Равные Солнцу

Тархиб — «Желанный», фаворит, аналогичен женскому Метреси. Кефалет — жена или младший муж правителя, взятые в брак в качестве залога мира и гаранта безопасности. Дословно означает «Залог». Бекчи — должность Хранителя покоев при правителе. Анне — мать, титул хозяйки гарема, матери правителя. Кёле — рабыня, так и не попавшая на ложе господина, но перешедшая в услужение в качестве служанки к фаворитке или царице. Агасы — военачальник, генерал. Билге — должность советника при царе Сариисина, часто используется для общего обозначения сановников. Метреси — госпожа, титул фаворитки в гареме, даруется господином во время беременности или после рождения наследников. Рахип — жрец. Орталама — обращение к евнухам. Уста — «господин», вежливая форма обращения к знакомым и незнакомым мужчинам в Сариисине. Хак, хаки — воин, воины, стражи. Кафа — капитан стражи (городской, дворцовой). Бакир — медная монета в Сариисине Фида — серебряная монета в Сариисине Хазине — золотая монета в Сариисине ____________________________________________________________________________

Сверхчеловек ловит луч полуночного солнца, Рану в груди исцелит ловко пойманный жар, Смех и экстаз… Твой рассудок в агонии бьётся, Боги мертвы — ты их в сумерках зимних распял… Распял, чтоб назваться богом, Выше власти рабов убогих, Ради власти над самим собой! Безумье — твоё проклятье, Спасенье твоё, Над бездной в твоих объятьях Вечность в испуге замрёт. Кипелов — Безумие

      Армия Худу была не столь велика, как армия Сариисина, но воины у первых были отчаянными. Они смело шли в бой, кидались с безумным блеском в глазах и пугающим оскалом, не смея отступать даже тогда, когда им вспарывали животы, отрубали конечности.       Беренгар лично вёл своих людей, рубя врагов с особым азартом и жестокостью. Наконец-то получив возможность развеяться, выплеснуть накопившееся раздражение и злость, альфа начал чувствовать себя несколько лучше.       Мышцы ныли от напряжения. Кисть, сжимающая рукоять меча из эггрундской стали, пульсировала от каждого столкновения с щитом и клинком противника. Уворачиваясь от вражеского оружия, Беренгар уверенно прорывался вперёд.       Звон и стон металла, крики воинов с обеих сторон, испуганный визг, радостный смех, глухой треск ломающегося дерева, хруст сломанных костей, чавкающие звуки — всё смешалось в единый гомон, какофонию, которая то пьянила, то оглушала, давила на виски.       Сейчас, находясь в гуще самой настоящей мясорубки, порой спотыкаясь о трупы своих и врагов, Беренгар не думал о победе. Все его мысли были лишь о попытке выжить, не пасть бесславно в этом бою.       Лучники со стороны Худу пустили стрелы.       Подобрав с земли огромный листоподобный щит из восьми слоёв выдубленной кожи какого-то диковинного зверя, Гар прикрылся им. Стрелы с глухим стуком ударялись о щит, но так и не смогли настигнуть сариисинского царя.       Пот струился по вискам, заливал глаза. Каштановые волосы, выбившиеся из тугого пучка на затылке, влажными сосульками обрамляли жесткое загоревшее лицо. Руки и тело, облаченное в длинную кольчугу с рукавами до локтей, были залиты кровью. Не то чужой, не то своей.       Над головой нещадно пекло солнце. От поднявшейся стены пыли во рту сильно першило. Песок скрипел на зубах.       Прорываясь вперёд, лишь краем глаза успевая изредка наблюдать за своими людьми, которые старались не отступать от своего царя, Гар безжалостно рубил врагов.       К нему пытались подкрасться со спины или сбоку, но либо он сам успевал увернуться и отразить удар, либо ему приходили на помощь собственные воины.       И всё же момент, когда рядом с ним возник неброский сариисинец, Беренгар пропустил. Под правым боком что-то больно кольнуло, вынуждая царя громко ахнуть, пропустить удар, обрушившийся на предплечье. И пусть кольчуга защитила от шанса быть лишенным левой руки, но боль от удара была достаточно сильной, чтобы пальцы предательски ослабили хватку.       Обернувшись в сторону, откуда пришла колющая боль, Гар с недоумением уставился на непримечательного юношу, который ехидно скалился, с чавкающим звуком вынув из тела царя стилет с тонким лезвием, больше похожим на спицу, который с лёгкостью проник между звеньями кольчуги.  — Повелитель?! — откуда-то издалека слышались голоса военачальников, что находились недалеко.       Ноги подкосились. Беренгар рухнул на колени, вонзив меч в землю и крепко держась за него, чтобы не упасть.       Кровь обильно текла из раны. Силы подозрительно стремительно покидали тело царя. В глазах темнело.  — Повелитель?!

***

      Эта ночь была необычно жаркой. Прикрыв обнаженное тело лишь халатом из лёгкого нежно-персикового шелка, Гамаль облокотился о мраморные перила балкона, соединяющего спальню и зал.       В черном небе сверкали молнии, гремели раскаты грома. Воздух был раскалённым. Даже ветер, тёплый, сухой, не приносил облегчения.       Дождя так и не предвидится в ближайшем будущем.       От виска к шее скатилась капля пота, но омега никак не обратил на это внимания.       Поскольку его покои, когда-то принадлежащие покойной Эдже-Харике, выходили на север, то взгляд Гамаля был устремлён именно туда. Сейчас, некогда презираемые северные земли, манили его своей прохладой.  — Скоро всё закончится, — прогремел за спиной мужской голос, заставивший вздрогнуть.       Гамаль не обернулся, но позволил Озджану обнять себя со спины за талию.  — Гонец будет гнать во весь опор, лишь бы доставить известие о славной кончине Беренгара на поле брани, — усмехнулся альфа, поцелуями пройдясь по шее юноши. Прикусил мочку аккуратного уха, зубами задев массивную серьгу из золота и аквамаринов. — Тебя что-то тревожит?  — А если не получится? — шепотом, словно боясь, что их могут услышать, вопросил Гамаль. Вздрогнул от приятной ласки. — Если он выживет? Что ты будешь делать тогда?  — Подожду. Рано или поздно, а удачный момент обязательно подвернётся. Хотя, было бы лучше, если бы Беренгар умер именно сейчас.  — Да, лучше, — согласился омега, прикрыв глаза.       Чувства еще пытались бороться в нём, заставляя испытывать горечь от происходящего. Но разум твердил, что он сделал правильный выбор.

