Равные Солнцу

Тархиб — «Желанный», фаворит, аналогичен женскому Метреси. Кефалет — жена или младший муж правителя, взятые в брак в качестве залога мира и гаранта безопасности. Дословно означает «Залог». Бекчи — должность Хранителя покоев при правителе. Анне — мать, титул хозяйки гарема, матери правителя. Кёле — рабыня, так и не попавшая на ложе господина, но перешедшая в услужение в качестве служанки к фаворитке или царице. Агасы — военачальник, генерал. Билге — должность советника при царе Сариисина, часто используется для общего обозначения сановников. Метреси — госпожа, титул фаворитки в гареме, даруется господином во время беременности или после рождения наследников. Рахип — жрец. Орталама — обращение к евнухам. Уста — «господин», вежливая форма обращения к знакомым и незнакомым мужчинам в Сариисине. Хак, хаки — воин, воины, стражи. Кафа — капитан стражи (городской, дворцовой). Бакир — медная монета в Сариисине Фида — серебряная монета в Сариисине Хазине — золотая монета в Сариисине ____________________________________________________________________________

Оставь мечты — Не победить в войне Ты расплавишься, ты Сгоришь в моем огне! Жестокая игра с улыбкой на устах В неискренних словах прячем страх, И только в темноте сплетаются сердца. Жестокая игра до конца! Dark Princess — Жестокая игра Знай, ты в карнавале сам себя обманешь. Блеск фальшивый манит, Станет жизнь игрой! Знай, однажды будет край! Тебя осудят за игру без правил, И не будет права стать самим собой! 5 Стихий — Карнавал лжи

      Долгожданная прохлада пришла лишь в конце второго месяца осени, и принесла с собой дожди.       Сидя в саду под фиолетовым навесом из плотной ткани, вдыхая свежий воздух, Хейст лениво попивал красное вино, закусывая солёным миндалём и имбирём в меду. Взгляд сам собой устремился на Беренгара, застывшего в широком мягком кресле в напряжении.       Вот уже полтора часа как царь неподвижно сидел, так и не донеся бокал до рта. Желваки ходили у него на щеках, а пальцы свободной руки нервно постукивали по подлокотнику.  — Не стоит так переживать, Гар, — осторожно коснувшись его руки своей, Хейст ободряюще улыбнулся. Сейчас он мог позволить себе эту вольность, ибо слуги и стража были отосланы прочь. — Рядом с Гамалем находятся лучшие лекари двора. Уверен, что он благополучно разрешится от бремени.  — Так странно… я стану отцом, Хейст, — альфа поднял на юношу чуть напуганные глаза. — Это так… Даже и не знаю, что сказать. Нет, я готовился к этому, знал и ждал, что рано или поздно это произойдёт. Проклятье, мямлю, как умалишенный.  — Наверное, многие мужчины, становясь отцами, так себя ведут. — Прислушиваясь к шуму дождя, омега отставил на столик из красного дерева пустой кубок. Поднялся со своего места, подошел к Беренгару вплотную, оперевшись руками о подлокотники, наклонился к его лицу. — Всё будет хорошо, Гар. Или ты собрался так нервничать каждый раз, когда у тебя будут рождаться дети?  — Хе… — альфа усмехнулся. Ухватил Хейста за лицо, обжег его губы горячим дыханием. — Куда больше я бы нервничал, если бы мой меч надумал подарить мне кинжалик.  — Упасите меня боги от этого! — фыркнув, резко отстранившись и выпрямившись, солсетурин поморщился. Его настораживало, что подобные высказывания стали срываться с языка царя. — Ты забываешь, что я — альфа. Альфы не способны на подобные вещи.  — Да-да, ты — мой «альфа», — тепло улыбнувшись, Беренгар поднялся со своего места. И как раз вовремя, потому что к нему на всех парах спешил Вернер, сильно запыхавшись.  — Повелитель… уф… — сделав пару глубоких вдохов, переводя дыхание, главный над царскими слугами, низко склонился. — Родил… Ваш супруг родил. Альфу, Повелитель.       Улыбнувшись, царь повернулся к своему Хранителю покоев.  — Хейст, пусть в тронном зале устроят пир! У меня сын родился. Первенец!       Уголки губ Хейста нервно дёрнулись, но он не стал протестовать. Поспешил за Гаром, желавшим поскорее увидеть своего наследника. Ему и самому хотелось взглянуть на то, что произвёл на свет Гамаль.       Схватки у масмавийца начались чуть больше двух часов назад, и лекарям пришлось действовать быстро, чтобы разрезать «омежьи линии» и достать ребёнка, иначе организм Гамаля рисковал попытаться родить самостоятельно. Разумеется, что его никуда не стали переводить. Оставили Гамаля в его же покоях, откуда доносились крики боли.       Наложников намеренно не пускали сюда сегодня. Стража теснила их прочь, а самых упорных и любопытных секли плетьми.       Зайдя в северную часть западного крыла, поднявшись на второй этаж, где находились покои исключительно для членов царской семьи, Беренгар вошел в комнаты супруга. Хейст поспевал за ним.       В спальне резко пахло травами, горьковатыми отварами и кровью.       Гамаль лежал на смененной постели, уже с зашитым животом после кесарево, переодетый в чистую льняную бежевую рубаху, опоенный маковым отваром и опиумом. У изголовья стоял Озджан, который что-то себе едва слышно шептал под нос.  — А ты меня опередил, Озджан, — заметил Беренгар, с подозрением покосился на альфу.  — Решил проследить, чтобы о вашем супруге позаботились должным образом, — кашлянув, попятившись, ответил Великий Визирь, пряча слишком счастливую улыбку.  — Иногда ты проявляешь к нему слишком много внимания, — упрекнул царь, более не удостаивая мужчину взглядом. Повернулся к лекарю-омеге Яхзы, который укачивал на руках пищащий свёрток.  — Поздравляю вас, Повелитель. Ваш супруг смог произвести на свет здорового и крепкого альфу, — Яхзы протянул ему ребёнка.       Затаив дыхание, Гар с осторожностью взял сына на руки. С любопытством и удивлением смотрел на сморщенного раскрасневшегося младенца, который причмокивал пухлыми губками и морщил носик.  — Хейст, ты только посмотри, какой он маленький и страшненький, — с глупой улыбкой проговорил царь, повернувшись к своему Хранителю покоев и едва ли не пихая ему в лицо свёрток.  — Повелитель, нельзя так говорить о детях, — запыхтел лекарь, нахохлившись, словно это его оскорбили. Но на него никто не стал обращать внимания.       С недоверием покосившись на Гара, Хейст всё же взглянул на младенца. Маленькое существо ничем не отличалось от других новорожденных. Сморщенное, уродливое, круглолицое и беззубое, местами синюшное, местами раскрасневшееся.  — Действительно, он страшный, — согласился Хейст, бесцеремонно ткнув ребёнка пальцем в пухлую щеку, отчего тот завозился и захныкал.  — Озджан, пусть для моего сына найдут кормилиц, — приказал Беренгар, передавая маленького альфу обратно лекарю. — Ему потребуется много молока, чтобы он смог вырасти сильным и крепким здоровьем.  — А имя? — встрепенулся Яхзы, бережно взяв свёрток и прижав к своей груди. — Вы должны дать царевичу имя, Повелитель.  — Дам. Когда Гамаль придёт в себя, то мы вместе выберем имя для нашего сына.       Уже собираясь было уходить, царь остановился, посмотрел на смертельно бледного супруга. Что-то ёкнуло в груди и душевный порыв заставил подойти к постели, склониться, подарив Гамалю нежный поцелуй в уголок губ.  — Спасибо, Гамаль. Ты подарил мне замечательного мальчика-альфу.       Масмавиец поморщился, но в себя так и не пришел.

