Равные Солнцу

Тархиб — «Желанный», фаворит, аналогичен женскому Метреси. Кефалет — жена или младший муж правителя, взятые в брак в качестве залога мира и гаранта безопасности. Дословно означает «Залог». Бекчи — должность Хранителя покоев при правителе. Анне — мать, титул хозяйки гарема, матери правителя. Кёле — рабыня, так и не попавшая на ложе господина, но перешедшая в услужение в качестве служанки к фаворитке или царице. Агасы — военачальник, генерал. Билге — должность советника при царе Сариисина, часто используется для общего обозначения сановников. Метреси — госпожа, титул фаворитки в гареме, даруется господином во время беременности или после рождения наследников. Рахип — жрец. Орталама — обращение к евнухам. Уста — «господин», вежливая форма обращения к знакомым и незнакомым мужчинам в Сариисине. Хак, хаки — воин, воины, стражи. Кафа — капитан стражи (городской, дворцовой). Бакир — медная монета в Сариисине Фида — серебряная монета в Сариисине Хазине — золотая монета в Сариисине ____________________________________________________________________________

Забери меня туда, где океаны слез и крови, Я улетаю навсегда в долину зла и страшной боли. Забери меня туда, где полыхают твои реки, Разорви и навсегда печаль сковала нас на веки. Среди проклятых скал, До девятой ступени Вниз душа сорвалась, для неё Я распахну свои двери. Нет, уже не спасти, Сгорает пепел в надеждах, Страх, я забираю тебя, Твой прах ветер развеет. Stigmata — До девятой ступени

      Дрожащая рука коснулась рыжеволосой головы сына. Глаза предательски защипало. Касыму пришлось сделать над собой усилие, чтобы не дать волю слезам. Его сын… Его Давид… Единственный любимый сын. Теперь его больше нет.  — Давид… — голос Касыма звучит хрипло.  — Его прислали царские всадники, — осмелился сообщить начальник стражи. — Сказали, что так будет с каждым, кто осмелится идти против Повелителя.       Шумно вздохнув, пытаясь проглотить подступивший к горлу ком, Касым всё же взял письмо с царской печатью. Быстро сломав печать, развернул послание, жадно вперившись в размашистую угловатую вязь.       «Ты отнял мой меч. Взамен я отниму тех, кто тебе дорог».  — Тварь… — прошипел Касым, сжав в руке письмо.       Женский вопль, раздавшийся со стороны женской половины дома, заставил стражников встрепенуться, схватиться за оружие. Но Нарий не обратил на это внимания, даже с места не сдвинулся.  — Моего сына нужно похоронить… — хрипло сказал мужчина, повернувшись к капитану стражи.  — Господин! — по лестнице сбежал один из слуг. Бледный, напуганный, он упал в ноги Касыму. — Господин, случилось страшное. Ваши дочери и госпожа Канан…  — Что с ними? — Нария терзали худшие опасения.  — Они… мертвы… — только и успел промолвить слуга, прежде чем альфа пинком отшвырнул его от себя, бросившись на женскую половину дома.       В общей комнате, прижимаясь друг к другу, сидели перепуганные Лале и Бельгин, размазывая по лицу краску и слёзы. На них Касым не обратил внимания, сразу же направившись в большие покои фаворитки и детей.  — Канан?!       Ворвавшись в распахнутые двери, мужчина замер посреди комнаты. Канан лежала на полу с широко раскрытыми, смотрящими в потолок, глазами. Живот её был вспорот, а внутренности торчали наружу.       «…я отниму тех, кто тебе дорог».       Сжимая кулаки, Касым заспешил в детскую. Обе девочки лежали в своих постелях. С перерезанными глотками, со вспоротыми животами.  — Господин Нарий? — ворвавшиеся следом стражники замерли, с ужасом оглядываясь.  — Кто бы это ни сделал, найдите его! — приказал Касым, дрожа от ярости. — Убийца всё еще должен быть где-то здесь! Допросите слуг, рабов, всех! Немедленно!       Стражники немедленно разбрелись, исполняя приказ.       Пошатнувшись, Касым медленно осел на пол. Только теперь смог дать волю эмоциям, ударив кулаком о пол.       «Почему? За что? Только теперь, когда я практически смог отомстить за своего брата, у меня отняли моих детей и любимую женщину. Разве это справедливо?!»