***

      Побоище закончилось победой Сариисина, но сейчас Атмаджу волновало отнюдь не это.       Обливаясь потом под палящим солнцем, умирая от духоты, висевшей во влажном воздухе, бета ходил взад-вперёд перед царским шатром, нетерпеливо ожидая вердикта походных лекарей.       Момент, когда царя ранил кто-то из своих, Атмаджа пропустил. Был слишком увлечен битвой с двумя молодыми выходцами из Худу, ловкими и быстрыми, как ягуары. Неладное заметил лишь тогда, когда Беренгар упал на колени, а стоявший напротив юный хак, занёс меч для удара. Но на счастье предателя убил один из лучников, попав точно в переносицу стрелой.       Царя пришлось спешно уносить с поля боя. Уже тогда Атмаджа заметил сильно кровоточащую рану в правом боку, а потом лекари сообщили, что клинок, ранивший Беренгара, был отравлен.       Размазывая по лицу грязь, бета остановился, обернулся, едва услышав тихие шаги и шелест поднявшегося полога царского шатра.  — Ну? — требовательно вопросил Атмаджа, посмотрев на дерзко вскинувшего подбородок молодого лекаря с коричневыми волосами, выглядывающими из-под тёмно-зелёной чалмы с шелковой лентой орехового цвета.  — Жизни нашего Повелителя ничего не угрожает, агасы, — ледяным тоном ответил юноша, вытирая о хлопковый фартук тонкие изящные пальцы. Наградил военачальника колючим взглядом выразительных сине-зелёных глаз. — Потеря крови оказалась только на руку, и вместе с кровью яд частично вышел из организма. Однако же, это его ослабило и ближайшие несколько дней он не сможет встать.  — Главное, что Повелитель будет жить, — вздохнув с явным облегчением, Атмаджа мысленно вознёс хвалу Алкхалиду. Но тут же посуровел, насупил брови. — А тебе следовало бы поучиться манерам. Как ты смеешь смотреть на меня свысока?  — Я бы посоветовал вам выпить отвар из ромашки и мяты, — едко ухмыльнувшись, наглый юноша склонил голову в насмешливом поклоне и скрылся обратно в шатре, не обращая внимания на гневную тираду старого вояки.       Беренгар лежал на узкой походной кровати, обливаясь потом. Лекари усердно опаивали его различными отварами, которые вызывали жар. Остатки яда должны были выйти вместе с потом.

***

      Открыв глаза, с минуту глядя на газовые занавески, развиваемые лёгким ветерком, тянущегося с открытого балкона, Хейст осторожно сел. Обернулся на мирно спящего Касыма, и лишь потом покинул постель.       «Нет, — всплыл в памяти ответ альфы, когда тот обнял солсетурина. — Я думал, что месть принесёт мне облегчение и удовлетворение, но… Я ошибся».       «Идиот! — про себя фыркал Хейст, выйдя на балкон. Позволил прохладному ветру обласкать обнаженное тело, покрытое синяками, кровоподтёками, шрамами и свежими ранами. Многие из старых шрамов были ровными, не бугрились, что обычно бывало при некоторых особенностях кожи или являлось следствием сильного нагноения. — Не так уж сильно ты хотел мести, раз не получаешь от неё удовольствие. Жалкое ничтожество!»  — Слабак… — выдохнул омега, говоря не то про себя, не то про Касыма.       Теперь было сложно понимать своего мучителя. Если до этого было ясно, что Нарий жаждет мести, пытается сломать и свести Хейста с ума, то после того признания солсетурин не знал, что и думать. И ему теперь было интересно, что будет после того, как он родит? Касым его всё же лишит жизни или нет?       Посмотрев вниз, Хейст сжал кулаки от гнева и ненависти. Растущий живот его раздражал, выводил из себя, как и факт того, что своей жизнью омега пока что обязан этому ублюдку, что внутри него.       Шальная мысль внезапно посетила полубезумную голову. Заставила недобро улыбнуться, обернуться и посмотреть вглубь спальни.       «А ведь это выход… Избавиться… Его не станет. Это лишь кусок мяса. Паразит, отравляющий жизнь…».       Сами собой пропали усталость и чувство голода.       Твёрдым шагом Хейст прошел через спальню, вышел в зал. Взгляд был устремлён лишь на письменный стол, где находился тонкий изящный нож для резки бумаги. В темноте глаза вспыхнули красными угольками.       Рука быстро нащупала костяную рукоять с изящной резьбой, сжала. Приставив лезвие к животу, чуть ниже пупка, Хейст замахнулся…  — Что ты делаешь? — хриплый спросонья голос Касыма заставил вздрогнуть, но от задуманного омега не собирался отказываться.       Остриё ножа успело лишь слегка кольнуть живот, когда сильный удар в бок отбросил Хейста в сторону.  — Дурак! — зло рявкнул альфа, подлетев к нему. Ногой выбил нож из руки. Схватил за волосы, рывком заставляя подняться. В лунном свете, проникающем в комнату через распахнутые большие окна, хорошо было видно лицо Касыма. Вытянутое, суровое. Вот только во взгляде удивление. — Забыл, что ты умрёшь лишь тогда, когда я решу?  — Я не себя… — только и буркнул Хейст, глядя на него исподлобья.  — Не себя? А кого тогда? — мужчина как следует встряхнул юношу. Чуть ослабил хватку, переваривая услышанное. Взглядом быстро скользнул к округлому животу и обратно, на уставшее лицо с горящими безумием глазами. — Ты это серьёзно? У тебя что, напрочь отсутствует родительский инстинкт, омега?       Хейст не счел нужным отвечать. Да и зачем? Что это даст? Ничего хорошего, это точно.  — Дурак, — повторил Касым, прижав его к себе. От внезапного поцелуя в макушку омега вздрогнул, широко раскрыл глаза. Еще больше удивился, когда его отвели обратно в спальню, мягко подталкивая.       Хейст не противился, позволил себя уложить на постель. Вздрогнул, когда его укрыли тонким стёганым одеялом. Внезапно нахлынувшая усталость заставила закрыть глаза. Запоздало нахлынули эмоции, слезами затаились в уголках. Нервного срыва удалось избежать лишь из-за усталости и быстро подступившего сна.

***

— Вот уж точно, дурак, — фыркнул отец, затачивая свой меч, украшенный рунами по долу. — А о последствиях ты не думал? Ну пырнул бы ты себя той зубочисткой, а дальше? Истёк бы кровью да умер!       Слушать эту тираду было неприятно. Хейст и сам понимал свою ошибку. В тот момент он не думал о последствиях. Просто хотел избавиться от куска мяса внутри себя, который высасывал из него все силы, и которому он был обязан своей жизнью.  — Умереть хочешь? — уже спокойнее спросил Рагнар, проверив остриё меча на палец. Быстро слизал выступившую каплю крови.  — Я уже и сам не знаю, чего хочу, — честно признался юноша, забравшись в кресло с ногами. — С одной стороны, я устал и хочу покоя. С другой же хочется жить, но…  — Что — «но»?  — Я не хочу быть обязанным своим дальнейшим существованием этому, — Хейст мрачно ткнул себя в живот.  — А ты и так ему не обязан, — загадочно улыбнулся Рагнар. Подошел к сыну, протянув ему меч. — Бой еще не окончен, но там, где не справится альфа, может победить омега.       С недоверием покосившись на ухмыляющегося отца, Хейст всё же принял меч. Поморщился от боли, когда змеи, сотканные из черного тумана, переползли от рукояти на руку юноши, направляясь выше. Острые серебряные клыки впились в шею с обеих сторон, пуская в жилы яд…