***

      Маленького царевича назвали Шэхпером, «Сыном короля». Так пожелал Гамаль, а Беренгар поддержал, счел имя подходящим его сыну.       В день рождения маленького Шэхпера в Гуруре на протяжении часа палили из пушек, по столице были разосланы гонцы, которые раздавали простому люду серебряные монеты, а в самом дворце устроили пир.       Хоть по традициям Сариисина не принято устраивать застолья в честь рождения наследников царского рода, Беренгар сделал всё в угоду себе. Так что уже к вечеру в тронном зале были накрыты столы, за которыми разместили билге, агасы и вельмож. Беренгар сидел во главе стола, принимая поздравления, самодовольно ухмыляясь.       Озджан сидел справа, как Великий Визирь, и отчего-то выглядел самым счастливым, что сильно напрягало и настораживало самого царя. Нет, все знали, что альфа из рода Маарифов благоволит к Цветку Масмави, но никто не думал, что тот будет аж настолько рад рождению царевича.       Хейст по обыкновению стоял за левым плечом Беренгара, наблюдая за ходом пира. Конечно, он рад был за царя, и тоже поздравил с рождением долгожданного наследника, но отчего-то на душе было не спокойно. Какая-то часть Хейста боялась, что после этого отношения Беренгара и Гамаля могут улучшиться, стать более тёплыми, ведь довольно часто так бывало, что после рождения общего ребёнка пары меняли отношение друг к другу.       Так было в отношениях его собственных родителей. Рагнар взял Ингрид силой, но отношения у них наладились лишь после рождения Хейста, так что девушка смогла полюбить своего насильника и похитителя.       Солсетурину оставалось лишь надеяться, что между Гаром и Гамалем не будет ничего подобного.       После полуночи столы были убраны, а в тронный зал внесли подушки и софы, между которыми поставили маленькие столики, принесли кальяны и вино. Следом вошли рабыни и омеги, облаченные в полупрозрачные шелковые шальвары и лифы пастельных оттенков, с серебряными бубенчиками на поясе, которые стали извиваться в соблазнительном танце.       Утром же в покои Гамаля внесли пару больших сундуком с отрезами тканей из лучшего шелка, атласа, бархата и парчи; ларчики с несколькими наборами украшений из золота и драгоценных камней. Но самым же главным подарком был браслет шириной в три пальца из розового золота, инкрустированного пятью крупными прямоугольными иолитами и небольшими черными жемчужинами, который Кефалет с радостью надел.

***

      Прошло девять дней после рождения царевича. И каждый день Беренгар наведывался к своему супругу, чтобы справиться о его здоровье и они вместе могли присмотреть за сыном. Альфа боялся брать Шэхпера на руки, но под руководством кормилиц и самого Гамаля иногда мог немного подержать ребёнка.       Пока что от сына пахло лишь чем-то молочным, но гаремный лекарь утверждал, что со временем у мальчика проявится аромат.       У Шэхпера был черный пушок и тёмно-синие глаза, которые смотрели на окружающий его мир рассеянно-настороженно с любопытными искорками.       И Беренгару нравилось наблюдать за тем, как сын сучит сжатыми в кулачки ручками и ножками, как забавно вертит головой, пытаясь уследить за снующими туда-сюда слугами. Но всё умиление проходило, стоило Шэхперу начать орать, справить нужду, распустить слюни и сопли, или отрыгнуть недавно выпитое молоко. Сразу же лицо Беренгара превращалось в гримасу отвращения, и он передавал сына слугам.       Гамаль же лишь вздыхал, уверяя, что в этом нет ничего ужасного. Отцом он был хорошим. Ласковым, заботливым и любящим. Он даже украдкой кормил сына грудью, укачивал и пел ему колыбельные, искренне радуясь каждому невнятному звуку и жесту ребёнка.       Вот и сейчас, укачивая Шэхпера, мурлыча себе под нос какой-то мелодично-успокаивающий мотив, Гамаль с теплотой и любовью смотрел на сына. После родов ему нельзя было делать резких движений и поднимать тяжести, потому что шов на животе еще кровил и медленно заживал, но омега не мог отказать себе в радости понянчить ребёнка.  — Милостью богов он вырастет сильным и смелым, — прошептал Гамаль, поцеловав Шэхпера в лоб.  — Главное, чтобы был здоров и неглуп, а остальное приложится, — поправил Беренгар, поддавшись порыву и обняв супруга со спины за талию, поцеловал его в плечо, вдыхая ставший приятным аромат ирисов. Обратил внимание на осунувшееся лицо омеги, на залёгшие под глазами синяки. — Тебе нужно лучше питаться и побольше отдыхать. И прогулки на свежем воздухе тоже не повредят.  — Не стоит беспокоиться обо мне, муж мой, — смущенно улыбнувшись, тихо проговорил масмавиец, боясь разбудить ребёнка. — Но… от прогулки я бы не отказался. С вами.  — Хорошо, тогда собирайся. Пройдёмся немного. Только одевайся теплее. Сегодня прохладно.       Что-то внутри Гамаля ёкнуло, заставило зардеться и удивлённо посмотреть на мужа, который направился к дверям.       Уже меньше чем через час они шли по выложенной гравием дорожке сада, обсуждая предстоящий военный поход. Шел снег с дождём, так что Гамалю пришлось накинуть капюшон и получше запахнуть полы плаща, подбитого соболиным мехом.       Хейст следовал за ними на расстоянии двенадцати шагов, сжимая кулаки и глядя исподлобья. Опасения стали подтверждаться, и между Беренгаром и его супругом действительно стали налаживаться отношения. Но пока это не приносило особого вреда самому солсетурину. Царь его как и прежде брал в постель, считал своим мечом и советовался с ним. Разве что пригрозил поркой, если Хейст попытается навредить Гамалю и маленькому царевичу.       «Будто я стану делать подобное!» — про себя фыркал юноша, промолчав о том, что это могут попытаться сделать другие обитатели гарема.

