Равные Солнцу

Тархиб — «Желанный», фаворит, аналогичен женскому Метреси. Кефалет — жена или младший муж правителя, взятые в брак в качестве залога мира и гаранта безопасности. Дословно означает «Залог». Бекчи — должность Хранителя покоев при правителе. Анне — мать, титул хозяйки гарема, матери правителя. Кёле — рабыня, так и не попавшая на ложе господина, но перешедшая в услужение в качестве служанки к фаворитке или царице. Агасы — военачальник, генерал. Билге — должность советника при царе Сариисина, часто используется для общего обозначения сановников. Метреси — госпожа, титул фаворитки в гареме, даруется господином во время беременности или после рождения наследников. Рахип — жрец. Орталама — обращение к евнухам. Уста — «господин», вежливая форма обращения к знакомым и незнакомым мужчинам в Сариисине. Хак, хаки — воин, воины, стражи. Кафа — капитан стражи (городской, дворцовой). Бакир — медная монета в Сариисине Фида — серебряная монета в Сариисине Хазине — золотая монета в Сариисине ____________________________________________________________________________

И будет снег, накроет белым полотном ночной побег. Удача — скользкий мячик — выпрыгнет из рук. И даже самый в мире близкий человек исчезнет вдруг. И ссыпались на части все остатки счастья… Lascala — Реванш Я был ребенком. Я был птицей. Я был всем тем, что ты сказал. Бессилие растит убийцу. Я сам себя же убивал… Помни Имя Свое — Жестокость

***

      Холод и сырость пробирали до костей, заставляли сжаться в углу, обхватив себя руками. Изо рта валил пар. Но всё это не шло ни в какое сравнение со странным ознобом, который бил его несколько дней подряд.       По вискам струился пот, в горле странно першило, а пальцы рук мелко подрагивали.       Внизу живота то и дело, что зарождалось тепло, перерастающее в возбуждение.       То, что в еду и питьё ему стали добавлять наркотик, Хейст понял в первый же день. И уже на второй и третий воздерживался от принятия пищи и воды. Приходилось измывать себя голодом и жаждой, но Беренгару быстро доложили о своеволии заключенного.       Царь явился практически сразу. Велел стражникам держать омегу, пока сам вливал ему в рот большую дозу наркотика и какого-то странного отвара, приторного, как патока.       После этого Хейста оставили в покое. Но ненадолго. Ровно до тех пор, пока не подошло время ужина.       Дважды в сутки ему приносили еду, но если он отказывался, то кормили и поили насильно, вставляя в рот кляп, чтобы не было возможности прочистить желудок от его содержимого.       Радовало лишь то, что Беренгар изменил своё решение и больше не грозился отдать Хейста в услужение воинам. Хоть что-то хорошее. Но на этом и всё.       От наркотика разум практически всё время был в тумане. Мысли разбегались, голова шла кругом. Хейст плохо соображал, с трудом понимал, что говорят.       Довольно частым гостем в камере был Беренгар. Он просто стоял чуть поодаль и наблюдал за тем, как омега, сжавшись в калачик на полу или забившись в угол, дрожит, тяжело дышит и елозит задом. Порой подходил, присев на корточки. Хватал за лицо, пальцами гладил щеку или проводил по губам, наблюдая за реакцией. Несомненно, Гару нравилось видеть, как лихорадочно блестят влажные глаза Хейста. Нравилось наблюдать за его отзывчивостью, когда юноша сам тянулся за лаской, приоткрыв рот, пытаясь обхватить губами большой палец альфы.       Мужчина обычно хмыкал на это, бросал какое-нибудь оскорбление по типу «шлюха» и «падаль», а затем бил по лицу наотмашь. Что-то говорил об отвратительном ничтожестве и уходил.       Возбуждение достигало своего предела. Руки сами против воли начинали ласкать тело омеги, залезали в штаны, чтобы хоть немного снять напряжение. Было удовлетворение или нет, Хейст не помнил. Терял сознание.       Но в одно из своих пробуждений он обнаружил, что его руки закованы спереди наручниками с тугими браслетами с цепью лишь в четыре звена, а одежда отсутствует. Перед приёмом пищи стражники теперь обливали Хейста ледяной водой из ведра, так что от холода зуб на зуб не попадал.       «Ничего, всё будет хорошо, — уверял воспалённый мозг, который всячески старался не воспринимать происходящее всерьёз. — Это не конец. Скоро Гар успокоится, примет разумное решение, поймёт, что был не прав. Он не может бросить свой меч. Ведь не может же?»       Мысли о мести ушли далеко на второй план. Самым главным было сейчас продержаться в этой камере, не загнуться от холода и сырости, схватив воспаление лёгких.       Оглушительно щелкнул замок. Открылась дверь, раздались громкие шаги.       Отлипнув от своего угла, дрожа всем телом и щуря слезящиеся глаза, Хейст повёл носом. Кишки тут же противно скрутило от голода, а по камере плыл аромат чего-то мясного.  — Обед, падаль, — прогремел стражник, скривившись. — И почему наш Повелитель только тратит на тебя время и еду? Давно бы казнил или отправил на рудники.  — Я… ему… нужен… — криво усмехнувшись, осторожно приблизившись к миске с едой, проговорил омега.  — Причуды правителей, — закатил глаза альфа. — Чтобы всё съел, иначе я затолкаю это тебе в задницу.       Не дожидаясь, пока стражник уйдёт, Хейст накинулся на еду. В животе так урчало, что было даже плевать на наркотик, который наверняка подмешали в мясную похлёбку.