***

      «Когда это закончится? Когда?» — опираясь руками о пол, не обращая внимания на боль в левой кисти, Хейст уже особо не сопротивлялся, пока один из альф трахал его в рот.       Головка чужого члена раздражала гланды, стимулировала рвотные позывы, из-за чего юноша часто заходился кашлем. Желудок был пуст. За те четверо суток, что его насиловали, у него не осталось даже желудочного сока, чтобы его можно было извергнуть из себя.  — А сучка послушной стала, — усмехнулся мужчина, погладив Хейста по щеке. Сжал волосы у него на затылке, надавил, вынуждая взять член полностью в рот. — А так брыкался поначалу…       Его приятели лениво расположились за столом и на деревянных лавках. Насытившиеся сексом, изрядно выпившие, они теперь лениво наблюдали за мужчиной.       Сперма выстрелила в горло. Зажмурившись, дождавшись пока альфа отстранится, Хейст зашелся кашлем, сплёвывая горьковатое семя.  — Но глотать так и не научился, — фыркнул мужчина, ударив его кулаком по голове. — Тупая шлюха.       Осторожно отползя в сторону, сжавшись в комок, Хейст прикрыл глаза, стараясь дышать как можно тише. Все эти дни и ночи он старательно выводил своих насильников из себя, заставлял их снова и снова избивать его до потери сознания, отправляя в спасительную тьму, из которой не хотелось выныривать.       Дверь внезапно отворилась, впуская внутрь Касыма. Альфа выглядел подавленным, бледным, с синяками под покрасневшими глазами на осунувшемся лице.  — Свободны, — строго велел Нарий, смерив пятерых мужчин усталым взглядом. — Ваши услуги больше не понадобятся. Плату вы получите снаружи.  — С вами было приятно иметь дело, уста, — с усмешкой сказал один из тунговцев.       Довольно потирая руки, предвкушая получение награды за свои «труды», они уверенно вышли в коридор.       Касым затворил дверь, а в следующее мгновение раздались крики, ругательства и звуки короткого боя, которые стихли спустя пару минут.  — Никому нельзя доверять, — проговорил альфа, подходя ближе к приподнявшемуся с пола Хейсту. Окинул его ненавидящим взглядом. — Я ожидал, что ты едва будешь дышать. Что наёмники перейдут черту, но увы…  — Разочарован? — усмехнулся омега разбитыми губами. Поморщился от острой боли в изувеченном анусе, который продолжал кровоточить.  — А ты всё еще продолжаешь ухмыляться. Что ж, оно и к лучшему, что ты не потерял рассудок. Сможешь в полной мере ощутить на себе тяжесть грехов, что совершили твой отец и Повелитель.  — Беренгар? — изумился Хейст. Голова шла кругом, его тошнило. — Он-то чем тебе не угодил?       Касым раздраженно передёрнул плечами.  — Сначала я потерял своего брата Хазара. По вине твоего отца. А теперь у меня отняли моего сына, моих дочерей и любимую женщину. Но уже из-за тебя. Беренгар убил их из-за тебя, Хейст.  — И ты теперь будешь мстить за них мне? — истерично рассмеявшись, юноша с насмешкой посмотрел на мужчину. А сам внутри весь сжался, предчувствуя неладное. — Конечно, ведь ты побоишься пойти против Гара. Побоишься что-то сделать ему.  — Всё продолжаешь язвить? — хмыкнув, Касым подошел к нему вплотную. Опустился на одно колено, ухватив за лицо. — В твоём положении было бы куда уместнее ползать у меня в ногах и молить о пощаде.  — А ты этого хочешь? Хочешь, чтобы я умолял?  — Нет… — вглядываясь в его лицо, альфа провёл большим пальцем по нижней губе Хейста. — Я хочу, чтобы ты страдал.  — Не удивил, — хмыкнув, омега плюнул ему в лицо.       Касым хмыкнул. Ударил кулаком в живот, заставляя Хейста сдавленно застонать и согнуться пополам.       Выпрямившись, схватив солсетурина за волосы, альфа выволок его в коридор, в котором стражники уносили трупы пятерых тунговцев. Затащил в пыточную, где горели масленые лампы и пахло чистотой.       Швырнув Хейста к деревянному столу, запер дверь на засов изнутри. Взяв с небольшого столика нож, пугающей тенью двинулся к омеге.  — Убьёшь? — прошипел Хейст, осторожно поднявшись, держась за края стола. Он настороженно следил за движениями мужчины. Несмотря на всё пережитое, умирать пока не хотелось.  — Нет, — выдохнул Касым. Подойдя вплотную и схватив за волосы, заставил запрокинуть голову. Острое лезвие коснулось живота омеги, провело дорожку от пупка к груди, слегка разрезая кожу, пуская кровь. — А поверь, мне очень бы хотелось это сделать. Как думаешь, какая смерть мучительнее? От вспоротого живота? Или…       Клинок прижался к горлу, чуть ниже кадыка омеги. Больно впился в кожу.  — …от перерезанного горла?  — Смотря… как именно были нанесены раны, — напряженно сглотнув, Хейст старался храбриться, глядя в тёмно-серые глаза Касыма. — Насколько глубоки они. Можно перерезать горло так, что человек умрёт достаточно быстро, если вскрыть ему артерии. А можно вспороть живот так, что несчастный будет долго мучиться от боли.  — И зачем ты мне это говоришь? Хочешь, чтобы я так поступил с тобой? — скривившись, окинув омегу брезгливым взглядом, недолго думая, Касым отнял нож от его горла. Но лишь для того, чтобы кончиком клинка подцепить уголок губы с левой стороны лица и резко дёрнуть в сторону.       Хейст вскрикнул, задёргался. Глаза стремительно увлажнились, по щекам потекли слёзы. Рот наполнился кровью.  — Больно? — усмехнулся Касым, а в следующее мгновение перевернул нож и ударил несколько раз рукоятью в правый висок.       Сначала голову пронзила сильная тупая боль, а затем мир погрузился во тьму.

***

— Ненавижу, — разбитыми губами шептал Хейст, слезящимися глазами глядя в свинцовое небо над головой. — Ненавижу их всех.       Сделав над собой усилие, он приподнялся на локтях, пытаясь сесть. Вперился озлобленным взглядом в сидящего на расстеленной шкуре альфу.  — И тебя ненавижу! Это всё из-за тебя!  — Я не думал, что так всё обернётся, — устало вздохнул Рагнар, поднявшись со своего места. Подошел к сыну, протянул руку, собираясь коснуться его лица. Но тот отстранился, ударил по кисти.  — А о чем ты вообще думал?! — злость и обида заставляли ненавидеть отца. — Почему не убил Касыма следом за его братом? Зачем нужно было оставлять его в живых. Или ты не думал, что он захочет отомстить? И тогда ты тоже не думал, когда решил пойти против Вильгейма. И чем всё это обернулось? Ты и Лъёлс — мертвы, а я… А я теперь должен страдать из-за тебя. Это ты во всём виноват. Ты!  — Не нужно винить во всём только меня, Хейст, — сощурив глаза, Рагнар выпрямился, сжал кулаки. Из-за его спины стал клубиться черный дым, который касаясь всего, тут же обращал это в прах. — Разве я виноват в том, что ты давал Беренгару повод усомниться в тебе? Разве я виноват, что ты не избавился от того злополучного дневника? Учись признавать и свои ошибки, сын. Не соверши ты тех глупостей, то не оказался бы в такой ситуации.       Шумно вздохнув, Хейст тщетно пытался совладать с эмоциями. Признавать свою ошибку было трудно. Куда проще было винить во всём остальных, но только не себя.  — Не этому я тебя учил, — глаза Рагнара наливались кровью. — Разве я учил тебя быть слабым? Перекладывать вину на других? Быть слабаком и трусом? Только слабак будет винить во всех бедах других. Только трус будет плакаться о своей тяжелой судьбе, не смея ничего сделать. Может, то, что происходит с тобой, ты заслужил?       Резко вскочив на ноги, не обращая внимания на боль в изувеченном теле, Хейст схватил отца за грудки.  — Не смей так говорить обо мне! — зашипел он в ухмыляющееся лицо альфы.  — А ты докажи, — с вызовом в голосе усмехнулся Рагнар. — Докажи, что еще достоин называться «альфой». Хотя альфа с пузом — звучит нелепо и смешно. Но ты докажи, что я ошибаюсь. Докажи, чего ты стоишь.  — Я… — ослабив хватку, омега отступил на шаг. — Я попытаюсь выжить…  — А толку от этого, если ты безвольная слабая пустышка? Лучше уж тогда сразу умри, хоть наш род позорить не будешь. Я воспитывал и растил тебя, как альфу. И что в итоге? Передо мной стоит жалкий и ничтожный омега, которому место только в роли армейской шлюхи…