***

 — Жаль, что я не смогу отправиться в поход весной, — сетовал Ормарр, следя за тем, как слуги под командованием Вернера наводят порядок в покоях царя. Еще утром Беренгар пожелал отправиться в город, утащив за собой Хейста, так что кафа дворцовой стражи остался исполнять помимо своих еще и обязанности Бекчи.  — А тебе разве плохо сидится в безопасности и покое? — не понимал его бета, сложив руки на животе.  — Плохо. Я же воин, а воину положено воевать.       Вернер на это лишь пожал плечами. Перешел через смежную дверь в покои Хранителя, чтобы и там тоже посмотреть, что не помешало бы убрать. На столе привычно был беспорядок, но никто из слуг не рисковал прикасаться к бумагам.       Хейст не любил, когда его вещи трогали.       Обведя скромную небольшую спальню цепким взглядом, главный над царскими слугами подошел к стене, в которой были встроены маленькие шкафчики и, открыв их, посмотрел на бархатные мешочки с золотом, серебром и драгоценными камнями, а также на шкатулки из чароита и содалита. Пальцем проведя по полке, Вернер поморщился.  — Слуги! Протрите здесь всё. Не ровен день, когда наш Бекчи задохнётся от пыли. И что я тогда буду делать? Повелитель нам шею свернёт.       Слуги, пряча улыбки, немедленно принялись за работу.  — Твои причитания превосходят увещевания гаремных евнухов, — усмехнулся Ормарр, замерев в дверях, подпирая косяк плечом. — Даже Актан так не драматизирует, как это делаешь ты.  — Поговори мне тут еще, мужлан! — зашипел Вернер, замахав на него руками.       На пол с грохотом что-то упало, заставив главного над слугами обернуться. Побледнев, он с ужасом смотрел на лежащую на полу шкатулку из содалита, из которой вывалилось всё содержимое, а крышка отлетела.  — Идиот безрукий! — завопил Вернер, подлетев к нерадивому слуге и отвесив ему увесистый подзатыльник. — Ты что наделал, сын головастика убогого?! Нас же потом Хранитель покоев прикончит!  — Простите, господин, я… — начал было оправдываться слуга, молоденький альфа, склонившись чуть ли не до пола.  — Прочь с глаз моих, тупица! Ормарр, двадцать ударов палкой ему по рукам.  — А почему я это должен делать? — удивился альфа, схватив провинившегося за шкирку. — Он у тебя в подчинении.  — Потому что у тебя рука тяжелая, достопочтенный кафа.       Закатив глаза, Ормарр с неохотой пошел исполнять приказ, бурча себе под нос что-то о наглых кастратах.       Поведя плечами, Вернер сам стал складывать вывалившиеся письменные принадлежности обратно в разбитую содалитовую шкатулку. И с удивлением заметил тетрадь с твёрдой обложкой в переплёте из черной кожи. Вопросительно вскинув бровь, Вернер открыл её, посмотрел на печать на первой странице: короткий меч, смотрящий лезвием вниз, чью рукоять обвивал барвинок — печать покойного Ибрагима-агасы.       И это заставило бету нахмуриться, спрятать дневник за пазуху тёмно-изумрудного бархатного кафтана, чтобы потом показать свою находку Повелителю.