***

      Позволяя слугам вплести в тщательно расчесанные волосы аметистовые нити, Гамаль улыбнулся собственному отражению. Беренгар пожелал его сегодня к себе на ложе, и юноша с нетерпением и волнением ожидал этой встречи.       Так странно ощущать, как внутренности в животе сводит спазмом от нежного томления, сердце в груди бешено колотится, а к щекам приливает кровь. Об этом чувстве, зовущемся любовью мечтают многие женщины и омеги. Вот только мало кто из них задумывается о последствиях подобного «дара», способного причинять очень сильную боль.       Но сейчас куда больше Гамаль радовался другому. Падению Хранителя покоев.       Озджан хорошо всё устроил. А началось всё с чисто случайной встречи Великого Визиря и бывшей фаворитки царя на рынке. Заметив выпирающий живот Периде, мужчина довольно быстро сложил два и два, и недолго думая, решил обо всём доложить Повелителю.       Гамаль изначально подозревал, что в случае с трагедией Периде замешан Хейст. Предполагал, что девушка не сама скинула, что пропажа её лекарши не случайна, а гаремный лекарь Яхзы соврал о бесплодии. Собственно, последний сразу же признался, что действовал по приказу Бекчи, который неплохо ему заплатил за ложный диагноз.       Когда же в душе Беренгара поселилось достаточно сомнений, Озджан решил взвалить на солсетурина и повинность в гибели Нурайя и его нерождённого ребёнка. Якобы это Хейст уверил омегу в том, что тому нужно попытаться родить самостоятельно, чтобы затмить законного супруга.       Поверил этому Беренгар или нет — неизвестно. Но то, что Хейста до сих пор держат в темнице под дворцом, говорит уже о многом.       Стук в дверь заставил оторваться от собственного отражения в высоком прямоугольном зеркале в золотой раме.  — Войди!       Однако, стоило в покоях появиться Великому Визирю, как улыбка пропала с лица Гамаля.  — Оставьте нас, — повелительным жестом омега указал слугам на выход.       Сидевшая у колыбели кормилица, пышногрудая чуть полноватая низкорослая женщина, так и не сдвинулась с места. Уставилась на царского супруга своими огромными карими глазами-блюдцами.  — Тебе особое приглашение нужно? — раздраженно передёрнул плечами Гамаль, поднявшись с кресла. — Пошла вон.       Лишь тогда девушка немедленно удалилась. Прошла мимо Озджана, бросив на него подозрительный взгляд.  — Что вас привело, билге? — нарочито холодным тоном вопросил омега, приподняв смоляную бровь. — Неужели стала известна дальнейшая судьба солсетурина?  — Увы, но нет, — нахмурившись, альфа приблизился к колыбели. Склонился, всматриваясь в хмурящееся лицо ребёнка. — Наш сын такой хороший. Здоровый и сильный, как и все дети из рода Маарифов.  — Тише ты! — зашипел Гамаль, побледнев и испуганно оглянувшись. Подлетел к любовнику. — У стен есть уши. Не хватало еще, чтобы об измене узнал Беренгар. Нам тогда всем не жить.  — Я помню, — кашлянув, Озджан наградил тёплым взглядом сына, а затем посмотрел на омегу. Коснулся его щеки, нежно погладил. — Если бы ты только знал, как мне больно осознавать, что ты принадлежишь этому ублюдку, а не мне.  — Могу предположить, — рассеянно пробормотал юноша, не понимая, почему прикосновения альфы ему приятны точно так же, как и касания мужа. — Повелитель пожелал меня сегодня к себе…  — И ты пойдёшь к нему? — тут же отдёрнул руку Великий Визирь.  — А есть причина не идти? Он — мой муж. Я обязан ему подчиняться. Если он желает меня видеть, то я пойду к нему.  — А ты, я смотрю, стал проникаться к нему. Ты так изменился, Гамаль. Или думаешь, что я не заметил того, как ты краснеешь и трепещешь, когда Беренгар находится рядом с тобой, касается тебя? Вот только с чего бы.?  — Повелитель не так уж и плох, — отведя взгляд, ответил омега.  — Не так уж и плох, — передразнил его Озджан, скалясь. — Забыл, что он с тобой сделал? Забыл, как он тебя обесчестил? Как унижал, беря в свою постель мальчишку-альфу из Солсетура? Ах да, Беренгар теперь хорошенький, ведь он стал уделять тебе внимание, стал заботлив. Но не забывай, что всё это только из-за ребёнка. Пройдёт время, он вновь забудет о тебе, вновь станет холоден, а если и будет тебя навещать, то только ради детей.       Гамаль закусил нижнюю губу, сжал кулаки. Какая-то часть его была согласна с этим утверждением, но другая, более романтично настроенная, питала надежды о прекрасном и светлом будущем.  — Но ты ведь не подумал о том, что будет, если Беренгар узнает, что Шэхпер не от него? — схватив юношу за лицо, альфа заставил его поднять глаза, так что их взгляды встретились. — Если правда когда-нибудь вскроется, то тебе не жить. Ничто не помешает Беренгару убить нашего сына, и убить его особенно жестоко, а тебя заставит смотреть на это. И как думаешь, что будет с тобой? Либо Сыны Смерти придут в ночи по твою душу, либо тебя, как обычную шлюху, отдадут дворцовой страже для утех. Если вообще не отправят до конца дней работать в какой-нибудь бордель.       В сапфировых глазах Гамаля появился страх. Он инстинктивно потянулся было к спящему сыну, чтобы прижать его к себе, но Озджан лишь сильнее впился пальцами ему в щеки.  — Что, теперь Беренгар для тебя не так мил? Вы, омеги, редко думаете головой, а стоило бы.       Всё же отпустив Кефалета, Великий Визирь отстранился. Ревность и злость переполняли его. Хотелось отвесить глупому омеге пощечин, повалить на софу и взять прямо здесь, показать, кто по-настоящему любит его и будет заботиться о нём. Но нельзя было. За дверью стража и слуги, которые обо всём обязательно доложат царю.       Не говоря более ни слова, тяжелой поступью Озджан направился к дверям. Сам их распахнул, выходя.       Дрожа, с удивлением Гамаль заметил, что по его щекам бегут слёзы. Быстро утерев их тыльной стороной ладони, он слишком резко взял Шэхпера на руки, из-за чего ребёнок проснулся и захныкал.  — Мой сынок, мой маленький львёнок, — дрожащим голосом шептал омега, укачивая его, прижимая к груди. Поцеловал в лоб. — Не бойся, папа рядом. Я сделаю всё, чтобы защитить тебя. Всё, чтобы ты жил.

***

      Лежа на полу, равнодушно глядя на миску с кашей на воде, Хейст шумно вздохнул.       За все полтора месяца, что он здесь, последние семь дней были самыми трезвыми. То ли наркотик перестал действовать, то ли его просто перестали добавлять в еду и питьё. Но от ясности рассудка хорошего было мало.       Больше не получалось проваливаться в спасительную тьму, время тянулось невыносимо медленно, а тело ломило так, что хотелось выть. Куда острее ощущался пробирающий до костей холод, во рту постоянно першило, а головные боли стали постоянными.       Прикрывая воспалённые глаза, ощущая сильную тяжесть век, Хейст пытался уснуть, хоть ненадолго отключиться от реальности, но не получалось. Голова гудела от мыслей, а если и получалось погрузиться во тьму, то начинали сниться кошмары. В основном снился отец. С недоброй усмешкой, насмехающийся, отвешивающий оплеухи и в подробностях рассказывая, что теперь ждёт Хейста.       После этого омега просыпался в холодном поту, тяжело дыша. Долго смотрел в темноту перед собой или в потолок, пытаясь заставить себя успокоиться.       Он больше не пытался себя успокаивать, уверяя, что всё будет хорошо.       Как-то теперь с трудом верилось, что всё может стать, как прежде. С каждым днём всё труднее верилось, что Беренгар сменит гнев на милость.

***

      Окончательно Хейст понял всю плачевность своего положения через несколько дней, когда его стало бросать в жар, дыхание слишком участилось, а внизу живота зародилось возбуждение.       Когда-то давно он уже переживал подобное. Тогда, еще будучи одиннадцатилетним «альфой», Хейст решил, что просто заболел. Постарался не обращать внимания на жар и странное томление в теле, на вялость и головокружение, и отправился на тренировки с отцом. А потом была странная влага, сочащаяся из заднего прохода и мучительные почти пятеро суток, из-за которых Хейст предположил, что умирает. Только весьма странно. С необъяснимым желанием почувствовать в своём заду что-нибудь твёрдое.       То была его первая и последняя течка. Как казалось, последняя в жизни.       Тяжело дыша, ощущая, как из зада между ягодиц сочится смазка, Хейст сжался в комок. Наручники позволяли лишь приласкать изувеченный отросток, не более. Но юноша боролся с собой, со своей природой, своей истинной сутью.       Странным было, что все те дни, пока Хейста не травили наркотиками и странным приторным отваром, Беренгар не навещал его. Не сложно догадаться, что у царя много дел, которые требуют срочного вмешательства.  — Га-а-ар… — само сорвалось с искусанных губ.       Снаружи было подозрительно тихо. Не слышно даже голосов стражников, любивших всегда что-нибудь обсудить. Но об этом Хейст не думал. Меньше всего его заботила эта тишина.