***

      Дни сменяли друг друга, в точности повторяя события минувшего.       Сначала к нему приходил Касым. Часто с уставшим видом и болью во взгляде, и куда реже со зловещим оскалом и горящими ненавистью тёмно-серыми глазами. Порой молча брал инструменты со столика, а порой мог начать распинаться о том, как не смог спасти брата, как потерял теперь троих детей и возлюбленную, и лишь после приступал к пыткам.       Ему нравилось оставлять на теле Хейста кровоточащие раны, которые он делал острым лезвием ножей, плетью с шипами или щипцами, вырывая куски плоти. Нравилось пускать вход раскалённое добела железо, которым прижигал кожу.       Чаще всего Хейст был подвешен за руки на цепи под потолком. Сальные грязные волосы падали на осунувшееся посеревшее лицо, на котором всё еще продолжали гореть глаза цвета бычьей крови. Браслет кандалов больно впивался в сломанную кисть левой руки, причиняя еще больше боли. Первое время от этого темнело в глазах, но когда Касым возвращался к пыткам, нанося омеге новые увечья, всё внимание и неприятные ощущения переключались на свежие раны.       Раскалённое железо листообразной формы легло на правую грудь, всего в трёх сантиметров от соска, причиняя боль.       Сил кричать уже не было. Хейст мог лишь хрипеть и шипеть, стиснув зубы.       Выжженные на правой груди листья были симметричны тем, что еще вчера появились на левой: один аккурат над соском смотрел вниз, а два других снизу по бокам смотрели вверх.  — А тебе идут такие шрамы, — заметил Касым, оглядывая плоды своих трудов. Ухватил Хейста за подбородок, вынуждая поднять голову. Убрал с его лица часть волос, вглядываясь в затравленные глаза. Пока еще горящие, но уже уставшие. — Жаль только, что твоё тело изуродовали до меня. Оно стало бы прекрасным холстом.  — Больной ублюдок… — с трудом ворочая языком, пробормотал омега. Дёрнул головой, пытаясь отстраниться. Говорить было трудно не только из-за порезанной от уголка рта левой щеки, но и из-за повреждённого языка, который Касым имел наглость прихватить щипцами минувшим вечером и попытаться вырвать. Так, для устрашения и забавы ради.  — Да, больной, — коротко рассмеявшись, альфы отпустил его лицо. Взглядом скользнул вниз. Приложил ладонь к чуть выпирающему животу Хейста, ощущая его плотность. В том, что беременность протекала хорошо, он не сомневался.       В те редкие часы, когда солсетурин был без сознания, Касым приводил в пыточную своего лекаря-омегу, который осматривал юношу и прощупывал его живот. Иногда лекарь обрабатывал раны, которые уже начинали сильно гноиться и могли стать причиной заражения крови. Также он пытался сделать всё возможное, чтобы сломанные кости левой кисти срослись правильно, и рука была функциональна. Лекарь лишь качал головой, но не пытался возвать к голосу разума своего господина. У самого него солсетурины когда-то прирезали всю его семью: изнасиловали и убили жену, а за ней и четверых детей.       Укрепляющие отвары и опиум, которыми Касым опаивал Хейста перед своим уходом, делали своё дело, так что если плод и дальше будет правильно развиваться, то беременность благополучно завершится родами. Вот только омега без «линий» сам не родит, и даже с хирургическим вмешательством способен умереть от болевого шока и кровопотери.       Рука сама собой сжалась в кулак. Касым уже собирался ударить Хейста в живот, и заметив, как тот зажмурился, усмехнулся, но ударил по лицу. Омега глухо застонал от боли в подбородке.  — На сегодня с тебя хватит, — устало проговорил альфа. Он явно не спешил освобождать его из кандалов. Развернувшись спиной, направился к двери.

***

      Второй месяц весны уже успел вступить в свои права, но из-за обрушившихся на Сариисин дождей земля не спешила зеленеть.       Стоя под навесом из плотной шатёрной ткани пурпурного цвета, облаченный во всё черное с золотым рисунком, Беренгар мрачно смотрел на Восточные ворота. Там, далеко за провинцией Дуз и за Жемчужным морем Лулива ждут Худу и Замарад — Фейцуи. Царь был уверен, что легко сможет завоевать два этих королевства, тем самым подчинив себе Восток.       Агасы предупреждали, что Замарад и Худу не то же самое, что Масмави, и на завоевание этих земель могут уйти годы. Но Беренгара это не особо волновало. Он не верил, что войны бывают короткими, и не верил, что ему впредь и дальше всё будет так легко даваться, как это было с Масмави.       Из провинции Йиртыдже, родового поместья рода Нариев, пришли известия об удачно проделанной работе. Шпионы в подробностях отчитались о том, как убили наложницу с детьми, и о том, что после этого Касым стал подавлен.       «Пусть радуется, что я не лишил его титулов, званий и имений, превратив в ничто», — про себя думал Беренгар, едва заметно ухмыляясь. Сожалел он лишь о том, что сам лично не мог видеть выражения лица Касыма, когда ему доставили останки его дражайшего отпрыска.  — Повелитель? — вошедший под навес Озджан, скинул с головы капюшон. Зябко поёжился, покрасневшими пальцами сжимая тетрадь в переплёте из тёмно-коричневой кожи, в которую всё записывал. — Атмаджа-агасы уверяет, что армии собраны и мы скоро сможем выступить в поход. Разумеется, как только погода успокоится.  — Не знал, что мои воины боятся дождей и ветров, — хмыкнул Беренгар, бросив на мужчину суровый взгляд.  — Скорее они опасаются, что сложно будет передвигаться по размытым дорогам, — мягко пояснил Великий Визирь, сдержанно улыбнувшись. В последнее время он был каким-то беспокойным и осторожным.  — Сложно, но в этом-то и будет наш шанс на победу. Кто станет ожидать, что на них решат напасть в такую непогоду?  — Стоит ли напомнить, Повелитель, что в непогоду Жемчужное море весьма неспокойное?  — Жемчужное море — жалкая лужица, которую переплывём за считанные часы. Или что, Озджан, снова пытаешься меня отговорить от похода? Вроде бы ты всегда был за военное государство.  — И я не менял своего мнения, Повелитель, однако, вместо того, чтобы укреплять нашу военную мощь, мы тратим наши армии на глупые завоевания, которые рано или поздно могут закончиться нашим поражением. Что же вы будете делать, когда нас завоюют?  — Что-нибудь придумаю, — отмахнулся от него Беренгар, начиная раздражаться, — когда станет ясно, что мы на пороге поражения.       Вслушиваясь в шум дождя, царь поднял взгляд к тяжелому свинцовому небу. Настроения у него не было очень давно. Довольно часто он впадал в агрессию, из-за чего доставалось всем: билге, слугам, наложникам, супругу.  — Простите, если тороплю вас, Повелитель, — кашлянув, продолжил Озджан, — но должность Хранителя покоев всё еще свободна. Хотелось бы узнать: вы её бережете для возвращения вашего солсетурина, — куда бы он ни делся, — или имеет смысл предложить вам некоторых кандидатов?  — Хейст больше не вернётся, — процедив, Гар потянулся к гагатовому кольцу, которое стал носить на цепочке. Сжал его в руке.       О своём бывшем любовнике Беренгар старался не думать. Но каждый раз само получалось, что он оказывался в смежных покоях Бекчи, а сидя в тронном зале или на заседании Великого Совета, оборачивался, чтобы увидеть за плечом Хейста.       Решив забыть, вычеркнуть мальчишку из своей жизни, царь приказал шпионам покинуть Хейлу, поместье рода Нариев. Он ничего не желал знать о солсетурине, хотя по последним донесениям и догадывался, что с Хейстом обходятся не лучшим образом. Но… Не в правилах Гара было прощать предательства. Тем более, такие сильные.       Вновь вспомнилась девочка с золотисто-каштановыми волосами и тёмно-серыми глазами, практически девушка, за которой он ухаживал, когда был совсем мальчишкой. Вспомнился день, когда она вышла замуж за сына рыбака, как улыбалась тому тупоголовому увальню. Вспомнилась ночь, когда их дом сгорел.       Прикрыв глаза, шумно вздохнув, стараясь не думать о былом, Беренгар поморщился, вспомнив полный мольбы и страха взгляд Хейста, когда царь объявил о своём решении отдать его Касыму, как омегу.       «Пусть радуется, что я его вообще живым оставил», — тогда именно так думал мужчина, считая, что проявил высшую милость. Он ведь до сих пор так никому и не рассказал, что Хейст был омегой. Как и не рассказал о причине, по которой солсетурин внезапно оставил свою службу и покинул двор. Да и о том, куда тот делся, тоже умолчал.       И всё же… Отчего-то Беренгару хотелось, чтобы Хейст остался жив. Чтобы потом, спустя время, после возвращения из походов, приехать в Хейлу и посмотреть, во что превратился мальчишка. В покорного и смиренного омегу или в зашуганного безвольного раба?  — Повелитель? — напомнил о своём присутствии Озджан, всем видом давая понять, что всё еще ждёт ответа.  — Пока обойдусь без Хранителя покоев, — всё же решил Беренгар, перестав сжимать гагатовое кольцо на платиновой цепочке. — Если надумаю кого-то поставить на эту должность, то сам выберу претендента. И не из числа тех, кого ты мне хочешь предложить, Озджан.  — Почему же? — прищурился Великий Визирь, сжав тетрадь до побелевших костяшек. — Вы не доверяете моему выбору?  — Не уверен, что ты сможешь предоставить мне кандидата, который бы устраивал меня во всём.  — Как вам будет угодно… Кефалет хотел с вами пообедать, но пришлось отправить его обратно в гарем.  — В таком случае, пусть тогда подготовится к ужину. Я буду ждать его в своих покоях после заката.  — Рождение царевича Шэхпера пошло на пользу и несколько укрепило ваш брак, — позволил себе заметить Озджан. — Да и Кефалет перестал быть таким печальным и подавленным.       На это Беренгар лишь кивнул, жестом отсылая альфу прочь.       Да, рождение ребёнка действительно пошло на пользу Гамалю. Он стал чаще улыбаться, его глаза светились счастьем. Вот только тот влюблённый взгляд, который омега бросал на него, не сильно нравился Гару. Но, как ни странно, а Гамаль ему и самому начинал немного нравиться. Наверное поэтому Беренгар не был против трапезничать с ним, гулять, часто звал в свою постель, но старался не откровенничать и не допускать омегу в политику.       Одного такого уже хватило.