***

      Возвращаться во дворец не хотелось, но всё же надо было.       Весь день они провели в городе, под видом простых горожан посетили арену, на которой устраивались бои между рабами и животными. Сегодня как раз был поединок двух эггрундцев, которые противостояли огромному черному медведю.       Толпа ликовала. Кто-то подбадривал рабов, а кто-то болел за зверя. Женщины и омеги, прикрывающие свои лица никабом, вуалью или платками, отводили глаза, громко ахали. Сердобольные мамаши и отцы закрывали детям глаза, пытались увести их подальше от кровавого побоища, когда медведь принялся рвать одного из эггрундцев.       Уплетая за обе щеки рисовый козинак в меду с миндальной крошкой, Хейст с интересом наблюдал за поединком. Заранее было известно, что победа будет за медведем, но от этого азарт никуда не пропал, ведь чаша весов всегда может покачнуться.       Беренгар стоял рядом. Подобных боёв он вдоволь насмотрелся за свою жизнь, так что успел пресытиться. А вот реакция и эмоции Хейста ему были интересны. В такие моменты альфа забывал, что перед ним стоял обычно серьёзный Хранитель покоев, безжалостно убивающий врагов.       Бой закончился победой медведя, порвавшего обоих эггрундцев. Толпа ликовала, встречая победителя.       Покончив с козинаком, Хейст принял из рук Гара флягу с персиковым вином и сделал пару глотков…       Они ходили по городу. Посетили рынок, бродя между прилавками с пряностями, милыми безделушками, домашней утварью и тканями. Прикупив кувшин прохладной медовухи, Хейст водил носом в сторону ароматных лепёшек и мяса со специями.       Следующую остановку они сделали в одной из кофеен, где устроившись за низким квадратным столиком, выпили по паре чашек горьковатого бодрящего напитка, закусывая его ягодным лукумом.  — Хорошо сегодня, — заметил Беренгар, как бы невзначай накрыв руку Хейста своей. Тепло улыбнулся ему. — Даже жаль, что скоро день закончится.  — Нам обязательно возвращаться во дворец? — с надеждой во взгляде спросил омега.  — Придётся. Дела не ждут. Да и нас могут хватиться.       Во дворец возвращались в хорошем расположении духа.       Хейсту понравилось гулять по городу, да и Гару было приятно хоть немного отвлечься, отдохнуть от двора.       Идя по коридорам восточного крыла, направляясь в свои покои, царь решил, что на днях обязательно еще раз вытащит своего солсетурина в город. В этот раз на пару дней. Планировал снять комнату на постоялом дворе, чтобы можно было побыть вдвоём, чтобы никто им не мешал.  — Зайдёшь ко мне после ужина, — распорядился Беренгар, похлопав Хейста по плечу. — Есть кое-какие бумаги, которые нужно будет обсудить.  — Бумаги ли? — лукаво сверкнул глазами омега, прекрасно поняв намёк.  — Бумаги и еще много чего, — как можно более серьёзно сказал царь. Заметил бегущего к нему Вернера, и вопросительно вскинул бровь.  — Повелитель, есть кое-что… — бросив подозрительный взгляд на Хранителя покоев, главный над царскими покоями подошел вплотную к Беренгару, на ухо стал что-то шептать.       Направляясь к себе, Хейст не мог видеть, как переменился в лице альфа.       Оказавшись в своих комнатах, скинув запылившийся плащ, юноша прошел к софе и тяжело упал на неё. Приятная усталость разлилась по всему телу, заставила сладко потянуться и прикрыть глаза, блаженно улыбнуться.       Приятно осознавать, что для Беренгара он не утратил значимости. Иначе бы они не отправились вместе в город на прогулку. А впереди ведь была еще и ночь, которую царь и его меч проведут больше в постели за сексом, чем за оговорёнными ранее бумагами.       Напрасно Хейст боялся, что Гар изменится после рождения долгожданного наследника.       Вспомнив, что надо бы принять пустовик и сходить в хаммам, омега прошел в спальню. Сам собой взгляд упал на дверцу шкафчика, за которой была спрятана содалитовая шкатулка. Пройдя к шкафу, открыв его, Хейст сразу заметил неладное. У шкатулки была сломана крышка.       Быстро взяв шкатулку и осмотрев её, омега с ужасом заметил, что второе дно отвалилось, а дневника Ибрагима не оказалось внутри.       По спине пробежал холодок. Подорвавшись, Хейст влетел в покои царя, сразу же наткнувшись на полный бешенства взгляд Беренгара.

***

      Держа в руках дневник Ибрагима, листая его, ощущая, как к горлу подступил противный ком, Беренгар всё же поднял взгляд на смиренно стоящего перед ним бету.  — Ты уверен?  — Да, Повелитель, — ответил Вернер, еще ниже склонившись. — Я нашел это в покоях вашего Хранителя. В шкатулке с двойным дном. Уж не знаю, как к Бекчи попал дневник покойного, но это весьма странно.  — Хорошо, можешь быть свободен, — отпустил его альфа. Отпускать Вернера он не боялся. Знал, что тот за годы так и не смог освоить грамоту, так что сариисинская вязь так и осталась загадкой для беты.       С каждой наспех прочитанной страницей Беренгар злился всё больше, пальцами впиваясь в обложку дневника.       «Знает… Хейст всё знает…» — только и билось в голове, заставляя насторожиться, задуматься о последствиях.       Чувствуя, что начинает звереть, не понимая, зачем солсетурин оставил дневник, а не уничтожил его, Гар поднял взгляд, когда в покои через смежную дверь вошел Бекчи. Заметил, как у того панически бегают тёмные глаза, как от лица отхлынула кровь.  — Я… могу всё объяснить… — в миг охрипшим голосом проговорил Хейст, подходя к столу, за которым сидел царь. Посмотрел на дневник в его руках, еще больше нервничая.  — Ты его читал? — голос Гара звучит холодно, подобно стали. И только глаза, полные бешенства и злости, выдают его истинные эмоции.       Юноша сглотнул подступивший к горлу ком. Заставил себя успокоиться, собраться с мыслями.  — Да, читал.  — Где ты его нашел?  — В Берише, поместье, что ты мне подарил. В покоях Ибрагима.  — Почему не отдал дневник мне? — продолжал допрос Беренгар, отложив злосчастную тетрадь на край стола. Поднялся со своего места, направившись к солсетурину. — Почему не уничтожил его, когда прочитал? Зачем спрятал? Отвечай, ничтожество!       Хейст поморщился.  — Я не думал, что кто-то станет рыться в моих вещах и найдёт его, — честно ответил он. — Но разве что-то изменится из-за того, что я знаю?  — А если бы его нашел кто-то кроме Вернера?! Если бы он попал в руки к тому же Озджану?! Ты хоть понимаешь, что всё было бы уничтожено?! Меня бы свергли, казнили за обман, а трон занял бы Озджан или еще кто. Ты что, совсем не думаешь своей тупой головой?!  — Гар, я всё могу объяснить…       Мужчина подлетел к нему. Схватив за лицо, больно впившись пальцами в щеки, вгляделся в панически бегающие карие глаза.  — Что ты объяснишь, змеюка? — шипел Беренгар, с трудом сдерживаясь, чтобы не ударить его. — Может ты предать меня задумал, а? Или решил, что сможешь меня потом шантажировать этим?  — Нет, ничего подобного, — заметно нервничая, напрягшись, Хейст теперь опасался худшего. Боялся, что ему не поверят, что решат устранить… — Ты ведь из-за этого приказал убить Ибрагима? Он знал, что ты — никто, выскочка, самозванец.  — Хватит! — продолжая удерживать юношу за лицо, альфа встряхнул его, причиняя боль. — Не смей даже заикаться об этом. Я — царь Беренгар, законный правитель Сариисина, Завоеватель Масмави. И не пристало какому-то омеге-кастрату, нагло выдающему себя за альфу, говорить мне о самозванцах.  — Гар… — попытка отстраниться, высвободиться, не увенчалась успехом. После на лице обязательно останутся синяки, но сейчас это было неважно. — Прошу, выслушай…  — Я ведь доверял тебе, Хейст!  — Но я не собирался тебя предавать!  — Хотелось бы в это верить, — устало вздохнул Беренгар, отпустив его. — Стража!       Двери тут же распахнулись, впуская стражников в красно-коричневых одеждах.  — В темницу этого предателя, — приказал царь, повернувшись спиной к омеге.  — Нет, я тебя не предавал, Гар! — забыв обо всех нормах приличия и манерах, продолжал упираться Хейст. Дёрнулся, когда стражники заломили ему руки за спиной, поволокли к выходу. — Гар, выслушай меня… Гар?!       Но Беренгар не желал ничего слушать. Дождавшись, пока закроются двери, взял со стола дневник Ибрагима, подошел к слабо горящему камину. Глядя на языки пламени, стиснув челюсти, стал вырывать листы по одному, скармливая их огню.       «Нужно было сперва самому обыскать Бериш, прежде чем отдавать его мальчишке, — билась в голове укорительная мысль. — Ты сам виноват в том, что дневник Ибрагима попал в чужие руки. А если бы его нашел кто-то другой? Что бы было с тобой, узнай кто-то другой твою тайну?»       Хмуря брови, наблюдая, как огонь яростно накидывается на предложенную ему «пищу», альфа судорожно соображал, что же теперь делать с Хейстом.

