все в крови.       Хейст вошел следом. От увиденного у него пробежали по спине мурашки. Стало не по себе. «Хорошо, что я избавил себя от подобной участи», — про себя вздохнул с облегчением Хейст.  — Что здесь произошло? — Гар смерил испепеляющим взглядом гаремного лекаря-омегу и бледных слуг, которые потупили взоры.  — Увы, Повелитель, но юноша скончался, — низко склонив голову и сложив руки на животе, ответил полноватый лекарь. — Слуги уверяют, что Тархиб отослал их еще с ночи. Видимо, чуть позже у него начались схватки, но он не стал никого звать на помощь. Сам решил родить. Глупый мальчишка решил, что сможет обмануть природу.  — Вот уж точно, тварь безмозглая, — сжал кулаки от злости альфа. — А ребёнок?  — Увы, Повелитель. Тархиб скончался несколько минут назад от болевого шока и потери крови. Ребёнок тоже мёртв. Не то задохнулся, не то уже был мёртв, когда появлялся на свет.       Вздрогнув, борясь со странным желанием обхватить себя руками, Хейст неотрывно смотрел на труп Нурайя ошалелыми глазами. Почему-то представил себя на его месте, если бы вовремя не предпринял меры.  — Идиоты… — закатил глаза Беренгар. Посмотрел на лекаря. — Почему ты не объяснил этому убогому, что омеги не могут сами рожать?  — Повелитель, я… — замялся тот. — Я как-то не думал, что омеги могут не знать о таком. Я…  — Ясно. А вы? — он повернулся к слугам. — Кто вам давал право оставлять моего наложника без присмотра?!  — Повелитель, но он же приказал…  — Вы и под страхом смерти не должны были отходить от него ни на шаг! Что за тупой скот обитает во дворце?!       Закипая от гнева, раздражаясь от жары, Беренгар был готов начать рвать и метать.  — Хейст! — круто развернувшись к напряженному Хранителю покоев, альфа вперился в него бешеным взором. — Лекаря — высечь. А потом проследи, чтобы он провёл лекцию омегам о том, как устроено их тело и чем чреваты попытки родить самостоятельно. Не будут слушать — отправляй сюда и пусть смотрят на безмозглую скотину, которая возомнила о себе что-то. А слуг и стражу, которые должны были следить за Нурайем, казнить. Мне бесполезный мусор не нужен.  — Но Повелитель, сжальтесь! — тут же бросились в ноги к царю слуги. Принялись рыдать.  — Пощадите, Повелитель. Мы не виноваты!  — Я всё сказал, — передёрнув плечами, схватив Хейста за плечо, Гар потащил его за собой в коридор.       До царских покоев они дошли в напряженном молчании. Шумно дыша, сгорая от желания воскресить и убить Нурайя уже собственными руками, Беренгар не замечал того, каким был напряженным, бледным и задумчивым солсетурин.  — Что за безмозглая тварь?! — оказавшись в своих покоях, царь снял с головы тяжелую корону, с грохотом поставил её на стол. — Ладно, о себе не подумал, но эта тварь умудрилась угробить моего ребёнка.  — Всякое в жизни бывает, — дрожащим голосом ответил Хейст. — Не забывай, что у тебя еще есть брюхатый Гамаль.  — Гамаль… — с отвращением и злостью процедил мужчина. — Никогда. Слышишь? Никогда его ублюдки не получат моего трона. Это дело принципа. Ты меня понял?       Омега лишь кивнул.  — Иди, исполни мой приказ. И Актану передай, чтобы подготовил к сегодняшней ночи кого-нибудь из течных омег. Если таковых не будет, то пусть приведёт ко мне женщину.