***

 — Ну что? — нервно заламывая пальцы рук, Гамаль выжидательно посмотрел на вошедшего альфу. Небесно-голубая шелковая туника с узкими рукавами, богато расшитая по подолу, вороту и манжетах рукавов жемчугом и серебряными вензелями, доходившая до самых колен, превосходно сидела на стройной фигуре. Синие шелковые шальвары с блекло-голубой вышивкой, тянущейся снизу до самых колен, сочетались в тон обуви, украшенной жемчугом. Волосы Кефалета были собраны и заплетены в сложную косу, которую скрепляла заколка из белого золота, украшенная эмалью и сапфирами в виде ириса.       Озджан не спешил с ответом, засмотревшись на омегу. Зная, что они сейчас одни, мужчина поддался порыву, подошел вплотную к Гамалю и заключил в объятия.  — Озджан? — удивлённо ахнул юноша. Он стоял неподвижно, не спешил отвечать на внезапные проявления чувств любовника.  — Почему ты так рвёшься к нему? — альфа только сильнее стиснул его в объятиях, рыча от ярости и ревности. — Так жаждешь встреч с ним? Забыл, что он с тобой сделал? Как он вытирал об тебя ноги?  — Это в прошлом, — с трудом, но высвободившись, Гамаль раздраженно передёрнул плечами. — Теперь у нас с Беренгаром есть сын. Мы — семья.  — Не у «вас с Беренгаром», а у нас с тобой, Гамаль. И то, что ты называешь семьёй, лишь фальшь и иллюзия, которую ты сам и создал. Не боишься, что когда сказка, что ты построил, разрушится, ты потеряешь всё?  — Не разрушится. До тех пор, пока я превосходно играю свою роль, ничто не угрожает мне и моему сыну. Или ты хочешь это исправить?  — Нет. — Озджан смерил его тяжелым взглядом. — Я еще не выжил из ума, чтобы погубить себя и всё, ради чего делаются эти риски. А вот ты, Гамаль, совсем головой не думаешь. Зачем нужно было доверяться Нарию? Он же будет первым, кто вонзит нож тебе в спину.  — А что сделает Нарий? — хмыкнул омега, демонстративно убрав невидимую пылинку с плеча. — Он в немилости у Беренгара. И если даже этот глупец попытается что-то рассказать, то всегда можно сказать, что это ложь. Да и важно ли это, Озджан? Нарий сделал то, чего не смог сделать ты. Он избавил нас от этого солсетурина. Теперь Повелитель практически принадлежит мне. Разве это плохо?  — Плохо то, что Повелитель до сих пор не желает никого назначать на должность Бекчи. Или не замечаешь, как тот изменился после отъезда Хейста?       Гамаль переменился в лице, нахмурился. Сжал кулаки, закусив щеку изнутри. Да, он видел, в каком состоянии находится его муж. Видел его вспышки гнева, его мрачный взгляд. От слуг знал, что Беренгар порой проводит время в покоях Бекчи. А один из стражников под командованием Ормарра проболтался, что царь иногда ходит на невольничий рынок и засматривается на рабов из Солсетура.  — Со временем это пройдёт, — гоня прочь дурные мысли и опасения, ответил Гамаль. — Для всего нужно время, Озджан. Очень скоро наш Повелитель перестанет вспоминать о своём любовнике, когда отправится в поход. Завоевания пойдут ему на пользу.  — Да, на пользу… — Озджан нахмурился, задумчиво хмыкнул. — И нам нужно постараться, чтобы он не вернулся с этих походов живым.       По спине омеги пробежал холодок. Он испуганно покосился на мужчину.  — Ты… узнал, что я просил? — голос Гамаля упал до шепота. Внезапно почувствовав себя опустошенным, он пошатнулся, ухватился за спинку кресла.  — Он ждёт тебя после заката в своих покоях, — холодно ответил Озджан, посерьёзнев. — С вашего позволения, Кефалет.       От столь холодного и равнодушного обращения омеге стало не по себе, и он поёжился. Проводил любовника тревожным взглядом, невольно прижав сжатую в кулак руку к груди.       Крупицы разума призывали Гамаля не идти против Озджана, ведь если всё получится и альфа из рода Маарифов станет новым царём, то внезапно овдовевшему Цветку Масмави придётся несладко. Но с другой стороны были чувства. Чувства, которые заставляли метаться между двух огней, не находя покоя.       С одной стороны был молодой амбициозный царь, которому не было еще и тридцати. Тот самый, что изнасиловал Гамаля, захватил его страну, убил его отца, которого необходимо ненавидеть. Жестокий тиран Беренгар, который оказался не так уж плох и порой умеет быть заботливым, добрым и внимательным.       С другой же был альфа из древнего бывшего царского рода с жаждой власти, которому было давно за сорок. Тот, с кем Гамаль был помолвлен больше семи лет назад в одиннадцать лет. Тот, кто поддерживал, помогал, приободрял, когда юноша оказался в чужой стране и во власти другого. Осторожный, хитрый и мудрый Озджан, на чьей стороне были опыт прожитых лет, который всегда был добр, заботлив и, кажется, любил Гамаля. Отец его любимого сына, маленького царевича Шэхпера.       Теперь же Гамалю предстояло сделать правильный выбор, чтобы защитить, спасти себя и ребёнка.