***

      Ласково коснувшись пухлой щеки сына, Гамаль с нежностью и любовью улыбнулся ему. Шэхпер только-только заснул, сытый и довольный, он теперь забавно причмокивал во сне и сжимал руки в кулачки.       Отстранившись от колыбели из красного дерева с причудливой резьбой в виде парящих над камышами ласточек, омега запахнул поплотнее полы шелкового сиреневого халата, прошел в гостиную. В обеих комнатах жарко были растоплены камины, а в спальне возле постели и колыбели стояло несколько низких жаровень, которые поддерживали тепло.       На зиму на окна и дверь балкона вешали тяжелые портьеры из жаккарда голубого цвета с серебристым узором, которые не пропускали света и холода.       Устроившись поудобнее в большом мягком кресле у камина, Гамаль украдкой наблюдал за передвигающимися на цыпочках слугами, которые завершали последние приготовления ко сну.       Грустная улыбка коснулась губ омеги. Он совершенно не понимал, как ему теперь быть. Жизнь изменилась после рождения сына. Беренгар, его насильник, муж и царь, стал внезапно добр, ласков и всё чаще навещал его. Конечно, умом Гамаль понимал, что все эти перемены произошли лишь благодаря ребёнку, но всё равно было приятно, когда альфа обнимал его, спрашивал о здоровье, предлагал прогуляться, дарил подарки и даже приглашал на обед или ужин.       Всё это заставляло омегу краснеть, смущаться, отчего-то радоваться осознанию, что он не так уж и безразличен мужу. И отчего-то в груди появлялось странное тепло, от которого в животе странно приятно сжимались внутренности.       «Приехав сюда, я пытался заставить себя полюбить того тирана и насильника, которому теперь принадлежу, — грустно усмехнулся Гамаль, наблюдая за танцем языков пламени в камине, куда слуга-бета подбросил еще пару дров. — Но ничего не получилось. А теперь, когда я позабыл о своём намерении, в моей груди распустился прекрасный, но причиняющий боль своими ядовитыми шипами, цветок. Боги просто смеются над нами, простыми смертными. Смеются над нами, невинными жертвами и рабами судьбы, которые начинают испытывать любовь к своим насильникам, мучителям».       Стук в дверь заставил недовольно поморщиться:  — Войди!       В покои Кефалета тут же вошел раб, который приносил с кухни еду в покои Озджана.  — Достопочтенный билге желает вам доброй ночи, о Прекрасный, — пропел тот, низко поклонившись. Воровато оглянувшись на занятых делом слуг, украдкой протянул свернутую в трубочку небольшую записку.  — Передайте билге и мои пожелания тоже, — сухо ответил Гамаль, протянув рабу золотую монетку. Не дожидаясь пока тот попятится к выходу, омега прошел в спальню и затворив двери, давая ясно понять, что желает отдохнуть, спешно развернул записку.       Взглядом прошелся по скачущей масмавийской вязи с множеством черточек и точек.       «Только что Повелитель приказал бросить Хранителя покоев в темницу. Неизвестно, в чем провинился солсетурин, но Беренгар в бешенстве. Надеюсь, что к добру всё это. Похоже, что очень скоро мы избавимся от этого выскочки».       Губы Гамаля сами собой растянулись в ликующей улыбке.       «Вот и пришел конец этому шлюху».

***

      Нервно вертя на среднем пальце гагатовое кольцо, неотрывно глядя на запертую дверь камеры, Хейст напряженно сглатывал застрявший в горле ком. Не думал он, что когда-нибудь окажется вновь в темнице. И уж тем более не думал, что это случится так скоро.       В камере слабо чадил факел, который грозился вот-вот погаснуть, совсем лишая омегу источника света.       Сидя на полу, прислонившись спиной к холодной каменной кладке стены, Хейст лихорадочно соображал. Думал, как бы убедить Беренгара поверить, что против него он не затевал дурного. Что никому не собирался рассказывать его тайну, а то, что не уничтожил дневник покойного Ибрагима или не передал царю, да, виноват.       Прислушиваясь к звукам снаружи, вслушиваясь в едва различимые обсуждения стражников, дежуривших снаружи, Хейст надеялся, что долго его здесь не продержат. В конце концов, Беренгар же не глупец и должен понимать, что если бы его хотели предать, то сделали бы уже давно.       Время тянулось медленно, заставляя омегу всё больше нервничать.       Несколько раз стражники заходили в камеру, принося Хейсту воду. Ни о какой еде речи не шло, как и об удобствах.       Спать приходилось на подстилке из старой соломы, а в качестве отхожего места использовался угол. Так что в камере стоял отнюдь не запах цветов.       Сидя в углу, нервно теребя гагатовое кольцо, Хейст ждал, когда его судьба решится. Отчего-то были сомнения, что его простят и пощадят. Оставалось лишь верить, что в лучшем случае его оставят в темнице. Так хотя бы останется надежда, что со временем Беренгар остынет и простит своего сглупившего любовника.       В худшем — его казнят. Пришлют Сынов Смерти, чтобы те накинули на шею Хейста шнур и задушили. Или же казнят публично, лишив головы, или четвертуют. И тогда не будет никакой мести.       Жизнь прожита зря.       Запрокинув голову, омега рассмеялся. Громко, коротко и грустно.       «Дурак! Сам себе вырыл могилу. Сам себя погубил», — единственное, что билось в его голове. В бессильной ярости он вскакивал, метался по камере, словно заточенный в клетку волк. Сбивал кулаки о каменную кладку стен, сдирая кожу, разбивая в кровь костяшки.       В отчаяние Хейст требовал у стражников, чтобы царь немедленно явился.       Разве это не глупо? Требовать, чтобы правитель явился по первому требованию опального солсетурина. Уму не постижимо!