***

      Худу был взят через семнадцать дней после первого побоища.       Беренгару потребовалось всего четверо суток, чтобы окончательно отойти от ранения и яда, и снова пойти в бой. Все те дни за ним присматривал юный лекарь, наглый и дерзкий альфа девятнадцати лет Сафир Карталь, который не стеснялся огрызаться и ставить на место не только своего наставника, старого ворчливого омегу Беркера Агшина, но и военачальников.       Столица Худу Прадип была взята сразу же, как был убит один из главных военачальников, приходившийся старшим братом вдовствующей королеве Васанте. Его голову Беренгар сам лично отделил от тела и насадил на остриё навершия стяга с царским гербом. Кровь капала на парчовое полотно, расшитое золотой нитью с изображением солнца, в котором находился обоюдоострый окровавленный меч, от которого тянулись кроваво-алые нити, соединяющие его с перевёрнутым месяцем.       Уверенно держась в седле, не обращая внимания на сильно ноющие после последнего длительного сражения мышцы, Беренгар величественно ехал по главной улице Прадипа.       Дома в Худу были сплошь из серого камня, выкрашенные извёсткой. Плотно теснились друг к другу. Но именно в Прадипе преобладали двухэтажные и более дома, настоящие особняки, чьи стены были расписаны пёстрой краской. Альфы и беты здесь в большинстве своём носили набедренную светлую повязку дхоти, чалму и плащ рупан. А вот женщины и омеги были облачены в сине-зелёные, алые или золотого цвета большие отрезы ткани, именуемые сари из-под которых выглядывали розового или фиолетового цвета лифы с узкими короткими рукавами до локтей или выше; длинные, светлых оттенков рубахи и широкие, более тёмные шаровары.       Про себя Беренгар отметил, что практически все обитатели Худу имеют достаточно смуглую кожу, угольно-черные или тёмно-коричневые густые волосы, крупные черты лица, продолговатые большие широко распахнутые тёмные глаза и подтянутую фигуру с округлыми формами.       Царь с интересом поглядывал на девушек и омег, которые ничем друг от друга не отличались. Они одинаково густо подводили глаза сурьмой, проделывали в уши и нос массивные золотые или медные украшения, носили широкие ножные и наручные браслеты, и использовали приторные или пряные ароматные масла, украшали руки дивными рисунками из хны.       Минуя главную улицу, въезжая в огромный дворец, чьи колонны были выкрашены ярко-красной краской, Беренгар украдкой посмотрел на цветущий сад, где в большом количестве цвели орхидеи.       Дворец состоял из целого комплекса одинаковых по внешнему виду, но разных размеров, девяти дворцов, в которых жили члены царского рода, находился гарем, обитали знатные мужи со своими семьями и жрецы.       Самое большое здание, украшенное изображением золотых коров с рубиновыми глазами и многорукими страшными богами с черной и синей кожей, принадлежало правящей семье рода Нишант.       Внутри дворец был прекрасен. Изящные «изобразительные» колонны бирюзово-золотого цвета поддерживали высокий арочный потолок. Пол был выложен желто-коричневой мозаикой и сине-песочными чередующимися плитами. Песочного цвета стены украшены частым коричневым орнаментом.       Мебели в огромном зале практически не было, если не считать трона, больше похожего на небольшую софу да несколько низких столиков из светлого дерева.       Хаки, которые давным-давно затаились в Прадипе, заполонили дворец. Они не спешили уносить тела убитых и раненых. Стояли с обнаженным оружием, следя, чтобы пленники не попытались убежать.       Худуйские воины носили только набедренную повязку дхоти и плащ рупан, а вот знатные мужи облачались в лёгкие длинные кафтаны из светлого шелка и такие же шаровары с богатой вышивкой.       Но мужчины Беренгара меньше всего волновали. Его взгляд сам собой упал на женщину с распущенными по плечам угольно-черными волосами, в которых серебрилась толстая седая прядь. Фиолетового цвет лиф с глубоким прямоугольным вырезом подчеркивал пышную грудь женщины. Длинная в пол широкая сборчатая юбка цвета павлиньего пера была украшена золотыми орхидеями. Массивные ножные и наручные браслеты, крупные колье и серьги из золота, инкрустированные овальными и круглыми танзанитами, украшали женщину. Вот только её большие черные, словно ониксы, глаза смотрели с ненавистью и злобой.  — Королева Васанта, — Беренгар остановился перед ней, жеманно улыбнувшись. — Должен признать, что не ожидал подобного от страны, которая предпочитает мирное существование.  — Никогда не стоит судить цветок по внешнему виду, — с лёгким акцентом ответила Васанта на сариисинском, гордо расправив плечи и стараясь смотреть на альфу свысока, — он может оказаться ядовитым.  — Что-то уж слишком много цветов меня в последние годы окружает, — фыркнул царь, перевёл взгляд на семерых детей королевы, которых тоже успели схватить.       Один сын-омега, три дочери, два сына-беты и один альфа. Последнему было всего шесть. Он родился после смерти короля Ракеша и был назван в его честь.  — Вам следовало сдаться еще в самом начале, а не противиться мне, — холодно говорил Беренгар, скользя оценивающим взглядом по детям Васанты. Кто-то смотрел ему в глаза и с вызовом, кто-то прятал взгляд и с трудом сдерживал слёзы.  — Не всегда боги будут на твоей стороне, чужак! — в тон ему ответила королева, стараясь держаться с поистине королевским достоинством. — Придёт время и они отвернутся от тебя. Ты начал опасную игру, решив, что сможешь подчинить себе мир.  — Боги здесь не причем, Васанта. Всё решают армия, стратегия, количество и сила. И вы оказались слабее.  — Пусть вы нас и победили, но дух наш не сломлен! — горячо выпалила одна из дочерей королевы, девочка двенадцати лет.  — Замолчи, Ниша! — гневно крикнула на неё мать. Бросила на каждого из своих детей испепеляющий взгляд. Подняла глаза на ухмыляющегося Беренгара. — Если с кем-то из моих детей хоть что-то дурное сделают…  — Мне не нужны потом проблемы с заговорщиками, надумавшими вернуть престол Худу хотя бы одному из твоих отпрысков, Васанта, — достаточно жестко перебил её царь.       На лице королевы тут же промелькнула тень страха. Она инстинктивно попыталась прикрыть своих сыновей собой, но её удержали на месте сильные руки хаков.  — Убить их, — приказал Беренгар.  — Нет! — вскрикнула всё та же девочка двенадцати лет, которую звали Нишей. — Нет, господин, не делайте этого! Прошу вас…       Она горько разрыдалась, прижала к себе напуганного шестилетнего брата.       Но Беренгара нисколько не тронули мольбы. Он хладнокровно наблюдал за тем, как его воины сначала перерезали троим принцам горла, а затем стали отрезать головы. Старшие дочери Васанты кричали, рыдали навзрыд, порывались вырваться из рук хаков, удерживавших их. Ниша упала на колени, огромными от страха глазами наблюдала, как убивают её братьев. Истошно завизжала, когда хак схватил её за волосы.  — Не трогайте её! — наконец-то не выдержала Васанта. Попыталась вмешаться, защитить свою дочь.       Вопль боли отразился от стен, разлетелся по всему дворцу.       Женщина согнулась пополам, горько рыдая. Тело младшей дочери было небрежно отброшено в сторону. Из вспоротого живота вывалились сизо-багровые кишки.       Беренгар лишь презрительно хмыкнул, скривив губы.  — Что-то не похоже, чтобы тебе были дороги сыновья, Васанта, — давил на больное альфа. — Их смерти тебя никак не тронули…  — Чудовище! — вскричала королева. Боль и злость исказили её лицо. — Да будь ты проклят! Пусть боги услышат меня и пошлют на твою голову такую кару, которая причинит в сто раз большую боль, чем ту, которую ты причинил мне!  — И почему я не удивлён? — едко усмехнулся Гар, кивнув своим людям, чтобы принимались за старших.  — Господин! — внезапно в ноги царю упал молодой омега, уткнувшись лбом в сложенные перед собой руки. — Помилуйте, господин!  — Лаванья! — рявкнула Васанта, звучно шмыгнув носом. — Немедленно поднимись, ничтожество!  — Предатель, — с отвращением прошипела старшая принцесса, пнув брата ногой. Но тут же захлебнулась криком, когда ей в спину чуть ниже лопаток вонзили ятаган.  — Пощадите, — обреченно промолвил омега, крупно дрожа.       Беренгар нахмурился. Перевёл задумчивый взгляд с юноши на его разгневанную мать. Тут и дураку было понятно, что поведение омеги выводит Васанту из себя, и этим можно было воспользоваться. Заставить женщину зло шипеть напоследок.  — Хорошо, я пощажу тебя, — смилостивился Гар, внимательно наблюдая за тем, как исказилось лицо Васанты. — Поднимись.  — Будьте вы прокляты! — шипела королева. Дёрнулась, и в следующее мгновение вскрикнула, когда её вынудили опуститься на колени, а затем ударили саблей по шее несколько раз.       Кровь брызнула на пол. Васанта забилась в агонии, прежде чем упала на пол.       Омега с ужасом смотрел на тело матери, крепко вцепившись в штанину царя. Вскрикнул, когда Гар его за волосы силком поднял, вглядываясь в искаженное страхом лицо с крупными чертами и круглыми щеками.  — А знаешь, я передумал, — виновато осклабился альфа, вонзив меч в горло дёрнувшегося юноши. Тот даже пикнуть не успел, лишь задёргался и закатил глаза, после обмякнув.       Гар отпустил его, вытер кровь с клинка, прежде чем убрать меч обратно в ножны.  — Насадите головы на пики и пусть всадники продемонстрируют их всему Прадипу, — не скрывая своего ликования, приказал он. — Сегодня мы устроим пир в честь нашей победы!  — Не разумно это было, Повелитель, — мрачно заметил Атмаджа-агасы. — Убить всю правящую семью. Вы ведь могли с ними договориться.  — Я не хочу в будущем разбираться с бунтовщиками, которые надумают посадить на трон кого-то из этих выродков. И так забот сейчас будет выше некуда. Да и к тому же, это война, Атмаджа. Здесь нет места жалости.  — Но бывают исключения, когда всё можно решить переговорами, а не оружием и кровью.  — Бывают. Но это не тот случай.