***

 — Повелитель, в камере с вашим Бекчи происходит что-то странное, — нервно заламывая пальцы, Вернер пристально смотрел на царя, развалившегося в кресле после заседания Великого Совета.  — Сколько мы ему не давали наркотиков и того отвара? — не обращая внимания на волнение беты, Беренгар лениво пригубил красное терпкое вино.  — Дней десять. Возвращаясь к странностям… От солсетурина стало сильно пахнуть. Пришлось убедить Ормарра убрать оттуда стражу, а то альфы стали неспокойными. Вели себя так, будто омегу в течку учуяли…  — Вот и хорошо, — довольно хмыкнул царь. — Как давно у него появился сильный запах?  — Третьи сутки пошли. Мне показалось, но я, кажется, слышал, как он скулит и зовёт вас, Повелитель.  — Даже так? — кривая усмешка коснулась губ Гара. — Неужели сучка соскучилась по моему члену? Забавно.  — Простите за дерзость, Повелитель, но позвольте мне спросить? — опустив взгляд, Вернер продолжил лишь, когда заметил одобрительный жест альфы. — К чему нужно было пичкать солсетурина теми веществами, которые пригодны только для омег? Да, он кастрат, но всё же альфа, и мне искренне странна та реакция, которая у него возникла…  — Меньше думай, Вернер. Мыслительные процессы тебе ни к лицу. И если кому-нибудь хоть слово скажешь, то я сделаю тебя немым. Понял?       Бета быстро закивал. Внутри него всё сжалось от подобной перспективы.  — Этой ночью я спущусь в темницу. Хочу посмотреть, как там поживает мой меч.  — Еще раз простите, Повелитель, но сегодня в ваши покои будет вхож Гамаль-Кефалет.  — Скажешь ему, что я занят и никого не хочу видеть.  — Как вам будет угодно, Повелитель.       Допив вино и отставив кубок в сторону, Беренгар был весь в предвкушении. Ему уже не терпелось увидеть Хейста. Было интересно, каким он может быть в течку.

***

      Щелчок замка и звук открывающейся двери, заставили юношу резко сесть и повести носом. Терпкий аромат альфы заставил поёрзать, тихо заскулить от желания.       В камере было темно. Масленые лампы давно унесли, а факел погас еще несколько дней назад. Так что приходилось полагаться на собственный нюх и слух.  — Гар? — с мольбой в голосе позвал Хейст, прислушиваясь к приближающимся шагам.       Мужчина опустился на корточки напротив него. Свежее дыхание с нотками мяты и цитруса ударило в ноздри.  — Твой запах… — голос человека звучал совсем иначе, чем у Беренгара. Был более грудным, но юноша решил, что ему это показалось.       Просто отвык, в заточении успел позабыть, каким был его царь. Еще и течка сказывалась, лишала рассудка.  — Он совсем не такой, какой должен быть у альфы, — продолжал мужчина. Протянул руку, коснувшись щеки Хейста.  — Гар… я так скучал по тебе, — быстро зашептал омега, потянувшись за лаской. Потёрся о ладонь щекой, губами припал к огрубелым пальцам. — Думал, что ты не придёшь. Что, неужели нашел себе новый меч?       Из груди против воли вырвался смех с истеричными нотками. Подавшись вперёд, прильнув к альфе всем телом, Хейст стал покрывать поцелуями его лицо.       Мужчина жадно вдыхал его аромат. Обнял за талию, прижимая к себе и тут же навалился на него, повалив юношу на пол.  — Омега… — прорычал альфа, впившись в губы Хейста. Он целовал его властно, жестко, зубами больно кусая за нижнюю губу и кончик языка. — Ненавижу… Жалкое ничтожество…  — Ненавидишь меня и при этом желаешь? — усмехнувшись, омега сдавленно застонал, когда ему отвесили сильную пощечину. Мужчина отстранился от него, рывком раздвинул ему ноги, устраиваясь между ними. Вновь навалился сверху.       Хейст щурился, тщетно пытался вглядеться в лицо альфы над собой. В этот момент он проклинал темноту, царившую в камере. А так хотелось вглядеться в аквамариновые глаза, увидеть лицо царя. Быть может, он больше и не злится. Не злится же? Ведь не пришел бы он тогда.  — Какая же ты грязная паскуда, — прорычал мужчина, возясь со штанами. Его возбуждённый член коснулся внутренней стороны бедра юноши. — Ведёшь себя, как последняя шлюха. Течная шлюха… Омега! Позорище!       Еще одна пощечина обожгла правую щеку, заставила поморщиться.       Альфа подхватил его ноги под коленями, едва ли не сложил пополам, нетерпеливо толкнувшись между ягодиц, проникая во влажный зад, в раскрывшийся канал «омежьего лона». С губ Хейста сорвался приглушенный, протяжный стон удовольствия.  — Тише ты, сука! — зашипел мужчина, зажав ему рот рукой. Тут же взял быстрый ритм, яростно трахая, едва ли не вбивая в неровный пол камеры, который царапал спину омеги.       От происходящего шла кругом голова. Теряя остатки рассудка, — если они еще были до этого, — Хейст самозабвенно отдавался мужчине. То широко раздвигал ноги, то сжимал коленями тяжелое тело, что двигалось рвано и жестко. Ему хотелось стонать в голос от удовольствия, просить, умолять быть грубее. Хотелось, чтобы альфа его не щадил.       Большой и толстый член, распиравший тугие мышцы ануса и стенки канала, причинял боль. Но из-за течки эта боль была практически не ощутимо.       Альфа порыкивал от удовольствия, не переставая зажимать рот Хейсту, не позволяя стонать и кричать. Опасался, что их могут услышать. А мужчине очень не хотелось, чтобы их потревожили.       Языком мусоля шершавую ладонь любовника, Хейст ногтями едва ощутим скрёб его грудь, подмахивал задом, насколько мог. Между ягодиц и под ним было мокро от обильно вытекающей смазки.       Мужчина что-то невнятное бормотал себе под нос, а юноша и не пытался прислушиваться. Всё его существо было сосредоточено на получении удовольствия и утолении голода.       Разрядка наступила внезапно. Выгнувшись, впившись зубами в руку альфе, Хейст кончил. По телу разлилась пульсирующая волна удовольствия, которая накрыла его с головой. Второй оргазм случился практически следом, когда мужчина в несколько рывков вогнал в него узел, гортанно прорычав.       Омеге этого было мало. Он хотел еще. Хотел, чтобы его трахнули с узлом, порвали, причинили боль. Но ладонь мужчины не позволила высказать своих желаний. Сам же альфа лежал неподвижно на нём, пережидая сцепку.       Лишь когда узел спал, то отстранился.  — Нет, подожди… — взмолился Хейст, испытывая разочарование. — Я хочу еще…       Мужчина фыркнул. Кулак прилетел прямо по уху, заставляя омегу упасть. Следующий удар пришелся по лицу, отправляя во тьму.