***

      По приносящим воду, а теперь еще и изредка еду, стражникам, Хейст понимал, когда сменялись дни.       Прошло уже шесть суток с тех пор, как его бросили в темницу. Никто так и не явился.       И это напрягало, пугало.       «Спокойно, — успокаивал себя Хейст, вновь и вновь прислоняясь ухом к двери и вслушиваясь в шум снаружи. — Гар всё тщательно обдумает и примет правильное решение. Оглянуться не успеешь, как выберешься отсюда».       По крайней мере, в это хотелось верить. Хотелось, но не получалось.       Меряя камеру шагами, сложив руки за спиной, омега судорожно соображал, что же делать, если он здесь окажется надолго заперт. Действие пустовика сойдёт на нет, и постепенно у него может начаться течка, которая не останется незамеченной для альф-стражников, дежуривших у двери снаружи.

***

      От мокрого снега землю размыло. Повсюду были грязь и слякоть, от которых разъезжались ноги.       Холодный ветер трепал полы тёмного плаща, так и норовил сорвать с головы глубокий капюшон.       Морщась от холода, щурясь, Беренгар следовал за Великим Визирем, который вырвал его из дворца с утра пораньше под предлогом, что должен показать нечто важное. Царю же очень хотелось верить, что это «нечто важное» действительно окажется таковым, а не просто пустой болтовнёй.  — Повелитель, вы в последнее время мрачнее тучи, клянусь милостью Алкхалида! — усмехнулся Озджан, стараясь перекричать свистящий ветер.  — Если будешь и дальше попусту болтать, то тучей станешь ты, проливающей слёзы вместо дождя, — огрызнулся Гар, передёрнув плечами. Поскользнулся на грязи, но сумел удержать равновесие. — Долго еще нам идти? Что ты хочешь мне показать?  — Недолго, мы почти на месте, — мужчина вёл его переулками, уводя далеко от главной площади Меркези, ближе к мелким одиночным домикам, теснящимся друг к другу.       Следом за царём и билге на расстоянии шли стражники в одеждах простых горожан, но носящие на поясе изогнутые кинжалы и метательные ножи, которыми были не прочь воспользоваться в случае необходимости.       Дороги здесь были еще более ужасными, чем в самом городе.       Все мысли Беренгара снова и снова возвращались к Хейсту. За эти более, чем шесть суток, он так и не смог решить, что делать с мальчишкой, знающим его тайну. С одной стороны не хотелось лишаться своего меча, а с другой — осторожная натура альфы требовала избавиться от потенциальной угрозы. Вот только… Вдруг, Хейст действительно не собирался его предавать? И он совершит ошибку, избавившись от него?  — Пришли, — вывел его из раздумий Озджан, указав на маленький домик отделанный изразцами до самых окон, с ровной крышей и торчащей из неё трубы, откуда валил тёмный дым. — Здесь живёт кое-кто, кого вам пришлось еще в начале осени отослать прочь.       Бросив на альфу недоверчивый взгляд, Беренгар прошел вперёд и помешкав буквально пару секунд, уверенно постучал в невысокую узкую деревянную дверь.       Не нравилось ему всё это. Как и горящие подозрительным ликованием ореховые глаза Озджана, что с трудом сдерживал ухмылку.       Наконец-то изнутри раздался щелчок, и дверь тут же отворилась.  — Кто…? — возникшая на пороге девушка, широко раскрыла тёмно-серые глаза, убрав от вытянувшегося в изумлении лица шаль из овчины, накинутую на плечи. С головы сполз тёмно-коричневый платок, открыв каштановые волосы. — Повелитель?  — Периде? — скользнул по ней удивлённым взглядом Беренгар, остановившись на выпирающем животе, на котором натянулась ткань длинного тёмного шерстяного платья. — Ты…  — Благословение богов, что я снова смогла вас увидеть, — в глазах Периде заблестели слёзы. Она уже сделала шаг, чтобы упасть на грудь мужчине, как остановилась и воровато огляделась. Вмиг сникла, а на лице отразился страх. — Нас не должны видеть вместе, Повелитель. Мой муж… он будет в гневе, если узнает, что я разговаривала с другим мужчиной.  — Ты беременна? — еще больше удивился царь, поняв, что живот отнюдь не наеден от сытой жизни. — Но ведь лекарь уверял, что ты бесплодна.  — Тот человек ошибся, Повелитель, — по щеке девушки скатилась слеза. — И хвала богам, что так, иначе бы мой муж меня забил до смерти.       «Яхзы ошибся, когда уверял, что Периде бесплодна? Или же соврал? Но если так, то зачем?» — в голове Гара был вихрь из одних вопросов.  — Кто твой муж, Периде? Кто смеет так жестоко обращаться с тобой?       Периде уже собиралась было ответить, но внезапно изменилась в лице, побледнела. Отступив назад, она закрыла лицо шалью и спешно вернувшись в дом, с грохотом закрыла дверь.       Обернувшись, Беренгар нахмурился, встретившись взглядом с молодым бетой, которому на вид было не больше двадцати пяти. Сложен он был хорошо, широкоплеч, среднего роста. В его фигуре и выправке угадывался бывший воин. Коричневые волосы были коротко стрижены, густая борода и усы обрамляли лицо с жесткими чертами. Гневом горели тёмно-карие глаза.  — Вы кто такие? — прорычал бета, держа в одной руке топор, а в другой связку кроликов. На поясе висел охотничий нож. — Что вам нужно от моей жены?  — Так ты её муж? — сжав кулаки, оскалившись, Беренгар сделал шаг ему навстречу. — И так ты обращаешься с этой женщиной? Избиваешь её и угрожаешь ей?  — А тебе-то какое дело? Она моя жена. По закону, составленному царём Беренгаром, я вправе наказывать свою жену так, как считаю нужным, если она в чем-то провинится передо мной. Иди отсюда, уста.  — Да кто ты такой, что смеешь так со мной разговаривать? — прорычал альфа, подойдя к нему вплотную и схватив за грудки. — Ты хоть знаешь, кто стоит перед тобой, ничтожество?!  — Повелитель, прошу вас, не надо, — прошипел Озджан, вмешавшись. Встал между ними, пытаясь оттеснить царя. — Пойдёмте. Нам здесь больше нечего делать.  — Повелитель? — опешил бета, и тут же упал ниц, к ногам Беренгара, низко склонив голову. — Молю вас о прощении, Повелитель. Я не знал, что это вы. Клянусь, знай я, что это вы, то я бы никогда…       Крепко удерживая царя за локоть, Великий Визирь увёл его прочь. Повёл подальше от этих домов.  — Как же так вышло, Озджан? — не понимал Гар. — Я же даровал Периде свободу и выделил ей денег, чтобы она смогла начать жизнь заново. Как так вышло, что она связала свою судьбу с этим человеком?  — Мне не хочется говорить о подобном, Повелитель, но ваш Бекчи вёл свою игру у вас за спиной, — ответил мужчина. — Тот человек, муж Периде, бывший хак из Золотого корпуса, которого выгнали за излишнюю жестокость. Именно Хранитель покоев организовал его брак с девушкой. О том, что он недолюбливал вашу фаворитку, знали все. Ормарр может подтвердить. Он сам видел, как они грызлись между собой.  — Какая выгода Хейсту избавляться от Периде? — не понимал царь. — Что она ему сделала?  — Увы, этого я не знаю, Повелитель. Кроме того, что ваша фаворитка явно не сама скинула ребёнка. И того, что Яхзы, главный гаремный лекарь, вам солгал. Вы сами видели, убедились, что Периде беременна. Вам лгали, Повелитель. Не удивлюсь, если выяснится, что Нурай и его ребёнок погибли по вине Хейста.       Беренгар остановился. Бросил на Озджана пристальный взгляд, словно бы сомневался.  — По прибытию, доставь ко мне Яхзы, — приказал он, чувствуя, как гнев и ярость заставляют только еще больше убеждаться в необходимости избавиться от солсетурина.

