Равные Солнцу

Тархиб — «Желанный», фаворит, аналогичен женскому Метреси. Кефалет — жена или младший муж правителя, взятые в брак в качестве залога мира и гаранта безопасности. Дословно означает «Залог». Бекчи — должность Хранителя покоев при правителе. Анне — мать, титул хозяйки гарема, матери правителя. Кёле — рабыня, так и не попавшая на ложе господина, но перешедшая в услужение в качестве служанки к фаворитке или царице. Агасы — военачальник, генерал. Билге — должность советника при царе Сариисина, часто используется для общего обозначения сановников. Метреси — госпожа, титул фаворитки в гареме, даруется господином во время беременности или после рождения наследников. Рахип — жрец. Орталама — обращение к евнухам. Уста — «господин», вежливая форма обращения к знакомым и незнакомым мужчинам в Сариисине. Хак, хаки — воин, воины, стражи. Кафа — капитан стражи (городской, дворцовой). Бакир — медная монета в Сариисине Фида — серебряная монета в Сариисине Хазине — золотая монета в Сариисине ____________________________________________________________________________

Ночь игры сменила день игры. Только ложь — владычица толпы. В вихре карнавала появился ты. В эту ночь, накинув пестрый плащ, Ты безумный взгляд под маской прячь. Карнавала призрак манит мглой удач! Знай, ты в карнавале сам себя обманешь. Блеск фальшивый манит, Станет жизнь игрой! (…) Мир у ног твоих, пока ты здесь. Маска не откроет, кто ты есть — Шут или король, Ты ангел или бес. Нет законов, правит только блеф. У тебя все шансы на успех. 5 Стихий — Карнавал лжи Яд манит, яд взрывает, Играет яд без правил — Твой друг, твой враг, твой сказочный мир! Яд — скорость, яд — покорность, Яд — подлая условность — Мой друг, мой враг, мой мир! Можно в нем огнем сгореть, я знаю… Театр Теней — Яд

 — Нет, лучше, — твёрдым, но спокойным голосом ответил альфа. — Отныне ты будешь жить в моём доме как омега. Эти покои теперь твои. Они находятся рядом с моими, что весьма удобно. Я уже позвал портных. Они помогут тебе обзавестись новым гардеробом. Также в твоём распоряжении окажутся несколько рабов, которых я планирую купить в ближайшее время. Для нашего сына я уже нашел кормилиц, так что об этом не переживай.  — Нашего? — с сомнением покосился на него Хейст.  — На Беренгара он нисколько не похож, — просто ответил Касым. — Да и на меня, признаюсь тоже. Маленький солсетурин. Но он такой же жадный до молока, каким был Давид в младенчестве.       «Он сейчас серьёзно?» — не нравилось омеге всё это.  — Не думай, что я стану тебе многого позволять, — альфа сел на край кровати. Протянул руку, коснувшись щеки Хейста, погладил, тепло улыбнувшись. — Хейст… Нет. Нар. Теперь тебя будут звать так.  — Меня моё имя вполне устраивает, — буркнул юноша, глядя на него исподлобья. Поморщился, когда большой палец коснулся нижней губы.  — Поверь, так будет лучше. Для всех нас.       Касым подался вперёд, поцеловал Хейста в лоб.  — Отдыхай, Нар.