***

      Спускаясь по лестнице в темницу, Беренгар поёжился от холодка, пробежавшего по спине. Всё еще влажные после хаммама волосы были по привычке схвачены в низкий узел на затылке. Лишь пара прядей выбивалась, обрамляя его сосредоточенное лицо.       Дальнейшую судьбу Хейста он уже решил.       Возьмёт мальчишку в течку, заделает ему ребёнка. От самого солсетурина будет зависеть, как он проведёт всю свою беременность: в относительном покое в камере или же под воинами в качестве шлюхи. Их будущего ребёнка, — если родится альфа или бета, — Беренгар собирался воспитать под стать себе, сделать из него хорошего воина, идеальный меч, преданного раба. И хотелось верить, что сын не разочарует его, как это сделал сам Хейст. Если же родится омега, то тоже неплохо. В конце концов, его ведь тоже можно вырастить и воспитать как альфу, только с малых лет усердно опаивая кысыжем.       Что же до Хейста, то либо царь его пощадит, либо убьёт. Последнее было бы правильным из соображений собственной безопасности. Но Беренгар тайно уповал на то, что солсетурину хватит мозгов держать язык за зубами. Всё же убивать не хотелось. Мальчишка был хорош, исполнителен, воинственный, да и нравился царю, и отнюдь не только, как любовник.       У дверей нужной камеры не было выставлено стражи. Зато сама дверь была чуть приоткрыта и был слышен шорох возни. То слуги, специально отобранные Верненом, безграмотные немые беты-рабы, наводили порядок в камере. Они отмывали пол и стены, расставили курильницы с благовониями.       Войдя в помещение, освещенное четырьмя маслеными лампами, развешенными в четырёх углах, Беренгар первым делом уловил приторный тяжелый аромат благовоний, а уже потом запах течки.       Слуги как раз закончили свою работу и теперь спешно уносили вёдра и тазы с грязной водой, пятясь к дверям.       На полу у дальней стены постелили два широких матраса, сложенных друг на друга, подушку и покрывало.       Хейст сидел рядом, плотно сдвинув колени. Судя по мокрым волосам и чистой хлопковой рубахе, его тоже усердно отмывали.       Вид взъерошенного и несколько напряженного юноши, только позабавил Беренгара.  — Хейст, — позвал он, плотно затворив дверь. Направился к солсетурину, который тут же вскинул на него взгляд своих горящих масленых глаз.  — Гар? — омега с трудом поднялся, выпрямился во весь рост. Пошатнувшись, двинулся навстречу мужчине. Сам ткнулся лбом ему в плечо, тяжело дыша. — Жарко…  — Тяжело же ты переносишь течку, — заметил Беренгар, обняв его. Поцеловал в макушку. Сколько у него было течных омег, а все по разному переживали этот период. Кто-то оставался спокоен и мог контролировать себя, только обильно тёк. Кто-то едва ли на стену не лез от желания, а кто-то страдал от болей внизу живота, как обычно бывает у некоторых женщин в период лунных дней.       Запах Хейста практически не отличался от его обычного. Да, был сильнее, чем обычно, но не более. Лишь лихорадочно горящие желанием тёмные глаза, да влага между ягодиц говорили о его состоянии.  — Глупый мальчишка, — вздохнул Беренгар, ухватив его за подбородок, заставляя поднять голову. — Сам себя едва не погубил. Будь на моём месте кто-то другой, он бы немедленно казнил тебя на месте.  — Гар… — жарко простонал с придыханием омега, переступив с ноги на ногу. — Хочу… тебя… Пожалуйста, не оставляй меня… Не бросай…  — Раньше надо было думать, когда ты плёл интриги за моей спиной, — посуровел альфа. Рывком отвёл его к импровизированному ложу, толкнув на матрасы. Сам же стал неспешно раздеваться, наблюдая за реакцией Хейста. — Теперь тебе придётся очень хорошо постараться, чтобы я хоть немного смог простить тебя, омега. Забыл, что бывает с теми, кто идёт против меня?  — Нет… — помотал головой Хейст, тяжело дыша. Голодным взглядом следил за движениями царя, едва ли не пуская слюни. — Не забыл… я исправлюсь.  — Разумеется, ты исправишься, ведь иначе мне придётся тебя казнить, — взобравшись на матрасы, Гар надавил на грудь юноши, вынуждая его лечь, а сам навис сверху. Взглядом прошелся по исхудавшему телу, на котором мешком висела рубаха. Погладил Хейста по щеке, большим пальцем провёл по приоткрытым искусанным в мясо губам.       Реакция омеги была предсказуемой. Он сам потянулся за лаской, нетерпеливо поёрзал задом. Руки были свободны от наручников и на запястьях теперь красовались синяки с царапинами.       Не восприимчивый к течкам омег, альфа всё же провёл носом по подставленной шее. Коснулся языком кожи, губами прикусил её, сорвав с губ Хейста приглушенный стон. Рывком порвав рубаху, Беренгар ладонями прошелся по телу омеги. Пальцами ощущал неровные шрамы, которые в изобилии украшали светлую кожу.       Болезненный поцелуй-укус заставил юношу коротко пискнуть. Хейст уже было потянулся к мужчине, попытался обнять его за шею, но Гар перехватил его руки, прижал их к матрасу на уровне головы.  — Без рук, — выдохнул альфа, наклонившись. Губами и языком стал водить по шее Хейста, прикусывая кожу, оставляя засосы-метки.       Юноша под ним дрожал в предвкушении, порой задерживая дыхание. Выгибался навстречу ласкам, тихо постанывая.       Беренгар опустил руку вниз, двумя пальцами проник в истекающей смазкой зад омеги, вошел в раскрывшийся канал. Хейст был более, чем готов, так что прилюдии были не так уж и необходимы.       Убрав пальцы, проведя рукой по собственному члену, размазывая по нему омежьи соки, Гар рывком заставил солсетурина перевернуться, принять колено-локтевую позу. И только тогда прижался пахом к похудевшему заду. Раздвинув ягодицы, приставив головку, одним рывком вошел внутрь.       Хейст вскинулся, вскрикнул, ногтями впившись в матрас под собой. Снова лёг грудью, зубами впился в собственное запястье, когда царь стал двигаться, до боли сжимая его бёдра.       Из-за смазки проникновение шло легко. Мышцы ануса и «омежьего лона» приятно сокращались, то плотно сжимая плоть, то расслабляясь, сильнее раскрываясь.       Врываясь в податливое тело, Беренгар тихо порыкивал от удовольствия. Как же он успел соскучиться по Хейсту! По его запаху, по его отзывчивости, его голосу. Всего этого так не хватало альфе, что он не удержался, подался вперёд, жадно вдыхая аромат опавшей пожухлой листвы и сырой земли, языком пробуя на вкус чуть взмокшую спину.       Двигая бёдрами в такт движениям Гара, Хейст громко стонал. На удивление, в этот раз разум был не так затуманен и он более-менее мог осознавать происходящее, и даже понимать, что лучше всё же быть осторожнее. И без того лишнего внимания к его скромной персоне более, чем хватало.       От удовольствия темнело в глазах, по телу растекались волны наслаждения, в голове становилось пусто. Едва ли не пуская слюни, утыкаясь лицом в матрас, Хейст сам яростно насаживался на член Беренгара.  — Сильнее… еще… — несвязное бормотание, где порой проглатывались окончания, слетали с уст омеги, превращаясь в невнятное нечто.  — У тебя еще хватает наглости и дерзости мне указывать? — поразился Гар. Усмехнувшись, раскрытой ладонью шлёпнул омегу по заду, заставляя вскрикнуть. — Даже в течку ты не меняешься, упрямый меч.       Дрожа всем телом, утыкаясь лицом в матрас, дабы заглушить собственный голос, Хейст забился в экстазе, кончая. Мышцы напряглись, их свело судорогой.       Пульсирующий сокращающийся зад громко чавкал. Прорычав что-то невнятное, до боли пальцами впившись в бёдра, Бёренгар вогнал в подрагивающее после оргазма тело узел, продолжая двигаться, причиняя немного боли солсетурину.       Кончая внутрь Хейста, альфа ухватил его за волосы на затылке, рывком заставил оторваться от матраса, выпрямиться. И тут же впился зубами в плечо, прокусывая кожу до крови, вынуждая юношу закричать, задёргаться.       В уголках глаз Хейста появились слёзы. Укус немного отрезвил, заставил морок течки отступить.       Тяжело дыша, пережидая сцепку, морщась от боли, омега накрыл руку Гара своей, осторожно погладил кончиками пальцев. Кедровый аромат, исходивший от царя, наполнял камеру, ударял в ноздри.  — Ты… уже что-то решил? — осторожно спросил Хейст. Повинуясь мужчине, лёг обратно на матрас.  — Пока будешь жить, — громко выдохнул Беренгар, навалившись на него. Поцеловал в плечо, рядом с местом укуса. — От твоего поведения и твоего молчания зависит твоя дальнейшая судьба, мой меч. Пока будешь находиться здесь, а дальше посмотрим.  — Ты всё еще злишься после того, что я сказал? — мышцы ануса напряглись, сжали член альфы и его узел, срывая с губ мужчины приглушенный стон.  — Я никому не позволю мне угрожать, Хейст. По хорошему, тебя следовало бы казнить. Может мне так и сделать? Вырвать тебе язык или вырезать голосовые связки? Тогда бы ты никому ничего не рассказал. Но с другой стороны будет жаль, ведь тогда я не услышу твоего голоса. С кем же мне тогда обсуждать задирающего нос Озджана и насилующих мне разум билге?  — С Кефалетом, — буркнул омега, положив голову на сложенные перед собой руки.  — Гамаль неплохой супруг, на самом деле. Он хороший, любящий и заботливый отец. Но я не хочу забивать ему голову политикой. Не хочу, чтобы рядом со мной появилась омежья версия Эдже, которая надумает править за моей спиной.       Тихо фыркнув, Хейст застонал, когда Беренгар вышел из него, отстранившись.  — Я прикажу слугам принести тебе еды и тёплое одеяло, — распорядился царь, выпрямляясь и оправляя на себе одежду. — Через пару часов я вновь загляну к тебе. До конца твоей течки я буду навещать тебя.  — А потом? — осторожно сев, морщась от саднящей боли в заднем проходе, омега устало посмотрел на мужчину.  — Будет видно.       Борясь с желанием еще немного побыть рядом с Хейстом, Беренгар всё же двинулся к дверям.