***

      Опрокинув в себя чарку с крепким солсеурским вином, которое легко ударяло в голову, альфа равнодушно следил за танцем одной из своих наложниц.       «Канан была права, — про себя отметил он, поморщившись, — Лале действительно пустышка».       Хрупкая, словно тростинка, молоденькая рабыня со светло-русыми прямыми волосами, ниспадающими на ровную узкую спину, облаченная в бирюзовое шелковое платье в пол с нежно-розовыми атласными вставками по бокам на талии и широких рукавах ниже локтя, неспешно и плавно двигалась под звук бубна, флейты и барабана. На, всё еще по-детски округлом личике озорным блеском горели большие круглые глаза цвета молодой зелени. Пухлые алые губы были растянуты в робкой улыбке.       Лале появилась в доме Касыма по его же прихоти больше года назад. Увидел красивую обученную рабыню, которую еще в детстве выкрали из Тунга, и решил купить. Она была лишена страсти, яркой красоты и острого ума, как у Канан. Лишена тяги к знаниям и способности поддержать беседу, как у Бельгин.       Лале была по-своему очаровательна, но Касым с трудом видел её в роли матери.  — Господин? — когда музыка стихла, девушка осторожно приблизилась к мужчине. — Мне сегодня остаться с вами?  — Да, — жестом выгнав слуг прочь, он указал наложнице на дверь спальни.  — Знаю, это не моё дело, — проследовав вперёд, говорила Лале, — но вы не должны так отчаиваться. Вы еще в полном рассвете сил. Вам еще даже сорока нет. Вы… Вы еще сможете заиметь детей.  — Лале, когда ты уже научишься сначала думать, а только потом раскрывать рот? — прожигая её тяжелым взглядом, затворив дверь спальни за собой, Касым скинул с себя шелковый халат иссиня-черного цвета с изображением павлиньего пера.  — П-простите, — обиженно надув губки, наложница распустила шнуровку на спине.  — Нет, не раздевайся, — остановил её альфа. И не давая Лале возможности удивиться, толкнул её грудью на кровать.  — Господин?       Задрав юбку, Касым огладил узкие бёдра с маленьким плоским задом. Шлёпнул по левой ягодице, прежде чем достать из штанов вялый член и попытаться привести его хоть немного в боевую готовность, водя по стволу рукой.       Прикрыв глаза, шумно выдохнув, мужчина вспомнил всех тех, кого успел из мести отправить в мир иной. Вид изувеченных тел возбуждал его.       Лале старалась лишний раз не шевелиться. Давно выучила, что если господин не был изначально возбуждён, то лучше особо не отсвечивать, если не хочешь быть наказанной.       Как-то Бельгин забылась и попыталась приставать и заигрывать с Касымом, за что потом была жестоко избита. Её красивое лицо было разбито, нос сломан, оба глаза были подбиты, а её влагалище и зад сильно кровоточили, были порваны из-за узла, с которым господин изнасиловал наложницу.       Лале тогда было жаль бедняжку, а вот Канан лишь позлорадствовала. В душе же девушка радовалась, что фаворитка умерла. «Змея умерла заслуженно. Злые люди, не знающие сострадания и жалости, не достойны жизни».  — Что тебя там так развеселило, Лале? — строго вопросил Касым, пристроившись и одним рывком проникнув во влагалище.       Наложница вскрикнула от боли, дёрнулась. Глаза увлажнились. Она так и не смогла привыкнуть к размерам хозяина.  — Я… просто представила, что когда-нибудь я очень сильно понравлюсь господину, — соврала Лале. А сама тут же напряглась, опасаясь наказания. За своими размышлениями она не заметила, как усмехнулась вслух.  — Думаешь, что сможешь заменить Канан? — нахмурился альфа. Схватил её за волосы, дёрнул на себя, заставляя сильно прогнуться в спине, вскрикнуть. — Но этого никогда не будет.       Резкими и грубыми рывками он стал вбиваться в тело рабыни, заставляя её кричать и пищать от боли. Её ощущения совсем не волновали Касыма. Возможно, он был бы с Лале ласков, не разозли она его своими глупыми мечтами.       Девушка была очень узкой, горячей и мокрой внутри, — не то от крови, не то от выступивших соков, которые вырабатывало влагалище от трения.       Тихо порыкивая, до синяков пальцами свободной руки вцепившись в бедро, Касым не переставал двигаться, а лишь наращивал темп.       Смерть детей и любимой изрядно подкосили его, заставили впасть в депрессию, которая часто выливалась либо в апатию, либо в неконтролируемую жестокость. Благо, что было на ком срывать свою основную агрессию, иначе бы в поместье пришлось спешно нанимать новых слуг и закупаться новыми рабынями.       Перед глазами всплыла картина минувшей ночи, когда Касым в очередной раз спустился в пыточную. И в этот раз он видел безысходность и боль в практически потухших глазах Хейста. Не сложно было зафиксировать его на кресле и подвесить над головой ведро с водой, чтобы крупные капли часто капали на макушку в одну точку.       Этот старый метод пытки до сих пор используется среди воинов, которым пытают пленных, желая выбить из них информацию. Его же практикуют и в тюрьмах, применяя к особенно буйным заключенным. Такая пытка способна свести с ума любого.       Воспоминания заставили Касыма возбудиться только еще сильнее. Вцепившись в бёдра Лале обеими руками, жестко двигаясь, он в пару рывков загнал в лоно рабыни набухший узел. Сумел удержать, когда та, истошно завизжав, попыталась отстраниться, задрожав всем телом от боли. Обильно кончая внутрь, Касым замер, тяжело дыша.       Тряхнул головой, прогоняя наваждение.       Тело Лале содрогалось от рыданий. Громко всхлипывая, роняя крупные слёзы, девушка теперь же старалась лишний раз не шевелиться. От её всхлипов мышцы влагалища только сильнее сокращались, из-за чего Касым блаженно застонал.       Те почти четверть часа, что длилась сцепка, они молчали. Касыму не о чем было говорить с наложницей, а та не переставала лить слёзы, безусловно, оплакивая свою судьбу.       Лишь после, когда узел спал, альфа отстранился.  — Возвращайся к себе, — холодно велел он, вытерев член от крови о простыню.       Ничего не ответив, лишь громко всхлипнув, Лале с трудом выпрямилась, оправила юбку платья. Прихрамывая, морщась от боли, она с трудом, но проковыляла к дверям, бросив на мужчину обиженный взгляд.  — Наивная дура, — фыркнул ей вслед Касым, пройдя к столику. Взял с хрустальной вазы спелый гранат и разломил его двумя руками, не обращая внимания на выступивший сок. Терпкий сладкий аромат с кислинкой тут же ударил в нос, заставил невольно вспомнить, как очень много лет назад Касым впервые встретил сына Рагнара.       Невольно улыбнувшись воспоминаниям, мужчина надкусил фрукт, позволяя терпкому соку политься в рот.