***

 — Не нравится мне всё это, — заметила Бельгин, высокая и статная блондинка с часто прищуренными кабальтово-синими глазами. Несмотря на то, что в гареме Нария она находилась более пяти лет, но так и не смогла понести из-за бесплодия. Впрочем, последнее Бельгин не сильно смущало. Она была одета, сыта, с крышей над головой и ничего, кроме как иногда ублажать своего господина, делать не надо было. А это было куда важнее.  — Эти перемены пугают, — согласилась Лале, поглаживая свой округлый живот. Находясь на шестом месяце беременности, она чувствовала себя едва ли не главной женщиной в этом доме. И это позволяло смотреть на всех свысока. Даже на более старшую Бельгин.       Удобно расположившись на большом балконе, обе девушки имели возможность наблюдать за суетой слуг и рабов, что уже несколько дней тревожно сновали по поместью.       Однако все мысли Лале занимали две недавно прибывшие рабыни. В гарем они так и не попали, как и к обычным слугам тоже. И это заставляло беременную девушку нервничать. Не хватало ей еще конкуренток!  — Бельгин, поймай кого-нибудь из слуг, — лениво распорядилась Лале, откинувшись на высокую спинку кушетки. Задумчиво стала поглаживать свой живот. — И пусть принесут мне куропаток.  — Ты же вот недавно ела, — нахмурилась Бельгин. — И почему сразу я? Я тебе не прислуга, Лале.  — А кто знает, что будет, когда я рожу нашему господину сына-альфу или бету? Может я вообще его женой стану. Да и сын требует еды. Иди и не спорь.  — Нашлась тут королевна… — бурчала себе под нос Бельгин, но всё же пошла исполнять приказ. Всё равно было скучно, а любопытство терзало и её.       Шумно вздохнув, размышляя о своей жизни, Лале нетерпеливо ждала.       По небу плыли свинцовые облака, обещая вскоре обрушиться обильным снегопадом, и это нисколько не радовало девушку. Она любила жару и солнце. А еще любила внимание Касыма, которого было невероятно мало. Поплотнее запахнув полы добротного тёплого плаща, подбитого соболиным мехом, наложница тихо фыркнула.  — Госпожа, — слуга поставил на низкий круглый столик поднос с запеченными куропатками в пряно-сладком соусе.  — А что происходит? — деловым тоном начала Лале, двумя пальцами отщипнув немного нежного мяса. — Почему домашние носятся так, будто к нам приезжает кто-то очень важный? И куда делись две девушки, которых привели в поместье три дня назад?  — О, госпожа, — молодой бета, достаточно полноватый, круглолицый, загадочно улыбнулся. — Если бы вы только знали… К нам в самом деле приедут важные гости. Господин послал за рахипом и некоторыми своими приятелями. Будет праздник.  — А рахип ему для чего нужен? — удивилась Бельгин, забравшись с ногами в большое мягкое кресло.  — Поговаривают, что господин наш, наконец-то, решил вступить в брак…  — Правда?! — звонко воскликнула Лале, чем напугала слугу. — Бельгин, ты это слышала? Господин женится! Я стану его женой.  — Вообще-то, — широко ухмыльнулся бета, — господин вступает в брак с омегой, который недавно родил. И ребёнок, маленький альфа, признан нашим хозяином. Для него в дом пригласили тех женщин, кормилиц.       Лицо беременной наложницы утратило краски. Улыбка померкла. Медленно, практически не дыша, Лале перевела растерянный взгляд на товарку. Глаза наполнились слезами:  — Бельгин…?  — Что еще за омега? И если он станет супругом нашего господина, то почему не вхож в гарем? — требовательно спросила та.  — Понятия не имею, госпожа. Но говорят, что он жутко уродлив и похож на альфу. Но куда важнее, что господин поселил его в Запретных покоях, поближе к себе.       Это стало последней каплей для Лале. Из груди сам собой вырвался всхлип. А ведь только начало казаться, что всё будет хорошо. Мечты о счастливом замужестве и браке рушились, разбивались на осколки о каменную стену жестокой реальности, причиняя боль.