***

      Всего через несколько дней знатные рода Худу объединились, чтобы попытаться дать отпор захватчикам. Они даже умудрились пробраться во дворец в Прадипе, чтобы совершить покушение на сариисинского царя.       Кровью, мечом и огнём Беренгару пришлось отстаивать свою победу и право завоевателя.       Мятежников вырезали целыми семьями. Кого-то насаживали на колья, кого-то заживо сжигали.       Всего за месяц по всему Худу пронеслась смертоносная армия царя Беренгара, оставляя за собой лишь сожженные города, изувеченные тела и море крови.       В конечном итоге, простой люд, не желающий более сносить подобного зверства, принял нового владыку и сам лично выдал заговорщиков.

***

      Выпрямившись, задрав голову, сняв платок и подставив лицо под крупные капли дождя, Хейст вздохнул с облегчением, когда ливень только сильнее пошел.       Сверкали молнии, пронзая свинцовые тучи. Гремел гром, заставляя особенно шугливых рабов кричать и жаться друг к другу.       Лето было близко к своему завершению, и Хейст уже успел вдоволь настрадаться от жары за весну и большую часть лета. Работать в поле становилось всё труднее, и не только из-за палящего солнца, но из-за растущего живота. Поясницу тянуло не то от беременности, не то от тяжелой работы. Ноги сильно опухали, а места, где были отрублены пальцы на ногах, нещадно болели, пусть и давно хорошо зажили.       От дождя одежда на солсетурине быстро успела стать мокрой, липла к худому телу, подчеркивая его положение, которое теперь было сложно скрыть.       После того случая в спальне Касыма, Хейст еще пару раз задумывался об избавлении от ребёнка. Но голос разума останавливал. Нет, не тот, который должен был бы кричать: «Это же твоё дитя! Как ты можешь его не хотеть?». А другой, эгоистичный, но здравый: «А о последствиях ты думал? А если умрёшь? Разве этот паразит стоит того, чтобы лишаться жизни?»       Только желание жить и останавливало, заставляло терпеть ничтожество внутри себя. Хотя Хейста терзали сомнения, что после родов он сможет выжить. Скорее действительно умрёт либо от кровотечения, либо от болевого шока. Это было куда вероятнее, чем смерть от рук Касыма…       Касым… Этот человек стал весьма странным. Очень часто работая в поле, Хейст спиной чувствовал его взгляд. Еще чаще альфа призывал юношу к себе по вечерам. И всякий раз слуги сначала тщательно отмывали солсетурина, затем лекарь помогал своими мазями и настойками снять отёки, смягчить рубцы, и лишь после облачали в чистую льняную одежду.       Нарий заставлял сидеть в ногах, чистить обувь, пока сам перебирал волосы и рассказывал о чем-нибудь. Зачастую разговоры были о прошлом Касыма. О том, как он служил в пограничных войсках, как родители его не ценили. Хейст особо не слушал, не понимая, к чему вся эта пустая болтовня.       А потом Касым стал спрашивать омегу о его прошлом. С настороженностью, нехотя, Хейст отвечал. Даже рассказал о том, как в голод они с Лъёлсом ели мать. Нарий ужаснулся, но лишь пожалел «бедных детей» и осыпал последними словами Рагнара, который обрёк свою семью на страдания. На это Хейст лишь фыркнул.       Странным были эти перемены в Касыме. То он относился к сыну врага более-менее нормально, гладил по волосам, позволял спать в своей постели, даже кормил и разговаривал, как с равным себе. То мог внезапно взбеситься, избить и лишить сна, отправив посреди ночи срывать голыми руками крапиву, которая росла вдоль высокого забора.       И если говорить откровенно, то Хейста куда больше пугало спокойное состояние Нария. Ненависть и жестокость были понятны. Альфа жаждал мести за всех тех, кого потерял, а вот остальное…       Шумно вздохнув, наслаждаясь долгожданной прохладой, омега с удивлением осознал, что до сих пор не отхватил плетей по спине за безделье. Нахмурившись, посмотрел на остальных рабов, которые упали ниц и не смели поднять даже головы.       Чувствуя неладное, Хейст обернулся, чтобы столкнуться с любопытным взглядом Нария. Капюшон походного плаща из плотной ткани быль лишь слегка накинут на голову, так что капли дождя успели увлажнить обветренное треугольное лицо.       Юноша молчал, крепко сжав в руке грабли, которыми разрыхлял крупные куски земли. Вздрогнул, инстинктивно вжал голову в плечи, когда Касым протянул руку, желая коснуться его лица. Прохладная ладонь легла на лоб.  — Пошли, — велел альфа, кивком головы указав в сторону своего поместья. — Не стоит работать в такую погоду.       Стиснув зубы, нехотя, Хейст двинулся за ним. Но был вынужден задержаться, позволяя надзирателям отобрать у него грабли. Увы, а цепь-поводок, крепящаяся к ошейнику, была передана Нарию.       До поместья они дошли в молчании. Касым не спешил заводить разговор, а Хейст и не напрашивался.       Уже в холле альфа передал солсетурина слугам и велел его отмыть да переодеть в чистые одежды, приказал подать сытный ужин на двоих.       Оказавшись в натопленном хаммаме, Хейст блаженно простонал, опустившись в огромную круглую чугунную ванну, покрытую нежно-персиковой эмалью изнутри, а снаружи обложенной точно таким же мрамором. Горячая вода обжигала кожу, приятно покалывала.       Но долго нежиться омеге не дали пришедшие слуги, бросающие на юношу завистливые взгляды. Они усердно тёрли его жесткими губками, заставляя кожу краснеть. Втирали в волосы ароматные шампуни, массируя кожу головы подушечками пальцев.       Растительность на теле удалили в самом конце, используя особые мази и нить. Подрезали ногти, не забыв вычистить из-под них грязь. Усердно избавляли стопы от мозолей.       