***

      Дрожа, уже не особо обращая внимания на выкручивающие мышцы ног и рук судороги, Хейст неподвижно лежал на полу. Сил, чтобы пошевелиться, не было.       Пытка водой, которой его подверг Нарий, продлилась добрую половину суток, из-за чего юноша едва не начал сходить с ума. Капля воды, капавшая на макушку, вызывала неприятную толпу мурашек. Думать и отключиться при этом не получалось.       Хейсту было холодно, зуб не попадал на зуб, а вода всё капала и капала.  — Умереть… — бормотал он в отчаянии. — Я хочу умереть…       Казалось, что прошла вечность, прежде чем к нему явился Касым, чтобы освободить. Альфе пришлось самому поднимать Хейста под руки и перекладывать на пол, потому что тело солсетурина не слушалось. Ничего не говоря, мужчина ушел. Он не принёс с собой ни еды, ни питья, ни укрепляющих отваров, что дало Хейсту возможность предположить, что скоро его добьют.       Бороться уже не было сил. Только из упрямства он еще пытался огрызаться, дерзить, шипеть, но не более.       Шумно выдохнув, прижав руки к груди, сжавшись в комок на полу, Хейст закрыл глаза. Попытался немного поспать.       Успел он задремать или нет — так и не понял. Но звук открывшейся двери и шаги заставили распахнуть глаза. Устало омега взглянул на своего мучителя, но не попытался сесть или приподняться. Просто следил за тем, как Касым, одетый в черные штаны и светло-зелёную рубаху свободного кроя, затворил дверь и неспешно прошел к деревянному столу, облокотился о него бедром.       Хейст тяжело дышал, прислушиваясь. Альфа стоял рядом, сверлил его взглядом, но не спешил начинать разговор или что-то делать.       «И чего ты ждёшь, паскуда? — про себя начинал злиться и раздражаться омега. — Просто добей меня уже. Ты же этого хотел!»  — Помнишь? — внезапно заговорил Касым сиплым голосом. — День, когда мы впервые встретились? Тогда передо мной предстал милый маленький мальчик. Любопытный, но осторожный. Ты напомнил мне брата. Хазар тоже был таким по детству. Любопытный, милый, осторожный, хороший мальчик. Был… Если бы я только знал, что ты — сын Рагнара, то я бы…       Он сжал кулаки, и тут же их разжал в бессилии.  — А что я бы? Изнасиловал тебя? Изувечил? Избил бы до полусмерти? Не знаю, но в тот момент я молил всех известных мне богов, чтобы ребёнок, стоящий передо мной, не оказался сыном моего заклятого врага. Не хотел причинять тебе боль.       Хейст отрешенно слушал. Не хотел пропустить момент, когда ему вынесут смертный приговор. Отчасти было любопытно, как его убьют. Часть его была готова вздохнуть с облегчением, а другая часть еще цеплялась за надежду, хотела жить.  — Но в итоге… В итоге ты теперь здесь, — продолжил Касым. Подошел к омеге, опустившись перед ним на одно колено. Коснулся спутанных грязных волос, заставив Хейста вздрогнуть. — И ты принёс с собой смерть. Из-за тебя царь отнял у меня сына. Моих дочерей. Мою женщину. Из-за тебя…       Рука скользнула ниже. До боли впившись пальцами в лицо юноши, мужчина поднял его голову, вгляделся в потухшие, полные боли и усталости глаза.  — Убьёшь? — шепотом вопросил Хейст, нервно усмехнувшись. Ему было страшно. Стоило больших усилий, чтобы не вздрогнуть, не вжать голову в плечи, когда Касым поднимал руку, или тянулся к нему.  — Убью, но не сейчас, — ослабив хватку, альфа погладил его по левой щеке, коснулся шрама, тянущегося от уголка рта. — Я предлагаю тебе следующее… Жизнь в обмен за жизнь.       Поморщившись от неприятного прикосновения, Хейст попытался отстраниться. Но его удержали на месте, схватив за подбородок.  — Ты будешь жить, пока носишь под сердцем ребёнка, — продолжил Касым, внимательно наблюдая за его реакцией. — Увы, я не знаю, чей он. Если от меня, то я стану для него хорошим отцом. Я воспитаю его, окружу вниманием и заботой, и постараюсь сделать всё, чтобы не потерять и его. Но если это от Беренгара… Ребёнок будет жить, но я воспитаю и взращу из него жестокого убийцу, который когда-нибудь отнимет жизнь нашего Повелителя. Что до тебя, Хейст, то ты в любом из случаев умрёшь. Не помрёшь в родах, тогда я лично отниму твою жизнь.  — Плевать… — с трудом выдохнул омега. Но не смог скрыть своего страха, что липкими щупальцами обнял за плечи, сдавил горло и грудь, не позволяя дышать.  — Да, смерти ты не боишься, — согласился Касым. — Всё, чего ты боялся, уже свершилось. Ты потерял всё, что имел. Потерял своё положение, свою свободу… У тебя больше ничего нет, Хейст. И ты больше не альфа. Омега. Ты омега. Жалкий, слабый, безвольный омега с пузом, чья судьба уже решена. Ты всю жизнь строил из себя воина, альфу. Но умрёшь ты, как омега. Жаль, что этого не увидит твой отец. Для него это всё стало бы очень болезненным ударом.       «А стало бы? — про себя подумал Хейст, прикрыв глаза и судорожно вздохнув. — Скорее бы, отец скривился, увидев меня сейчас. Назвал бы слабаком и отвернулся. Родители всегда отворачиваются от детей, которые не оправдывают их ожиданий».  — Жизнь за жизнь, — повторил Касым, отпустив юношу. Поднялся, выпрямившись. Голос его посуровел, приобрёл железные нотки. — Но не думай, что я позволю тебе до самых родов отсиживаться в покое и есть задарма.       Хейст ничего не ответил. Дождался, пока альфа уйдёт, чтобы сжаться и громко всхлипнуть.       Эмоции, сдерживаемые долгое время, всё же вышли наружу в виде непрекращающегося потока слёз и рыданий.