***

      Жить стало несколько легче.       Течка продолжалась еще на протяжении четырёх дней. Хотя обычно она длилась не более пяти дней у омег, в случае с солсетурином она была дольше. Скорее всего из-за отваров, способствовавших её появлению. И все эти дни и ночи Хейста исправно навещал Беренгар. Перед его приходом в камеру вбегали немые слуги-беты, суетились, намывали полы, развешивали масленые лампы, ставили курильницы с благовониями, отмывали самого солсетурина.       Гар приходил спустя час после всех приготовлений. Порой сразу же кидался на Хейста, повалив его на матрас или прижав к стене, имея во всех позах. Иногда хватал омегу за волосы, ставил на колени и трахал его в рот. Обычно после оральных ласк Гар сам переходил к прилюдиям, ласкал Хейста, изучал его тело заново, пальцами, губами и языком проходился по шрамам, терзал соски. Даже несколько раз приласкал его обрубок. А потом вновь врывался в податливое течное тело, оставляя на коже засосы и укусы-метки.       После секса Беренгара иногда пробивало на разговоры. И Хейст был этому рад. Надежды на вызволение из темницы и возвращение к прежним должностям вновь поселились в душе омеги. Ведь Гар сам проговорился, что никого пока еще не взял на должность Хранителя покоев.       После ухода царя слуги обычно приносили сытный ужин, состоящий из жирного плова, жаренных перепелов, лимонного или гранатового шербета, а на десерт обычно был миндаль или имбирь в меду. Затем уносились масленые лампы и курильницы, камера погружалась в темноту.       Видимо, что-то всё же подмешивали в питьё, потому что потом Хейст погружался в сон. Просыпался он от внезапного проникновения. Альфа наваливался на него, зажимал рот ладонью, мощными рывками врываясь в его тело. Носом водил по шее, жадно вдыхая аромат, языком проходился по плечам и груди.       Хейст сам тянулся к нему. Обнимал его руками и ногами, постанывая.       Течка, затуманивающая разум, не позволяла трезво оценивать ситуацию. А тьма не позволяла разглядеть лица мужчины, который приходил к нему, бесцеремонно набрасывался и с рыком вбивал в матрас.       Лишь несколько раз, находясь на грани, готовый вот-вот кончить, он улавливал аромат альфы. От мужчины пахло цитрусами.       Каждый секс заканчивался сцепкой, но альфа ни разу его не укусил, не попытался оставить на коже засосы.       А потом мужчина уходил.       Расслабленный, уставший и удовлетворённый, Хейст накрывался покрывалом и засыпал.       Отчего-то он был уверен, что под покровом тьмы к нему приходил именно Беренгар. Разве может еще кто-то войти в камеру кроме царя?