Разомлевший, Хейст едва не стал засыпать в хаммаме, под тяжестью навалившейся усталости. Но слуги быстро привели его в чувство, когда окатили ведром ледяной воды.       Их взгляды, любопытные, полные ужаса, отвращения и одновременно жалости лишь заставили Хейста ухмыльнуться.       Явившийся лекарь-омега, который вечно недобро косил на солсетурина, по привычке смазал охлаждающими, заживляющими и смягчающими мазями раны и шрамы. А после почти сразу удалился.       Молча Хейст позволил себя одеть в хлопковые чуть свободные штаны светло-коричневого цвета и простую голубую тунику. Под конвоем стражников солсетурина сопроводили до покоев Нария.       Там уже успели накрыть стол на двоих, принеся ароматный плов со специями и кусками свинины; запеченные рёбрышки под клюквенным соусом; тушенные овощи, посыпанные укропом с подливой. Были там также салаты из свежей зелени, козьего сыра и отварной куриной грудки с маслинами. Из десертов были пахлава, козинаки из кунжута, арахиса и воздушного риса, а также имбирь в патоке и миндаль. В центре стола поставили хрустальный графин с вишнёвым шербетом и айвовое вино.  — Присаживайся, Хейст, — любезно позволил Касым, уже переодетый в синие шелковые штаны и распахнутый халат. — Поужинай со мной.  — Там яд? — омега с подозрением покосился на накрытый стол, но всё же сел на стул с резной высокой спинкой. Рот тут же наполнился слюной, а пустой желудок предательски громко заурчал.  — Так сильно мне не доверяешь? — перестал улыбаться альфа, налив в два серебряных кубка вина.  — А должно быть иначе? — в тон ему ответил Хейст.  — Нет там яда. Ешь спокойно.       Спрашивать о том, с чего вдруг такая щедрость, юноша не стал. Лишь взяв в руки ложку, принялся за плов. Курагу он не трогал, а вот рис и мясо его сейчас весьма манили. Не думая о манерах, набивая рот, порой забывая пережевывать, Хейст глотал. В два больших глотка осушил кубок, нагло протянул его Касыму, требуя еще.  — Позавчера в Калпе палили из пушек, — усмехнувшись, альфа всё же налил ему еще. Сам он ел неспешно, аккуратно, со всеми манерами присущими человеку знатного происхождения. — У Беренгара родился еще один сын. Альфа.  — Гамаль? — только и спросил омега, закидывая в рот кубики козьего сыра, а за ним и пару маслин. Он всё никак не мог насытиться.  — О, отнюдь. Нового царевича родила наложница. Говорят, что до последнего никто не замечал её положения из-за излишней полноты. Но я думаю, что это ложь. Скорее всего девушка и лекари были в курсе, просто старательно скрывали факт беременности. Никто не знает, чтобы с ней случилось, узнай Кефалет о возможном сопернике для своего отпрыска. Теперь масмавийскому мальчишке только и остаётся, что кусать локти с досады и бросать гневные взгляды на новую Метреси.       Хейст лишь повёл плечами. Сейчас ему было глубоко наплевать на то, что творится в Гуруре. И своих проблем хватало, чтобы беспокоиться о чужих.  — А еще поговаривают, будто бы в бою в Худу Беренгар был ранен, — как бы между делом вспомнил Касым, наблюдая за реакцией солсетурина. — Кто-то из предателей нанёс ему удар отравленным клинком. Но всё обошлось. Как жаль. Я бы предпочел, чтобы этот ублюдок сгинул. Впрочем, всё еще возможно. Он только-только двинулся на Замарад.       Омега лишь хмыкнул. Покончив с пловом, потянулся за имбирём в патоке. Горьковато-сладкий вкус заставил тихонько заурчать от удовольствия.       Касым чуть склонил голову на бок. Не стеснялся подливать в стремительно пустеющий кубок Хейста вина, а когда графин опустел, то велел слугам принести гранатового. Сам лично выбирал куски мяса из плова побольше, перекладывая их на тарелку юноши.       Хейст же в свою очередь от такой «заботы» не отказывался. С Касымом он старался пользоваться всем, что ему предлагали, по максимуму. Скромность в таких вещах была лишней.  — А ведь всё могло бы быть иначе, — задумчиво проговорил альфа, накрыв сжатую в кулак руку Хейста своей ладонью. Пальцами осторожно погладил его запястье. — Как закончишь, отправимся в постель. Мы оба устали.  — Сомневаюсь, что прогулка в седле может быть такой же утомляющей, как работа в поле, — дерзко заметил омега, закинув себе в рот пару орешков миндаля и залпом допив остатки вина. Алкоголь теплом разлился по телу, ударил в голову. Подступившая усталость заставила демонстративно зевнуть во весь рот.  — Я же не только в седле прохлаждаюсь, — неожиданно тепло улыбнувшись, Касым первым вышел из-за стола.       Хейст последовал его примеру. На ослабших ногах кое-как доковылял до спальни и устало рухнул на широкую кровать. Хотелось спать.       Прикрыв глаза, готовый вот-вот провалиться во тьму, солсетурин недовольно застонал, когда чужие руки забрались под одежду, задрали тунику. Пальцы сжали набухшие соски, слегка их выкручивая.  — Чего тебе? — сонно пробормотал Хейст, приоткрыв один глаз.  — Просто хочу тебя, — отстранившись, быстро избавившись от шелковой одежды, Касым принялся спешно стягивать штаны и тунику с юноши.  — Перехоти.  — Не выйдет, — усмехнувшись, раздвинув ноги Хейсту, альфа устроился между ними. Но не спешил приступать к основному. Припал к потрескавшимся обветренным губам омеги, то сминая их в страстном поцелуе, терзая зубами, то целуя нежно и осторожно.       С трудом прогнав сон, Хейст стал отвечать. Не то, чтобы Касым ему нравился, но за всеми этими издевательствами и пытками у юноши довольно давно не было хорошего секса, который бы принёс ему удовольствие. И упускать свой шанс только из-за ненависти и усталости не хотелось.  — Расслабься, — шепнул мужчина, куснув его за мочку уха. Губами и языком прошелся по шее и плечам, прикусывая кожу. Опустился ниже, присосался к левому соску, заставляя Хейста извиваться и постанывать. Зубы слегка терзали нежную плоть, попеременно уделяя внимание то одному соску, то другому.       