***

      Дожди еще не успели отгреметь, когда Беренгар велел своей армии выступать. Он повёл за собой тридцать тысяч конных и почти семьдесят тысяч пеших. Часть из них составляли наёмники и бывшие рабы, которых царь сумел купить и привлечь на свою сторону.       И пусть билге и Великий Визирь думали, что такую огромную армию заметят, что даст Худу и Замараду время подготовиться к войне, они не знали о маленькой хитрости своего Повелителя. А Беренгар и не спешил распространяться о том, что еще с самой осени к восточным соседям за Жемчужным морем под видом купцов из Сариисина и Масмави, прибывали части армии.       В тот момент Замарад и Худу вряд ли могли подозревать, что их пытаются захватить изнутри.       Но об этом кроме самого Беренгара, агасы и засланных воинов, никто не мог знать.       Даже Хейсту царь тогда ничего не сказал. Хотел потом удивить, сделать сюрприз, чтобы блеснуть своей хитростью перед юношей.       «Он бы оценил», — с горечью подумал Гар, возглавляя свою армию, восседая в седле огромного вороного мерина.  — Завоевание Масмави позволило нам достаточно быстро и легко собрать армию для дальнейших походов, — в очередной раз заметил Атмаджа-агасы, пытаясь хоть немного отвлечь своего царя от мрачных мыслей. — Да будет Алкхалид и впредь к нам милостив, и позволит одержать победу еще во многих битвах.  — Боги здесь не при чем, Атмаджа, — нахмурился Беренгар, равнодушным взглядом скользя по серой открытой местности. Под копытами лошадей чавкала грязь и лужи, а голая земля простиралась на тысячи миль вокруг. Небо над головой всё еще было затянуто свинцовыми тучами, с которых продолжал моросить промозглый дождь. — Победу приносят сила, тактика и количество воинов. Пока что у нас есть всё это. Но не стоит недооценивать врага.  — Да, правитель Замарада приказал укрепить стены вокруг своей страны еще в середине лета, — напомнил бета. — Очевидно, он о чем-то подозревал. Или же решил просто проявить осторожность. Всем же известно, что Эггрунд временами устраивает стычки со своими соседями. А что касается Худу, то я сомневаюсь, что у них хватит сил, чтобы противостоять нам.  — Хватит или нет, но я не сомневаюсь, что они попытаются это сделать. Их вдовствующая королева Васанта вряд ли позволит так легко захватить свою страну. Худу — это не Масмави, где все позабыли о необходимости военной силы.  — Остаётся лишь надеяться, что наши войска выстоят. Вам ли не знать, Повелитель, что и Худу, и Замарад считаются самыми плодовитыми странами. Там даже в голод и войну женщины и омеги плодятся без устали.  — Оттого там так много нищеты, — поморщился Беренгар.  — Культ плодородия, Повелитель, — развёл руками Атмаджа, будто бы это отвечало сразу на многие вопросы. — В Худу запрещены вытравляющие травы и кысыж, а каждое соитие так или иначе должно заканчиваться рождением нового члена государства.       Ничего не ответив, поёжившись от холода, царь упрямо смотрел перед собой. Им понадобится чуть меньше двадцати дней, чтобы добраться до Худу.       А отправленные вперёд шпионы уже успели доложить, что в столице Худу, городе Прадип, был устроен траур по случаю внезапной кончины принца Аравинда. Второго сына-альфы королевы Васанты и покойного короля Ракеша, который, как и его старший брат Ратнам, всего день не смог дожить до своего четырнадцатилетия, чтобы взойти на престол.

***

      Палящее знойное солнце стоящее в зените, нещадно пекло, заставляя обливаться потом. Свободная мешковатая льняная рубаха скрывала округлившийся живот, срок которому уже был далеко за четвёртый месяц. Свободного кроя штаны были подвернуты выше колен, а надетый на голову платок, обмотанный, скрывающий лицо до самых глаз, не позволял посторонним разглядеть в юноше выходца из Солсетура.       Касым не врал, когда говорил, что не позволит Хейсту просто так прохлаждаться и жить за его счет. Поэтому после того разговора в пыточной велел сначала отмыть мальчишку, позволил ему немного залечить раны, дождался пока кости срастутся и левая рука будет более-менее восстановлена, а затем отправил работать. То в конюшню, то по дому, то в поле. И так с рассвета до заката, не забывая усердно опаивать Хейста укрепляющими травами и регулярно показывая домашнему лекарю.       Сбежать у Хейста не представлялось возможности, поскольку рядом с ним всегда находился кто-то из стражников, который удерживал солсетурина на цепи-поводке, тянущейся от широкого железного ошейника, свободного и не сдавливающего шею. … — Помни, ты из знатного рода, Хейст, — с тёплой улыбкой говорил отец, обнимая сидящего перед собой сына за талию, пока они объезжали поле с крестьянами. — Да, у нас нет замков, огромных поместий и сотни рабов, но у нас есть фамилия нашего рода. Рода, который получил всё, что имеет, мечом.  — А они? — четырёхлетний мальчик указал на гнущих спину крестьян.  — Они — простолюдины, которые могут получить всё, если пожелают, а могут и дальше быть никем. Всё зависит от самого человека. Помни, сынок, что ты рождён для большего, нежели гнуть спину, как раб. Ты — Хейст Миркюр. Мой сын, мои кровь и плоть…  — Я… из рода Миркюров… — говорить из-за сдавившего горла ком было крайне тяжело. — Я…       Удар плети по спине вырвал из груди глухой стон.  — Хватит болтать, ничтожество! — рявкнул стражник, выполнявший работу надзирателя. — Работай, не то высеку так, что ты встать не сможешь, псина.  — А сил хватит? — ядовито прыснул омега, с трудом выпрямившись и расправив плечи. Заглянул альфе в глаза, презрительно скривившись.  — Жалкий ублюдок! — оскалившись, мужчина дёрнул за цепь-поводок, притянув Хейста к себе. Ударил кулаком в левый висок, вынуждая пошатнуться. — Кем ты себя возомнил, что смеешь тявкать, псина?       Удары осыпались на голову и тело омеги, выбивая из его лёгких воздух.       Во рту появился, уже ставший привычным, металлический привкус.

***

— Тише, мой хороший, тише, — склонившаяся над ним тень погладила по спутанным, влажным от пота волосам. — Скоро всё закончится.  — Гар? — щуря сильно слезящиеся глаза, Хейст всматривался в лицо мужчины.  — После всего ты зовёшь своего царя? — усмехнулся Рагнар, наградив сына тёплым взглядом.  — Я что, уже умер? — морщась от боли, юноша осторожно приподнялся на локтях. Холм, на котором они расположились, возвышался над долиной, где находилось их скромное поместье. Вокруг всё было зелено, благоухали полевые цветы, пели птицы, шумели кроны деревьев, изобилующие листвой, под порывами сильного ветра.  — Нет, пока нет, — встав с земли, альфа протянул руку, помогая Хейсту подняться. Удержал его, приобняв за талию.  — А по-моему, да, — нервно рассмеялся тот, осторожно ступая вперёд. — Посмотри на меня, отец. Во что я превратился? В жалкое ничтожество, слабое создание, которое влачит своё убогое существование, смиренно ожидая конца.  — Нет, Хейст. Это не так.  — Почему же? — остановившись, омега резко обернулся. — Нет больше того альфы, которого ты растил и воспитывал, отец. Есть лишь… тень… того, что было раньше.  — Маленькая тень рано или поздно способна превратиться во тьму, которая накроет весь мир. Сейчас не имеет значения, альфа ты или омега, Хейст. Ты — мужчина. Это куда важнее.

***

      Приходить в себя от опрокинутого на голову ведра ледяной воды такое себе удовольствие. Вздрогнув, резко вскочив, закашлявшись и отплёвываясь, Хейст пытался унять бешено бьющееся сердце.  — Очнулся? — прогремел над головой альфа-надзиратель, дёрнув за цепь-поводок. — Хватит отлынивать, ничтожество. Только и знаешь, что бездельничать. Или думаешь, что своими обмороками ты чего-то добьёшься? Наивный идиот! Сегодня будешь работать допоздна. Поднимайся!  — Допоздна? — с трудом поднявшись, морщась от боли в гудящей голове, Хейст поправил платок, который сполз, обнажая лицо. — Нарий ждёт меня после заката.  — Ну-ну, — скривился стражник. — Господин уехал по срочным делам в гарнизон, так что сегодня ты будешь работать допоздна. Если сочту нужным, то до утра. Пошел, выродок!       Удар кулаком в предплечье заставил поморщиться, стиснуть зубы.