***

      Раздраженно передёрнув плечами, тщетно пытаясь высушить свои слёзы, Гамаль не обращал внимания на бьющий по щекам холодный ветер. Меньше всего его сейчас волновали не пригодные для прогулки погодные условия.       В северном саду всё было покрыто белоснежным снегом. И пока обитатели гарема отсиживались у себя, греясь, супруг сариисинского царя неспешно прогуливался по саду, пытаясь успокоиться, привести мысли в порядок.       Первым настораживающим звоночком стал вечер, когда Беренгар внезапно сообщил, что занят и не сможет принять Гамаля у себя. А потом так стало случаться постоянно. Днём царь либо занимался делами государства, либо заседал на Великом Совете. В обед он всё же приходил к супругу, чтобы взглянуть на Шэхпера. Но на ложе он не звал Гамаля.       Омега ошибочно полагал, что в покои Беренгара тайно проводят других наложников и наложниц, но Озджан уверял, что ничего подобного не было. А потом один из подкупленных стражников сообщил, что царь на самом же деле проводит большое количество времени в темнице со своим бывшим Хранителем покоев, а гагатовое кольцо так и не украсило палец нового Бекчи.       Это злило Гамаля, оскорбляло. Он-то думал, что его главный враг и соперник повержен. А оказалось, что нет. Пусть Хейст и лишился своих должностей, но он не лишился места в голове и душе Беренгара.       И это заставляло масмавийца еще больше закипать от ярости, лить слёзы от обиды и кричать Озджану в лицо, чтобы тот сделал хоть что-то. Но Великий Визирь ничего не мог сделать. Его руки были связаны. Да, можно было бы пронести яд и убить Хейста, но вход в темницу охраняется людьми Ормарра.       Надежды на избавление от солсетурина начали стремительно таять, когда стало известно, что в камеру Хейста приносят вкусные блюда с кухни, что слуги по приказу Повелителя проносят вино, поставили узкую, но койку, а сам Беренгар довольно часто остаётся там на ночь.       Остановившись у развилки, нервно заламывая обтянутые кожаными на меху перчатками руки, Гамаль громко шмыгнул носом. Капюшон с его головы не слетел лишь за счет того, что был прикреплён шпильками к волосам. А вот сурьма, подводившая глаза, от слёз растеклась.  — Доброго вам здравия, Гамаль-Кефалет! — поприветствовал его, приближающийся мужчина. Черно-коричневые строгие одежды из кожи на меху подчеркивали его подтянутое телосложение. Накинутый поверх короткий плащ развевался на ветру, устрашающими крыльями хлопал за спиной. Капюшон был откинут назад, обнажая голову с по-военному коротко стриженными тёмно-рыжими волосами.  — Доброго… — быстро утерев слёзы, только сильнее размазывая сурьму, ответил омега, повернувшись к мужчине. Порыв ветра донёс до Гамаля цитрусовый аромат, исходивший от альфы. — А вы...?  — Касым Нарий, агасы северо-западного пограничного гарнизона провинции Йиртыдже, — представился мужчина, едва заметно кивнув. — Отчего же вы печальны, Кефалет? Такому прекрасному созданию, как вы, слёзы совсем не к лицу.  — Мои слёзы не должны вас трогать, агасы, — высокомерно заметил омега. — Вы не просто же так явились в сад?  — Не знал, что гулять по саду запрещено, — усмехнулся Касым, жестом приглашая его пройтись. — Прогуляемся, достойный? Есть кое-что, что мы могли бы обсудить.       Оглянувшись на слуг и стражу, толпившихся за спиной, Гамаль жестом велел им оставаться на месте. Сам же принял приглашение альфы, двинувшись за ним следом.  — О чем вы хотели бы поговорить, агасы? — раздраженно передёрнул плечами масмавиец.  — О том, что вам явно не даёт покоя, достойный Кефалет. Я знаю, что вы очень недолюбливаете одного человека. Солсетурина Хейста Миркюра, Бикче нашего Повелителя.  — С чего бы мне недолюбливать этого несчастного? Вы оши…  — Кефалет, вам следовало бы быть осторожнее, — перебил его Касым, недобро ухмыльнувшись, — особенно, когда вы украдкой встречаетесь с Великим Визирем и требуете от него действий.       Гамаль остановился, испуганно и недоверчиво покосился на альфу.       Несколько дней назад он имел неосторожность назначить встречу Озджану в саду. В то время Беренгар вроде бы находился в камере солсетурина. Гамаль был в бешенстве и в разбитых чувствах. Он кричал на Озджана, требовал, чтобы тот расправился с Хейстом. В те минуты омега не контролировал себя, не думал о том, что их кто-то может услышать.  — Вы пришли меня шантажировать, агасы?  — Отнюдь. Я предлагаю вам сотрудничество, Кефалет.  — А вам-то чем успел не угодить солсетурин? — хмурил брови Гамаль, не совсем доверяя Касыму.  — Скажем, что это касается только меня и его отца. Но раз его отец мёртв, то отвечать за его проступки должен сын. Поверьте, я вам лишь оказываю услугу. Вы согласитесь мне помочь, если я обещаю, что навсегда избавлю вас от солсетурина?  — И как вы это намерены сделать? — от волнения руки у омеги подрагивали, а внутренности завязались в тугой узел.  — От вас потребуется совсем немного, Кефалет. Вам известно за что Повелитель разгневался на своего любовника?  — Вроде бы, за какое-то предательство. Не знаю точно. Я пытался узнать правду у Повелителя, но он ничего не рассказывает. Лишь отмахивается и угрожает, что если я его разочарую, то он не пощадит меня.       Снег под подошвой мягких кожаных сапог на меху приятно хрустел. С каждым новым хрустом, Гамаль представлял, как будут ломаться кости ненавистного солсетурина. Отчего-то был уверен, что Касым будет очень жесток в своей расправе.  — Так чем я могу вам помочь, агасы?  — Вы должны попытаться поселить в разуме нашего Повелителя еще больше сомнений. Очерните в его глазах солсетурина.  — Но как это сделать? — Гамаль облизнул губу, пристально посмотрел на альфу. Глаза бегали от волнения.  — О том, что мы с Бекчи слишком уж часто находились вместе, чем вызывали недовольство Повелителя, известно всему двору. Воспользуйтесь этим, достойный Кефалет. Но если вам нужны более ясные подсказки…       Касым подошел вплотную к омеге. Смотрел на него сверху вниз, поскольку возвышался на добрых две головы.  — …то солсетурин весьма отзывчив и податлив, особенно, когда наваливаешься на него.       Гамаль вспыхнул, стыдливо отвёл взгляд. Кулаки сами собой сжались.  — Что… что вы такого находите в этом альфе?! — прошипел омега. — Чем он так хорош, что вы и Повелитель так тянетесь к нему?  — Я вам уже говорил, Кефалет, что мной движет лишь месть. А что движет нашим Повелителем? Это вам лучше спросить у него. Вы ведь сделаете так, как я вас прошу?  — Сделаю. Я всё сделаю, чтобы больше между мной и моим мужем не было преграды в виде альфы-шлюхи.

***

      Меряя камеру шагами, прислушиваясь к звукам снаружи, Хейст с нетерпением ждал, когда его всё же навестит Беренгар.       В последнее время было что-то не так. И омега это чувствовал.       С момента окончания течки прошло как минимум тридцать с небольшим дней. Царь продолжал его навещать, но уже не так часто. Где-то раз в четыре-пять дней. И каждый раз перед визитами Беренгара немые слуги отмывали камеру, приводили в порядок самого Хейста, а после ухода Повелителя, юноше приносили сытный ужин. Все визиты альфы заканчивались сексом, так или иначе.       В остальные же дни Хейста кормили не более-двух раз в сутки, принося скудную порцию чечевицы, ломоть лепешки и воды.       Но вот уже шли девятые сутки, а Беренгар всё не приходил. Еще и как назло Хейсту стало нездоровиться. В теле ощущалась подозрительная слабость, голова кружилась, а к горлу часто подступала тошнота.       Можно было бы всё списать на скудное питание, холод и сырость, если бы подобное уже когда-то не происходило…       Остановившись посреди камеры, прислушиваясь к собственным ощущениям, Хейст смертельно побледнел. Ладонь накрыла плоский уплотнившийся живот.       Догадки заставили его сжать челюсти, прошипеть ругательства сквозь зубы. Кулаком со всей силы ударил себя в живот, глухо ахнув. Он не позволит ничтожному червю расти внутри него, пить из него соки. Не позволит ему жить!