Тихо порыкивая от удовольствия, Касым принялся наминать плоскую грудь солсетурина, даже и не думая оставить в покое раскрасневшиеся и сильно разбухшие соски, которые теперь покалывало.       Хейста бросало в жар. Елозя бёдрами, комкая руками простыни, он жадно хватал ртом воздух.  — Люблю, когда ты такой податливый, — урчал Касым, наконец-то оторвавшись от его груди. Огладил ладонью округлый живот, запустил руку ему между ног, пальцами коснувшись сжимающегося колечка ануса, прежде чем вставить два пальца. — Такой же страстный и отзывчивый, как в ту течку, когда я тебя впервые взял.  — Не болтай, — недовольно рыкнул Хейст, вяло ударив его раскрытой ладонью по лицу. Вскрикнул, выгнувшись, уже сам насаживаясь на пальцы мужчины.       От сильного возбуждения и желания канал «омежьего лона» был раскрыт и обильно выделял смазку, из-за чего комнату наполнили хлюпающие звуки.  — Да, разговоры сейчас излишни, — ухмыльнулся альфа. Вновь впился в его губы глубоким поцелуем, стараясь сильно не наваливаться на беременного юношу. Стоящий колом член, требующий внимания, заставил убрать пальцы и устроиться поудобнее, подложив под бёдра омеги пару подушек.       Войдя в отзывчивое тело, Касым утробно застонал. Оказавшись во влажном и горячем плену рельефного канала, он тут же взял достаточно резкий темп, вбивая Хейста в постель.       Срываясь порой на крик, солсетурин цеплялся за плечи и шею Касыма, то широко раздвигая ноги, позволяя ему глубже войти, то сжимая его коленями. Он с упоением отвечал на поцелуи, позволял чужому языку хозяйничать во рту.       Крупный член распирал, приносил немного дискомфорта, но от этого Хейст только обильнее тёк, елозя бёдрами.       Меньше всего его сейчас волновало, что он как последняя шлюха стонет под врагом и своим мучителем. Куда больше заботило лишь собственное удовольствие.       Дыхание перехватило в тот самый момент, когда наступила долгожданная разрядка. Выгнувшись, задушено застонав, Хейст оцарапал плечи Касыма.  — Молодец, сучка, — похвалил альфа, отстранившись. Рывком перевернул юношу, заставив встать в колено-локтевую позу. Одним рывком вновь вошел в изнывающее от желания тело. До синяков впившись в кожу на бёдрах, Касым принялся жестко двигаться, доводя уже себя до самого пика. — Стони подо мной! Громче, шлюха, громче! Пусть все слышат, как тебе со мной хорошо. Хорошо же?!       Рывком схватив за волосы, мужчина потянул на себя, заставляя омегу приподняться и сильно прогнуться в пояснице.  — Да! Х-хорошо! — вцепившись руками в простыни, подмахивая бёдрами, Хейст выл и едва ли не пускал слюни от восторга.       В ушах набатом била кровь, а перед глазами всё поплыло. Слишком хорошо.       Член Касыма безжалостно таранил зад, едва ли не разрывая и без того сильно натёртые распухшие края ануса.       Отвесив пару сильных шлепков по упругому заду, альфа резко вогнал сильно набухший узел. Но даже так продолжил двигаться, причиняя любовнику боль и разрывая анус.       Хейст завыл, забившись под Касымом. Удивлённо ахнул, кончив на сухую от боли. Заскулил, закатывая глаза от удовольствия, пока альфа продолжал его трахать, обильно изливаясь внутрь.       Угомонился Касым лишь тогда, когда узел разбух настолько, что двигаться внутри омеги стало невозможно. Тяжело дыша, он замер, пережидая сцепку. Наклонился, целуя спину Хейста и слизывая выступившие капельки пота.  — Останешься сегодня со мной, — хрипло проговорил мужчина, урча. Жадно вдыхал слабый аромат пожухлой листвы и сырой земли.  — В последнее время редко бывает иначе, — тихо проговорил Хейст, ощущая сухость во рту. Лежал неподвижно, время от времени вздрагивая, когда пульсирующие мышцы ануса, то сильно сжимали член альфы, то ослабляли хватку.  — С тобой просто приятно, — подавшись вперёд, Касым поцеловал его в плечо. И тут же впился зубами в кожу, прокусывая, оставляя метку. Хейст дёрнулся, поморщился от боли.       Юноша прикрыл глаза, прислушиваясь к сбивчивому дыханию альфы. Цитрусовый аромат обволакивал, щекотал ноздри.       Лишь через четверть часа Касым смог отстраниться от него. Лёг на бок, притянув Хейста к себе. Обнял под живот, целуя в плечи и шею сзади. Носом уткнулся в багровые волосы.  — Завтра… я передам управляющему, чтобы освободил тебя от работ в поле. Будешь теперь работать в доме. Наводить порядок, как и остальные рабы.  — В чем причина такой благосклонности? — хмыкнул омега, не противясь ласке.  — У тебя уже достаточно большой срок. Укрепляющие отвары с седьмого месяца уже не такие действенные. А тяжелый физический труд может привести к преждевременным родам. Я не хочу, чтобы ты умер из-за подобного. Только я решаю твою судьбу.  — Помню.  — Вот и славно.       Касым погладил его живот, задержав ладонь чуть выше пупка. Ахнул, ощутив движение внутри. Сам же Хейст от этого поморщился.  — Пинается, — расплылся в тёплой улыбке альфа, только крепче обняв солсетурина. — Еще не родился, а уже заявляет о себе. Требует внимания. Мой Давид до самого рождения никак не проявлял себя.  — Давид… это твой сын? — с трудом ворочая языком, омега уже был одной ногой в объятиях сна.  — Мой единственный сын. Был. Его изувечил и порубил на куски Беренгар.       На это Хейст лишь угукнул. Тихо засопел, утомлённый тяжелой работой, усталостью и сытостью.  — Спи, Хейст, спи, — поцеловал его в затылок Касым, заботливо накрыв стёганым пледом. Сам устроился поудобнее, закрыв глаза, продолжая обнимать под живот. Странное чувство умиротворения нахлынывало на альфу, когда он ощущал, как пинался ребёнок.