***

      К ноющим и сводящим судорогой мышцам он уже успел привыкнуть.       Стоя в очереди за завтраком, Хейст надеялся хотя бы сегодня поесть. Трое суток его не кормили. Трое суток его поднимали за час или два до рассвета, гнали на поле или в конюшню, а на покой отпускали лишь глубокой ночью, когда на сон едва-едва оставалось три часа или меньше.       От тяжелого труда во всём теле чувствовалась невыносимая слабость. Ноги отекали, гудели и сильно болели, из-за чего порой было больно даже ступить шаг.       Проглотив слюну, жадно вдыхая аромат пшенной каши на воде, Хейст уже не обращал внимания на урчащий от голода живот. Будь он один, то смог бы значительно дольше протянуть без еды. Но так вышло, что ребёнок внутри него пил все его соки, так что постоянные голод и усталость начинали выводить омегу из себя, как и растущее пузо с ублюдком.       Когда подошла его очередь, Хейст уже было протянул руки за деревянной миской с вожделенной кашей, как его опередил альфа-надзиратель. Стражник с короткими угольно-черными волосами и тёмно-зелёными глазами, от которого пахло вербеной, старался часто вызываться присматривать за странным рабом Нария. А всё из-за того, что в первый же день Хейст не позволил альфе прикоснутся к себе и хорошенько отпинал между ног.       С того дня мужчина старался превратить жизнь мальчишки в ад.  — Что, решил позавтракать перед тяжелым днём, ничтожество? — усмехнулся альфа. Перевернул миску, вывалив кашу на пол, попав себе на сапоги. — Упс… вот же ты безрукий.       Сжимая кулаки, дрожа от гнева, Хейст поднял от каши на стражника испепеляющий взгляд.  — Ну, чего стоишь, выродок? — отбросив пустую миску в сторону, мужчина продолжал ухмыляться. — Ты же голоден. Ну так вперёд. Слижи с пола и с моей обуви.       Наблюдавшие за происходящие слуги, рабы, повара и несколько стражников, не спешили вмешиваться, тихо перешептываясь. Подобное для них было развлечением. Что плохого в том, чтобы позлорадствовать над чьей-то более горшей судьбой?       Медленно, нервно подёргивая пальцами рук, Хейст отнял от лица ткань платка, намотанного на голову. Растянул потрескавшиеся сухие обескровленные губы в ехидном оскале, позволяя обидчику узреть шрам, тянущийся от уголка рта вверх по левой щеке.       И в следующее мгновение омега набросился на мужчину. Вцепился в его голову и плечи мертвой хваткой, зубами впившись в подбородок.       Истошный крик заставил наблюдателей вздрогнуть. Рабы и слуги отпрянули к стене, а стражники подорвались с места, бросившись на помощь своему товарищу.  — Пусти! Пусти, тварь! — истошно визжал альфа, колотя Хейста по голове, плечам, бокам, пытаясь оттолкнуть. — Пусти-и-и-и…!       Но солсетурин намертво стиснул зубы, ощущая, как тёплая кровь заполняет рот. Зажмурился, рыча, не обращая внимания на сильные удары.       Чья-то рука обвилась вокруг шеи, резко дёрнула, сжав горло, не позволяя дышать. Рывок, и Хейст рухнул на пол, ударившись затылком и спиной о дощатый пол. Застонав от боли, он попытался приподняться. Сплюнул чужую кровь, хладнокровно наблюдая за тем, как надзиратель продолжает истошно визжать, прикрывая руками подбородок, где на коже висел приличный кусок мяса.  — Проклятый ублюдок! — рявкнул один из стражников. Подлетел к ухмыляющемуся Хейсту, с ноги ударив по лицу, отправляя во тьму.

***

— Чего ты добиваешься? — спросил отец, положив на лоб юноши тряпочку, вымоченную в уксусе. — Смерти хочешь?  — Я и так уже мёртв, — нервный смех с истеричными нотками стал уже привычным. Оставаясь лежать головой у отца на коленях, ощущая под собой мягкость кровати, Хейст полубезумно улыбнулся.  — Дурак ты, мой мальчик, — тяжело вздохнул Рагнар. Наклонился, поцеловал сына в щеку.

***

 — Что это еще за выходка? — Касым выглядел раздраженным и уставшим с дороги. Он только вернулся с осмотра подчинённого ему гарнизона, а тут домашние обрадовали известием о «бешенстве» одного из рабов.       Не успев скинуть пыльный дорожный плащ, агасы потребовал, чтобы к нему привели непокорного мальчишку.       Ждать долго не пришлось, и уже через десять минут его колючий взгляд имел честь впериться в виновника беспорядка. Замученный солсетурин с выбившимися из-под намотанного на голове платка волосами, попытался выпрямиться, расправить плечи. Правая сторона лица распухла, приобрела лиловый оттенок, превратившись в синяк. Губы и подбородок были в запёкшейся крови. Глаза загнанного зверя смотрели исподлобья.  — Совсем с ума сошел, что начал на моих людей кидаться? — хмурился Касым. Подошел к Хейсту. Вскинул руку, но так и не ударил. Заметил, как юноша вздрогнул, вжал голову в плечи, зажмурившись, судорожно вздохнув. Опустив руку, мужчина тихо фыркнул. — Рассказывай, что произошло?       Открыв глаза, вскинув на Касыма затравленный взгляд, Хейст рассказал. Но лишь о том, что хотел есть, а надзиратель вывалил еду на пол и приказал слизывать. Умолчал об издевательствах и побоях, что случались в отсутствие Нария.  — Так сильно хотел есть? — альфа был зол. — Дикарь, ей-богу. Учти, еще раз узнаю о подобном, и сам лично вырву тебе зубы.       Хейст никак не отреагировал на эту угрозу. Сомневался, что его хоть что-то способно испугать.  — Разденься! — внезапно приказал Касым, заставив омегу вздрогнуть.  — Трахнешь? — нервная усмешка заставила уголки губ дёрнуться.  — Не задавай глупых вопросов, Хейст. Разденься. Я хочу на тебя посмотреть.       Передёрнув плечами, Хейст с неохотой подчинился. Он не испытывал стеснения или стыда, просто не хотел сейчас греть постель Касыма.       После заката обычно Хейста отправляли в хаммам, помогали отмыться, переодеться в чистые рубаху и штаны, а затем отводили в покои Нария. Чаще всего альфа просто заводил беседу о чем-нибудь. Рассказывал о том, что известно в Калпе. Так от него Хейст узнал, что Беренгар выступил в военный поход против Худу, а за главного в Сариисине вновь остался Озджан Маариф. Иногда разговоры заканчивались тем, что Касым брал омегу в постель, врываясь в изувеченное тело мощными рывками, срывая с губ солсетурина глухие стоны или шипение. А бывало и так, что просто оставлял рядом с собой, позволяя спать на коврике у кровати.       Скинув с себя одежду и платок, Хейст мрачно посмотрел на мужчину. Тот поморщился, обойдя юношу вокруг.  — Настолько плохо работаешь, что регулярно получаешь наказания или специально нарываешься на неприятности? — пальцами коснувшись свежих алых полос на испещрённой шрамами спине омеги, Касым неожиданно осторожно ухватил его за подбородок, вынуждая поднять голову. — Учти, так просто умереть я тебе не дам.  — Я и не надеюсь на подобную роскошь, — полушепотом ответил Хейст, не в силах скрыть дрожь во всём теле. Позволил себе ухмыльнуться, заглядывая мужчине в глаза. — Доволен результатом?  — Нет, — неожиданно Касым прижал солсетурина к себе, обняв за плечи.