***

      Одиннадцатый день начался с того, что в камеру влетело несколько слуг и тут же принялись намывать полы, убирая отхожий угол. Внесли низкую жаровню с тяжелыми приторными благовониями, которые должны были устранить неприятный запах.       Открыв глаза, поднявшись со своей лежанки, Хейст прислонился плечом к стене. Кишки противно посасывали от голода, урчали, а к горлу подступила тошнота.       Слуги же быстро делали свою работу, украдкой косясь на Хранителя покоев.       Внутри Хейста всё сжалось. И не только от волнения за свою дальнейшую судьбу. Что скрывать, более чем за два года он так привык к обществу Беренгара, что столь длительная разлука отчего-то заставляла нервничать.       Вместо чадящего факела на стены в двух местах повесили масленые лампы, которые обеспечивали достаточно света, чтобы можно было разглядеть собеседника.       Закончив, слуги удалились, а двери с грохотом закрылись.       Руки Хейста подрагивали от напряжения и волнения. Он буравил взглядом кованую дверь, которая через некоторое время вновь отворилась.       Царь Беренгар вошел один. Черные штаны и кафтан, сидящие по фигуре, только добавляли ему строгости и решительности. Каштановые волосы были непривычно распущены, обрамляли посеревшее лицо с ходящими желваками. Под горящими злостью аквамариновыми глазами, потемневшими, похожими на бушующее в шторм море, образовались синяки.       Хейст выпрямился, перестав подпирать стену. Смотрел на альфу настороженно, исподлобья, не зная, чего ожидать.  — Помнится, ты хотел объясниться, — первым заговорил Беренгар. Убедился, что дверь заперта и подошел ближе к солсетурину. — Я жду.  — Я не собирался тебя предавать, — Хейст поморщился. Собственный голос звучал сипло, скрипел, словно не смазанная дверь. — И в мыслях подобного не было. Да, я сглупил. Нужно было сразу же отдать дневник тебе.  — Помышлял ты о предательстве или нет, но теперь это не имеет значения. Дневник уничтожен. Так что у тебя не будет никаких доказательств, если ты надумаешь кому-то рассказать правду обо мне. Куда больше меня волнует, что ты собирался делать с этой информацией? Для чего прятал дневник, не уничтожив его?  — Я… — омега замялся. Он ведь сам ни разу не подумал о том, что дневник может кто-то найти. Не думал о последствиях, если вдруг всем станет известно, что трон занимает самозванец.  — Что, сказать нечего? — хмыкнул Беренгар. Подошел вплотную к Хейсту. Ухватив одной рукой за плечо, второй ударил в солнечное сплетение, выбивая из лёгких воздух. — Или не успел придумать правдоподобную ложь? Мне казалось, что у тебя было достаточно времени на это.  — Гар… — тяжело дыша, жадно хватая ртом воздух, Хейст вскинул на него враждебный взгляд.  — Что «Гар»? Что?! — рычал царь, вжав его в стену и сомкнув руки на шее, душа. Глаза налились кровью. — Думаешь, что я поверю тебе? Что ты ничего не замышлял? Тебе, солсетурину?  — Я тебе не давал повода… усомниться во мне, — прохрипел омега, вцепившись в его руки, пытаясь разжать хватку.  — Да неужели?!       Всё же отпустив его, Беренгар отстранился. Стал мерить шагами камеру, тихо рыча.       Хейст молчал, внимательно следя за тем, как меняются эмоции на лице мужчины.  — Да нет, Хейст, ошибаешься, — нервно усмехнувшись, альфа вновь подлетел к нему. Схватил за грудки, вжав в стену. — Чего ты добивался, глупый мальчишка? На что рассчитывал? Или думал, что я никогда не узнаю? Не узнаю, что Периде лишилась ребёнка из-за тебя?       Сердце пропустило удар. Затаив дыхание, омега с опаской смотрел на царя.  — Что ты такое говоришь? Я далёк от всех этих гаремных интриг.  — О нет, как раз-таки ты в них очень преуспел, лживая сволочь! Зачем ты приказал Яхзы солгать? Он по твоему приказу уверил меня, что Периде бесплодна. И что я вижу? Она замужем, да еще и с животом от другого!  — Это ложь, — голос предательски дрогнул. Хейст упрямо смотрел Беренгару в лицо. Он был уверен, что кроме слов гаремного лекаря, больше нет иных доказательств его вины. — Ты веришь словам какого-то омеги?  — Я верю тому, что вижу, Хейст. Я верю дневнику Ибрагима, который ты прятал у себя. Я верю словам Яхзы, которого даже не пришлось пытать, чтобы он сказал, что ты его подкупил. Я верю своим глазам, которыми увидел живот Периде.  — Я никогда бы тебя не предал, Гар, — омега осторожно положил руки мужчине на грудь. Понизил голос до шепота, не переставая смотреть в глаза. — Я не настолько выжил из ума, чтобы идти против тебя. Чтобы делать что-то во вред тебе. Ты — мой Повелитель, мой царь, мой хозяин. Я же — твой меч, твой воин, твой раб. Помнишь клятву, что я давал тебе в день нашей первой встречи?  — Нет… — отняв его руки от себя, Беренгар отвесил ему сильную пощечину. Схватил одной рукой за волосы на затылке, а второй сжал горло. — Не пытайся давить на меня, ничтожество! Вот она и полезла наружу твоя натура, Хейст. Змеюка! Ведёшь себя, как самый настоящий омега. Плетёшь интриги, изворачиваешься, лжешь. Даже пытаешься подлизаться ко мне, как омега. Мерзко!  — Всё совсем не так, я не…       Рука сильно сжала горло, лишая на время возможности дышать. Стиснув зубы, стараясь не показывать своего страха и боли, Хейст вцепился в руку царя.  — Раз ты ведёшь себя, как омега, то ты им станешь, — пригрозил Гар, скалясь.  — Что ты имеешь в виду? — уголки губ дёрнулись в нервной усмешке.  — Я лишаю тебя всего, что дал, — отстранившись, альфа рывком сорвал с его руки гагатовое кольцо, чуть не сломав палец. — Отстраняю от всех должностей. Ты больше никто и ничто.  — Гар, прошу тебя… Ты не можешь так поступить со мной. Из-за слов какого-то лекаря, из-за какой-то девки и беспочвенных подозрений…  — Замолчи! — кулак прошелся по левому уху, заставляя пошатнуться и зашипеть от боли. — Заткнись! Омега должен молчать, когда альфа говорит! Ясно?  — Я не омега, — само слетело с губ Хейста. В ушах звенело, а от места удара по всей голове распространялась пульсирующая боль. Пришлось ухватиться за стену, чтобы не потерять равновесия. — Я — альфа. Меня растили, как альфу. Воспитывали, как альфу…  — Но ведёшь себя и течешь ты как самый настоящий омега! — прорычал Беренгар, снова занеся руку. Но так и не ударил. — Что ж, тогда ты им станешь. Я сделаю из тебя омегу. Я сделаю из тебя того, кем ты являешься на самом деле. Ты это заслужил. За все свои проступки ты заплатишь.       Развернувшись на пятках, альфа направился к двери, но остановился. Бросил через плечо:  — Радуйся, что я не лишаю тебя жизни, Хейст. Завтра же ты отправишься в ближайший гарнизон, где до конца своих дней будешь ублажать и обслуживать моих воинов. Таково твоё наказание.  — Нет… — в услышанное верилось с трудом. Это было скорее похоже на ночной кошмар, страшный сон, который никак не мог быть правдой. — Нет! Ты не посмеешь! Гар, ты не посмеешь! Если ты… учти, если я паду, то утяну тебя за собой на самое дно! Весь мир узнает о тебе правду!       Тяжело дыша, ощущая, как к горлу подступает отвратительный ком, Хейст с ужасом смотрел, как альфа медленно оборачивается.  — Ты сам себя низверг, Хейст, — спокойным, леденящим душу голосом проговорил Беренгар. — Ты сам повинен в своём падении. Скрипнув зубами, он немедленно удалился, хлопнув дверью.       Раздался щелчок замка.       Сползя по стенке на пол, омега стиснул виски, застонав от злобы и бессилия.       «Это конец! — в панике вопил рассудок. — Это конец! Ты всё потерял по собственной вине…»       Перед глазами против воли всплыли картины мучительной смерти верховной масмавийской жрицы Ибтисам, которую отдали для утех заключенным. Страшно и мерзко осознавать, что нечто подобное теперь ожидает и его.

***

      Вливая в себя второй кувшин крепкого вина, развалившись в кресле, альфа наблюдал за пляской пламени разожженного в камине огня. По покоям плыл аромат мяты и ромашки, которые должны были успокоить, помочь расслабиться.       Но ни вино, ни травы не помогали. От них лишь сильнее болела голова, мысли еще больше метались, а разум спорил с душой.       Да, возможно, он погорячился, когда сообщил, что отдаст Хейста своим воинам в качестве шлюхи. Но отчего-то после всего хотелось сделать мальчишке побольнее, заставить его почувствовать страх.       А в итоге солсетурин сам сделал ему больно. Своим заявлением, что утянет его на дно, что выдаст всем его тайну, Хейст сделал больно Беренгару.       «Меч, направленный против своего хозяина, должен быть уничтожен», — про себя отметил мужчина, криво усмехнувшись. Отставив кувшин, Гар устроился поудобнее, рассматривая гагатовое кольцо.  — Я тебе доверял, а ты меня предал. Я приблизил тебя к себе, а ты вонзил мне нож в спину. Лживый омега… Вернер!       Не прошло и пары минут, как в покои вошел главный над царскими слугами. Несмотря на достаточно позднее время, бета был облачен в свои тёмно-изумрудные бархатные одежды.  — Чего-то желаете, Повелитель?  — Ступай в город и купи как можно больше наркотика, который обычно дают непокорным секс-рабам в борделях. И узнай у городских лекарей, есть ли средство, которое вызовет течку у омеги, долгие годы принимающего кысыж.  — Повелитель...? — удивился такому странному приказу Вернер.  — Купишь всё необходимое и лично проследишь, чтобы всё это добавлялось в еду и питьё Хейста. Ступай.  — Будет исполнено, Повелитель, — низко поклонившись и не разгибаясь, бета попятился к дверям.  — Нет, Хейст, это я опущу тебя на дно, — процедил Беренгар, сжав в руке гагатовое кольцо. — На такое, откуда ты никогда не выберешься.