***

      Касым не соврал, когда говорил об освобождении Хейста от полевых работ.       Теперь не нужно было тяжело гнуть спину под палящим солнцем. Но работы в доме тоже было в достатке. Распорядок дня практически не изменился. За час до рассвета Хейст обязан был вставать, быстро умываться, завтракать и вместе с остальными домашними рабами отправлялся работать. В его обязанности входило убирать второй этаж хозяйского крыла. Там находились покои самого Касыма, бывшие покои его покойного сына Давида и еще пара апартаментов, которые когда-то в своё время занимали отец и младший брат Нария.       Ничего сложного в уборке пыли и смене постельного белья не было, кроме мытья полов. Из-за живота тяжело было наклоняться, спину сильно тянуло, но всё было более-менее терпимо.       Обед был лишь спустя пару часов после полудня. Скромный, состоящий из овощного супа, небольшого куска лепёшки и маленького куска мяса.       Рабы, с которыми работал Хейст, часто обсуждали девушек из гарема. В особенности одну. Некую Лале, фаворитку Касыма, сменившую на этой должности покойную Канан. Девушка была в положении и вела себя крайне капризно, а еще открыто заявляла, что она сделает то, чего не смогла в своё время властная и горячо любимая женщина Нария. Лале свято была уверена, что станет законной женой своего господина.       Хейст, хоть краем уха это и слушал, но значения всему этому не придавал.       И без того полно работы и забот.       Ложились спать они поздно, после скудного ужина, который обычно случался за полчаса перед полуночью.       Но зачастую Хейст ужинал в компании Касыма после захода солнца, нежился в его постели и без остатка отдавался, одаривая мужчину всей той страстью, на какую был способен.       И разумеется, слухи об этом быстро распространялись по всему поместью, давая его обитателям повод для сплетен.

***

      Откинув со лба выбившуюся из хвоста багровую прядь, юноша внёс в покои ведро с водой. С глубокой ночи ему нездоровилось. Низ живота тянуло, поясницу простреливала боль, а во всём теле ощущалась подозрительная слабость. Всё это Хейст списывал на переутомление.       Засучив рукава, уже было потянувшись за тряпкой, он сдавленно застонал от боли, пронзившей всё ниже живота. Мышцы ануса и канала «омежьего лона» свело судорогой.       А затем между ягодиц стало внезапно влажно, штаны стремительно пропитались какой-то жидкостью, стекающей по ногам.       Пошатнувшись, ухватившись за ручку двери, Хейст ошарашенно распахнул глаза.  — Уже?       В происходящее верилось с трудом. Но промедление сейчас было смерти подобно.       Согнувшись пополам, хватаясь то за низ живота, то за поясницу, с трудом, но омега смог доковылять до покоев Касыма, нагло ворвавшись внутрь.       Альфа оторвался от бумаг, вопросительно посмотрел на него.  — Лекаря… кажется, рожаю… — нервная усмешка искривила губы. Ноги подкашивались.       Касым немедленно подорвался со своего места. Подлетев к Хейсту, схватил его на руки, бегом ринулся на первый этаж, пугая остальных слуг и рабов:  — Где лекарь?! Где это ничтожество? Пусть немедленно подготавливает всё для родов омеги!       Изумлённые рабы лишь переглянулись, а слуги засуетились.       Корчась от боли, тяжело дыша, Хейст хватался за одежду Касыма, словно бы это могло принести хоть немного облегчения.       Они ворвались в скромное убежище лекаря-омеги.  — Господин? — ошарашенно пробормотал тот, едва не выронив от неожиданности склянку с какой-то пахучей жидкостью.  — Бросай всё и иди сюда! — рявкнул Касым, укладывая Хейста на кушетку с ремнями в изголовье и изножье, которая больше напоминала стол в пыточной. — У него начались роды.  — Роды? — с сомнение покосился лекарь, не спеша приближаться.  — Да, роды, идиот! Это омега. Омега без «линий».  — О! — только и выдал лекарь, словно бы для него это заявление стало неожиданностью. А ведь он был действительно уверен, что солсетурин — альфа, просто из-за голода сильно распухший в животе.  — Чего встал, остолоп?! Немедленно за работу!       Раздраженно проведя по коротко стриженным тёмно-рыжим волосам, Касым отошел в сторону. Тяжело опустился на стул, сильно сгорбившись, уперев локти в ноги и подперев сцепленными между собой пальцами подбородок.       Воющего и дёргающегося от боли Хейста зафиксировали с помощью ремней. Лекарь командовал своими подмастерьями. В результате с солсетурина срезали одежду, а в глотку ему усердно и обильно вливали опиум. Наркотик должен был притупить боль.       Юноша продолжал дёргаться. Он сильно вспотел от напряжения. Щурился, пытался понять, что говорят вокруг, но все слова превращались в один сплошной гул, от которого начала болеть голова.       Нарий заметно нервничал, наблюдая за происходящим. Он не был уверен, что операция пройдёт успешно.       Лекарь кричал, отдавая команды. Наметил линию разреза от пупка до самого паха, продезинфицировал охлаждающей мазью, которая должна была сузить сосуды и уменьшить кровоток. Взяв в руки скальпель, сделал первый надрез.       Хейст взвыл, дёрнулся.  — Держите его крепче!       Опиум еще не успел подействовать, и юноша чувствовал, как его режут наживую. От боли бросало в жар. Кровь стучала в висках, к горлу подступил ком.       Что-то тёплое полилось к паху, обильными ручейками стекало по животу.       Подмастерья только и успевали промокать кровь. Кто-то положил на живот лёд, завёрнутый в ситцевый платок. Но боли это не уменьшало.       В какой-то момент Хейсту показалось, что в комнате слишком светло и невыносимо душно. Судороги и спазмы внизу живота и в заду заставляли скулить и выть. Боль душила, оглушала.       Лезвие скальпеля двигалось уверенно, разрезая плоть.  — Господин, вам лучше бы уйти! — с как можно большим почтением сказал лекарь, бросив взгляд на взволнованного альфу.  — Продолжай работать, — сухо бросил Касым, нахмурившись. Желваки в напряжении заходили на его щеках. Взгляд был сосредоточенным.       Еще по юности неся службу в пограничном гарнизоне ему доводилось видеть, как проходят роды у омег и женщин. С первыми — редко, но всё же доводилось. А вот с последними — часто. Многие воины не чурались заводить отношениями с какими-нибудь крестьянами из ближайших деревень по обе стороны границы, и приводили их в гарнизон. Кого-то уже с пузом, кого-то пока еще без него.       Гарнизонный лекарь крыл на чем свет стоит, когда ему приходилось принимать роды у солдатских девок и омег. Еще больше злился, когда ему пришлось всю ночь корпеть над тремя роженицами, решившими осчастливить своих любовников детьми в одно время.       Если бы не удерживающие его руки, то Хейст бы выгнулся от боли, когда лекарь нагло запустил в его вспоротый живот пальцы.       Опиум запоздало подействовал, но от боли это особо не избавило. Плохо соображая, щурясь от слишком яркого света, Хейст вздрагивал и вскрикивал всякий раз, когда лекарь особенно усердно копошился внутри него, часто используя скальпель.       Крови было много. Несмотря на лёд и охлаждающие мази, она всё равно обильно текла.       Не то от опиума, не то от большой кровопотери, а Хейст стал чувствовать себя очень ослабшим. Он уже не пытался дёргаться. Сквозь тёмную пелену поглядывал в сторону Касыма, пару раз встретившись с ним взглядом.       «Умру?» — сама собой возникла шальная мысль, заставившая криво усмехнуться.       Ему в глотку влили большую порцию макового отвара, а затем и какую-то травянистую настойку, которая горчила.       Достав ребёнка, передав его подмастерьям, лекарь принялся быстро вычищать матку от попавшей в неё крови, лишней влаги и плаценты, и лишь потом стал накладывать швы. К тому моменту Хейст уже не чувствовал боли. Лишь неприятное ощущение, от которого хотелось морщиться.       Щурясь, слезящимися глазами оглядывая комнату, омега посмотрел на тех юнцов и девушек, что помогали лекарю. Все они, как один, поглядывали на солсетурина с ужасом, изумлением и подозрением.       «Шрамов, небось, испугались, изнеженные сукины дети», — губы скривились в кривой усмешке.       Хотелось спать. Краем уха Хейст услышал детский плач, который вызвал у него лишь раздражение и злость.       Закончив накладывать швы, лекарь положил на живот лёд. Это должно было снять воспаление и уменьшить жар.       Подмастерья принялись отмывать изувеченного солсетурина от крови.  — Развяжите его и перенесите в покои на втором этаже, — приказал Касым, наконец-то поднявшись со своего места. Подошел к столу, где девушка за двадцать заканчивала отмывать и пеленать сизого младенца.  — В какие, господин? — поинтересовался один из юношей-бет, самый рослый среди подмастерьев лекаря.  — В бывшие комнаты Хазара…