***

 — Что-то стряслось, Повелитель? — главный гаремный лекарь низко поклонился, сцепив руки перед собой.  — Пойдёшь со мной, — холодно распорядился Беренгар, поднявшись с кресла. Бросил записку в огонь. Вид у царя был усталый, мрачный. Под глазами залегли синяки, а из одежды на нём были бархатные черные штаны, заправленные в короткие сапоги из тёмной кожи, да шелковая тёмно-пурпурная рубаха, расшитая серебряной нитью по подолу, рукавам и вороту, опоясанная широким кожаным поясом.       Последние дни настроение Гара было не из лучших. Пятеро суток назад к нему прибежал слуга, который передал любовную записку. Он случайно увидел, что Касым Нарий передал это послание стражнику, чтобы тот затем передал его Хейсту. Но у слуги хватило ума и подозрений отобрать записку, и принести её царю.       Там писалось о том, что Касым скучает по Хейсту, жаждет с ним встречи. Что вновь хочет почувствовать жар его тела, пережить с ним еще одну течку…       В тот день после прочтения в порыве ярости Беренгар едва не разгромил свои покои. Бумаги и письменные принадлежности были опрокинуты со стола. Мебель перевёрнута, посуда разбита, а гагатовое кольцо, которое альфа носил при себе, полетело в зеркало, отрикошетило от него и закатилось куда-то.       Гар кидался и срывал свою злость на всех.       Ох, если бы Хейст не давал ему поводов, то он бы не поверил, что такое возможно. Но Беренгар собственными глазами много раз видел солсетурина в компании Касыма. Видел те странные взгляды, которые альфа бросал на омегу. Да и тот случай в поместье Касыма, когда Хейст долгое время пребывал в прострации, держа в руках злосчастный гранат, давал повод задуматься.       Множество людей было свидетелями столь странных отношений между Хранителем покоев и агасы. Кроме того в памяти Беренгара еще был свеж случай, когда застал своего солсетурина в объятиях другого, когда они год назад отправились в город, чтобы послушать что говорят о царе люди.       Не обратив внимания на стоящих у входа в темницу стражников, Беренгар спустился вниз. По семенящим шаркающим шагам догадывался, что гаремный лекарь-омега следует за ним.       У камеры, где держали солсетурина, по прежнему не было стражи.       Зато дверь была чуть приоткрыта, оттуда лился неровный свет развешенных масленых ламп и слышалось шебуршание.       Толкнув дверь, заходя внутрь, Беренгар шикнул на слуг-бет и жестом велел им удалиться. Бросил испепеляющий взгляд на Хейста, которого уже заранее отмыли и одели в чистую рубаху.  — Гар, нам нужно… — начал было омега, но с подозрением покосившись на Яхзы, прикусил язык.  — Да, мы обязательно поговорим. Яхзы, осмотри его.  — На что осмотреть? — замялся лекарь, топчась на месте. Он заметно нервничал.  — На наличие беременности, идиот! — зло зашипел на него альфа. — Сможешь понять, в положении ли омега, если у него нет «линий»?  — Ну… может… да… — пробормотал Яхзы, широко раскрыв глаза от изумления. С раскрытым ртом переводил взгляд с Хейста на Беренгара, и наоборот.  — Вот и займись этим, — затворив дверь, привалившись плечом к стене, Гар следил за действиями лекаря.       Солсетурин инстинктивно дёрнулся, попытался отстраниться, но всё же остался на месте. Позволил гаремному лекарю себя осмотреть. Для этого пришлось сначала дать ощупать свой живот, а затем встать на четвереньки, оттопырив зад, позволяя тонким крючковатым пальцам Яхзы проникнуть внутрь.       Внутри Беренгара всё клокотало. Он едва сдерживался, чтобы не сорваться с места, не избить Хейста до потери сознания, если не до полусмерти.       Сам же солсетурин был напряжен. Ему не нравился взгляд и тон Гара, как и всё происходящее.       Наконец-то Яхзы вытащил из него пальцы, брезгливо вытер их о край покрывала и повернулся к царю, не скрывая своего изумления.  — Повелитель… ваш Бекчи — омега?  — И без тебя знаю. Я тебя не для этого звал!  — Да, кхм, простите… Поскольку у него нет «линий», то мне сложно что-то сказать. Судя по уплотнению в животе и слишком напряженному каналу «омежьего лона», то вроде он в положении. Но я не уверен, Повелитель. Это может быть и просто признаком грядущей течки.  — Вот как… — не переставая хмуриться, Беренгар поманил к себе лекаря. Дождался, пока Яхзы подойдёт, а затем резко вонзил ему в горло тонкий стилет, который прятал за широким кожаным поясом.       Лекарь только и успел, что громко ахнуть, выпучив глаза, прежде чем упасть к ногам царя.       Хейст пристально смотрел на него, даже не вздрогнул, когда умер Яхзы.  — Опасно работать при дворе, как не посмотри, — нервно усмехнулся солсетурин.  — Особенно тем, кто меня предаёт, — подорвавшись с места, Беренгар схватил юношу за горло, приложив спиной и затылком о стену. Зарычал ему прямо в лицо. — Кем ты себя возомнил, ничтожество? Бессмертным, а? Сначала прятал от меня дневник Ибрагима, стал виновником тому, что Периде потеряла моего ребёнка и была выслана из дворца. А теперь я узнаю, что находясь всего в шаге от смертной казни, ты трахаешься с Нарием?  — Что? — не веря своим ушам, вздрогнув, словно за шиворот вылили кувшин ледяной воды, Хейст во все глаза смотрел на альфу. Ему показалось, что он ослышался. — Гар, это не…  — Заткнись! — сильнее сжав шею солсетурина, царь второй рукой отвесил ему сильную пощечину. — Заткнись, лживая тварь! Не смей отрицать очевидного! Я видел вас. Видел, как Касым вьётся возле тебя, а ты и не пытался его отстранить. И вот чем это закончилось! Даже находясь взаперти, ты умудрился меня предать. Мне изменить!       Хейст отрицательно замотал головой, попытался что-то возразить, но свободная ладонь накрыла его рот и нос, сильно надавила, не только лишая воздуха, но и причиняя боль.  — Замолчи… — шипел Беренгар. — Не смей отрицать очевидного, Хейст, не смей! Я всё знаю. Мне доложили. О том, что Касым подкупал стражников. Что спускался сюда и трахал тебя. Что через стражу тебе передавали любовные письма. Или скажешь, что такого не было?  — Не было… — тихо ответил омега, когда от его лица убрали ладонь. Но червячок сомнения уже зашевелился внутри. Лихорадочно он вспоминал те дни и ночи, когда его навещал Беренгар. Смутно помнились те, когда в камере царил кромешный мрак, а пришедший альфа либо говорил шепотом, либо молчал. Только… С трудом вспомнилась та маленькая деталь, которой Хейст не предал значения. Аромат. Запах цитрусов лишь пару раз был ощутим…  — Врёшь! — не спрашивал, а констатировал Гар, зарядив кулаком в живот юноше, выбивая из его лёгких воздух. — Всё ты врёшь, паскуда. И как давно у вас это? Что, любовь с первого взгляда?  — Послушай, это всё не так… — пытался оправдаться Хейст, достучаться до мужчины, но отхватил кулаком в солнечное сплетение. Громко выдохнул, скривившись. — Гар… не было у нас… ничего не было… Кто еще кроме тебя сюда спускался?  — А догадайся! — огрызнулся альфа. Отпустил солсетурина, но лишь для того, чтобы начать мерить камеру шагами. Аромат сандала и ванили, плывший по воздуху из курильниц, раздражал. Свет, источаемый четырьмя маслеными лампами, казался слишком ярким, слепящим. — Ненавижу… Кругом одни предатели.       Молча Хейст следил за метаниями царя. Пару раз задерживал дыхание, забывая как дышать, когда Беренгар брал в руки одну из ламп и едва ли не замахивался в сторону юноши. Но всё обошлось. Царь повесил лампу на место. Вновь подлетел к Хейсту, замахнулся, кулаком зарядив в левую скулу.       Левая! Гар был правшой. А человек, что иногда приходил к Хейсту, бил левой.  — Беренгар, я могу попытаться тебе всё объяснить, — морщась от пульсирующей боли, звоном отдающей в голову, омега держался за каменную кладку стены, чтобы удержаться на ногах.  — Правда? — неожиданно рассмеялся царь. — И как ты это сделаешь? Начнёшь лгать, что ничего у вас не было?  — Я… — он не знал, точно не помнил. Но сейчас от ответа, возможно, зависела его жизнь. Так что ложь себе во благо, была единственным, что оставалось Хейсту. — Ничего не было. У меня никогда не было никаких отношений с тем альфой.       А внутри всё клокотало. Закипая от гнева, омега уже вынашивал план мести тому ублюдку, что посмел его так подставить. Осталось только выяснить, кто это мог быть…  — Ты можешь мне не верить, но это так. В этом дворце я лишь тебе позволял прикасаться к себе не как к альфе, Гар.       Беренгар шумно дышал, глядя на него бешеными глазами сверху вниз.  — Знаю, ты мне не веришь, но я говорю правду, — продолжал Хейст, стараясь говорить спокойно, чтобы не выдать своего волнения, страха и злости. — Есть вопрос, который нам нужно решить, Беренгар. Мы должны поехать в город. Или ты сам поедешь в город и привезёшь мне кое-какие травы. Они помогут…  — Помогут вытравить плод? — перебил его альфа, схватил за волосы на затылке, ощутимо встряхнул пару раз. А затем развернул к себе спиной, лицом приложил о стену, оцарапав левую щеку об острую каменную кладку. Ловко мужчина заломил ему руки за спину, едва ли не вывихивая их из суставов. — Кажется, ты забыл, что по закону ни женщины, ни омеги не имеют права пользоваться подобными травами.  — Я не омега, — само слетело с губ. Камень больно впился в скулу и висок, заставляя морщиться и шипеть.  — Правда? А отдавался ты мне, как омега все эти годы. Даже течка у тебя была, как у омеги. Говоришь, воспитывали и растили тебя, как альфу? Не справился твой папаша. Вон какого шлюха воспитал. Грязь!       Удар раскрытой ладони пришелся на затылок. Вскрикнув от боли, когда камни сильнее вонзились в плоть и ужалили в кости черепа, Хейст попытался высвободиться из захвата Беренгара. Но альфа только еще больше распалялся. Продолжая одной рукой заламывать руки юноши, второй хаотично наносил удары. Чаще всего бил по голове и между лопаток.  — Убил бы суку! — рывком отстранив омегу от стены и швырнув на пол, Беренгар несколько раз пнул его ногами. Первый раз попал по лицу, разбивая подбородок, из которого тут же хлынула кровь. Второй удар пришелся по животу. — Паскуда неблагодарная! Это я тебе всё дал. Лишь благодаря мне ты был для всех «альфой». Занимал должности. И как ты мне отплатил? Изменял, так еще и пузо заимел.       Хейст хотел было что-то возразить, но боль в рассеченном подбородке не позволила, как и выбитый из лёгких воздух. Жадно хватая ртом, он дрожащими руками попытался прикрыть голову. Сам лично знавал случаи, когда от слишком сильного удара по макушке или затылку люди начинали биться в конвульсиях, умирая.       Остановившись, сжимая и разжимая кулаки, Беренгар с отвращением и ненавистью смотрел на любовника. Это жалкое трясущееся ничтожество с чужим ублюдком внутри больше не напоминало того воинственного мальчишку-альфу, хватающегося за жизнь.  — Убил бы… — глухо повторил Гар. Схватив за волосы, рывком заставил Хейста подняться. Схватил за лицо, болезненно впившись пальцами. Зашипел в губы, глядя в мечущиеся в панике и страхе карие глаза. — Но ты будешь жить, ничтожество. Жить именно так, как и положено омеге. Радуйся, Хейст, я отдаю тебя не абы кому, а твоему возлюбленному.  — Ты… не можешь… — с трудом получалось говорить, когда пальцы альфы давили на щеки и под подбородком. — Я же… твой меч…  — Прежде всего ты — омега. Ведешь себя как омега, течешь как омега и брюхат, как омега. И будешь жить ты, как омега. Такова моя воля. Я больше не желаю тебя видеть, Хейст.  — Бере… — застонав, вцепившись в руку Гара, Хейст попытался ослабить его хватку. От боли даже глаза увлажнились.  — Что? Ты хочешь что-то сказать, шлюха тупая? — издеваясь, насмехаясь, альфа всё же отпустил его. Да, он отдаст солсетурина Нарию. Но лишь после того, как проучит своего любовника. Теперь уже бывшего любовника.  — Не позволю… — шумно дыша, морщась от боли, Хейст вскинул на него горящие глаза. Глаза зверя, готового растерзать своего врага. — Я заработал всё то, что имел! Должности, положение…  — Но ты потерял моё доверие, Хейст! И это было самой главной твоей ошибкой. Ты лишаешься всего. Кроме жизни. Так уж и быть, я сохраню её тебе, но лишь для того, чтобы ты познал самый настоящий ад. Видимо, случай с отцом ничему тебя не научил. Например тому, что не нужно идти против правителя, если сил недостаточно. Ты лишишься всего. В том числе и мести. Ты никогда не сможешь отомстить. Ни за отца, ни за брата, ни за себя. Такое ничтожество как ты заслужило всё, что с ним сотворили.       Это стало последней каплей в чаше терпения Хейста. Омега кинулся вперёд. Смог ударить Беренгара кулаком по лицу. Прицелился в кадык, отдавая себе отчет, что таким ударом вполне может убить альфу.       Но Гар смог увернуться, перехватив руку юноши. Перебросил его через плечо, уложив на лопатки. А затем со всей силы опустил ногу в сапоге с твёрдой подошвой на грудь, едва ли не ломая кости.  — Не вздумай потерять сознание, тварь, — прорычал царь. — Ближе к рассвету отправишься вместе со своим любовником в Йиртыдже.