***

      Момент, когда его отвязали от кушетки, завернули в простыни и перенесли в другие комнаты, прошел мимо Хейста. Урывками он слышал изумлённые, и полные сомнений голоса слуг и лекарских подмастерьев, но слова быстро выветривались из головы.       Оказавшись на непривычно мягком ложе, солсетурин позволил себе провалиться в липкую и тягучую тьму. Ему снилось давно забытое прошлое. Сцена, которую он старался не вспоминать…       …В маленькой комнатке, служившей родительской спальней, было невыносимо жарко. Пахло потом, травами и кровью.  — Тужься, дочка, тужься! — командовала деревенская повитуха, сутулая чуть полноватая женщина немногим за тридцать. — Еще немного!       Мать кричала, срывая голос. То шумно дышала, приподнявшись на локтях, но заходилась ором, откидываясь на спину, будто бы то были её первые роды.       Замерев на пороге, Хейст огромными глазами наблюдал за тем, как появлялся на свет новый член семьи Миркюров. По спине мальчика бегали мурашки. Ему было страшно, но и любопытно тоже было.       Вид крови его пугал. А её было много. Вся постель, низ рубахи и бёдра матери были в крови.  — Тебе не стоит на это смотреть, сынок, — отец положил руку ему на плечо, попытался увести в соседнюю комнату.  — Мама умрёт? — взволнованно вопросил Хейст, поджав губы.  — Нет, — Рагнар ободряюще улыбнулся. — Будем надеяться, что нет.       Легко взяв сына на руки, перешел в соседнюю комнату. Устроившись на стуле, усадил Хейста к себе на колени и обнимая, принялся отвлекать историями из своей воинской жизни и сказками.       А крики из спальни еще долго не смолкали.       Хейст слушал отца внимательно, время от времени оборачиваясь. Боялся, что мама действительно умрёт, ведь частым явлением было, когда в родах умирали и омеги, и женщины.       Прошли часы, прежде чем всё стихло.       Рагнар замолчал, пристально уставившись на приоткрытую дверь.       Хейст затаил дыхание. И лишь после того, как раздался подозрительный писк, на пороге возникла повитуха.  — Господин, поздравляю, — с улыбкой произнесла она, вытирая окровавленные руки о передник. — У вас родился крепкий мальчик. Альфа.  — У тебя теперь есть братик, Хейст, — звонко поцеловав сына в висок, Рагнар повёл его в комнату.       Но взгляд мальчика первее всего наткнулся на окровавленные простыни и рубаху, которые теперь лежали на полу. И лишь после на влажную от пота и замученную мать с раздвинутыми ногами, у которой на груди лежало нечто, завёрнутое в пелёнку.  — Ингрид, ты молодец, — ободряюще улыбнулся жене Рагнар, поцеловав её в мокрый лоб. Двумя пальцами осторожно приподнял край пелёнки, приглядываясь к новорожденному.  — Он всё никак не хотел выходить в этот мир, — устало пробормотала Ингрид, у которой под глазами на сером лице проступили синяки.       Хейст обошел кровать. Остановился в изножье, уставившись на развороченное всё еще кровоточащее нутро матери. Ему стало дурно. Дурно и страшно от увиденного.  — Хейст, подойди сюда, — позвал отец, взяв младенца на руки и присев на край кровати. — Взгляни на брата.       Мальчик послушно подошел. В любопытстве вытянул шею, уставился на хнычущего младенца, который всё еще был неприятного сизо-красного оттенка.  — Такой уродливый, — пробормотал Хейст, нахмурившись.  — Ты тоже таким когда-то был, — рассмеялся Рагнар, потрепав старшего по волосам. — Ничего, через несколько дней он тебе покажется вполне милым.  — Мама, тебе больно? — решил сменить тему мальчик.  — Очень, — призналась Ингрид, прикрыв глаза.  — Хорошо, что ты у нас альфа, Хейст, — отец передал младенца жене. Накрыл её одеялом. — Радуйся, что никогда не узнаешь подобного. Не очень-то приятно, когда тебя разрывают изнутри.  — Хватит его пугать, — недовольно буркнула женщина, прикладывая младшего сына к груди…       Пробуждение было тяжелым. С трудом разлепив свинцовые веки, Хейст застонал от жуткой головной боли. Попытался привстать, опираясь о локти, но тут же рухнул обратно на подушки. Живот пронзила тянущая боль, стремительно переросшая в режущую.       Тяжело дыша, омега скользнул взглядом по знакомому светлому потолку, арочным окнам и стенам, отделанным панелями светлого дерева и тёмно-кирпичными изразцами.  — Очнулся, — констатировал усталый голос.       Хейст вздрогнул, слишком резко повернулся к Касыму. К горлу подступила тошнота. Голова закружилась.  — Ты почти сутки пробыл без сознания, — альфа поднялся с большого кресла. Подошел к кровати. — Поздравляю, у тебя родился альфа.  — Диридово отродье, — буркнул Хейст, больше не пытаясь приподняться. Сил уже не было просто пошевелиться.  — Прям как ты. Маленький солсетурин. Но я пришел сюда для другого. Решить твою судьбу.  — Убьёшь, раз я не умер в родах?  — Нет, лучше…       Касым говорил твёрдым и спокойным тоном, а Хейсту только и оставалось, что с каждым произнесённым словом нервно сглатывать, ошарашенно уставившись на человека, решившего превратить его жизнь в ад.