***

      «Бред! Самый настоящий бред…» — сидя с перекошенным лицом напротив большого овального зеркала в серебряной оправе, инкрустированной морганитами, Хейст сжимал кулаки, пока слуги заканчивали все необходимые приготовления.       Прошло всего девять дней после родов, в течение которых его время от времени поили небольшим количеством опиума, чтобы избавить от сильных болей в животе по вертикальному шву. Все эти дни были одинаковыми. Утром и вечером приходил лекарь, кривя физиономию, проверял место, где кесарили, смазывал воспалённый шов, давал лекарства, а потом уходил.       Еды приносили в достатке и даже больше, но аппетита у Хейста не было. Из-за того, что в своё время Касым прижёг ему грудь раскалённым железом, оставив шрамы в виде берёзовых листочков, она не начала расти и не наполнилась молоком. Хоть что-то хорошее. А вот остальное радовало меньше.       Касым приходил каждый день, спрашивал о самочувствии, неизменно называя солсетурина новым именем.       Нар. «Гранат». Интересно, конечно, но Хейста и его прежнее имя более чем устраивало.       Но Нария меньше всего волновало, что устраивает, что — нет, юношу.       «Ты — омега. И находишься в моём доме. А значит, будешь жить по моим порядкам, и законам Сариисина», — больше было похоже на угрозу, скрытую за тёплой улыбкой и бережными объятиями.       Своего сына Хейст смог увидеть лишь позавчера. Не сильно-то он горел желанием, конечно, но любопытство брало вверх. И Касым не соврал, когда говорил, что родился маленький солсетурин. У ребёнка были багрового цвета волосики, большие глуповатые карие глаза и светлая кожа. А еще от него пахло кленовым сиропом, который с лихвой перебивал молочный аромат.  — Я решил дать нашему сыну солсетурское имя, — сказал Касым, обняв Хейста со спины и с любовью глядя на маленького альфу. — Его зовут Сьерстакт.       «Особенный» никак не отреагировал на своё имя. Лежал себе спокойно в колыбели из розового дерева, сонно зевая и суча ручками, сжатыми в кулачки.       Хейста это нисколько не тронуло. Зато потом Касым сразу же объявил, что они станут супругами.       А ведь Хейст был уверен, что больше его нечем удивить. А нет, еще есть чем. И не просто удивить, и ввести в ступор, из которого омега до сих пор не вышел.       Теперь же, тщательно отмытый, облаченный в алые шелковые шальвары и тёмно-бордовую тунику с узкими рукавами, шнуровкой на спине и золотой вышивкой на корсаже, он сидел перед зеркалом, пока молчаливые слуги завивали ему волосы и пытались хоть немного сделать по-омежьи привлекательным.       Получалось не очень.       После нескольких попыток превратить Хейста во что-то более-менее приятное глазу, слуги решили отказаться от большинства косметики для лица и остановились лишь на черной сурьме, которой подвели глаза, да на бальзаме, который увлажнял потрескавшиеся обескровленные губы и придавал им коралловый оттенок.       Желая заглушить «не омежий» запах солсетурина, на запястья, ключицу, шею и за ушами обильно мазнули маслами с ароматом грейпфрута и абрикоса.       Украшения надевались в самый последний момент. То был свадебный подарок Касыма. Широкие браслеты, кулон в виде крупной капли крови, массивные серьги и обруч на голову из розового золота, инкрустированные пиропами.       «Бред, — не переставал повторять про себя Хейст, ошалелыми глазами оглядывая себя в зеркале. — Такого в жизни не бывает. Не бывает же?!»

***

      В общей зале гарема, на удивление находились все омеги и наложницы. Они удобно расположились на подушках, слушая историю, которую с упоением рассказывал Актан-орталама под аккомпанемент тихо стонущей арфы.       Гамаль восседал на удобной кушетке, вытянув ноги. Расслабленный, он томно улыбался, мечтательно глядя куда-то сквозь главного евнуха.  — Что за собрание? — нахмурился Хейст.  — Орталама нам историю рассказывает, Бекчи, — утирая невидимые слезинки, ответил Нурай, который тоже, как и Гамаль, возлежал на кушетке. Его живот едва ли на нос не лез.  — Какими сказками ты их на этот раз кормишь, Актан? — усмехнулся солсетурин.  — Это совсем не сказки, Бекчи, — ответил бета. — Я рассказывал им историю, которая произошла в Сариисине много веков назад. Один воин по имени Искандер воспылал жаждой мести к наместнику Дуза. Наместник тот когда-то увидел жену хака, красавицу Афийю, и пожелал её себе. Злой человек похитил девушку. Не остановило его даже то, что Афийя была на последних сроках беременности. Несчастная подвергалась насилию на протяжении нескольких дней, а потом не выдержала и покончила с собой.  — Дура, — фыркнул Хейст, из-за чего был награждён мрачными взглядами наложников и наложниц.  — Наместник отправил Искандера служить на северные границы, чтобы тот не путался под ногами, — невозмутимо продолжал Актан. — Но шли года. И Искандер вернулся, но уже не один, а с целой армией. Вернулся, чтобы отомстить за любимую. Его план был прост. Захватить наместника, и заставить его страдать. А у того нечистивого человека была любимая дочь-красавица. Прекрасная Эсин, девица кроткая, мягкая и нежная, а еще очень добрая. Искандер победил, захватил дворец. И вот, когда настал долгожданный момент, хак так и не смог отомстить за жену и ребёнка. Увидев перепуганную Эсин, он понял, что влюбился. Её отца он заточил в темницу, а девушку взял в жены. И родила она ему много детей. И были они счастливы.  — Любовь всепрощает и созидает! — воскликнула одна из наложниц. Остальные согласно закивали.  — Чушь всё это, — с презрением фыркнул Хейст. — Не так уж сильно ваш Искандер любил свою жену, раз так легко отказался от мести, едва увидев смазливую рожу дочки наместника. И наместник дурак. Мог бы убить Искандера и не было бы проблем. Тут не торжество любви, а триумф глупости. Возвращайтесь к своим делам. Нурай, подготовься! Повелитель желает с тобой ужинать…

***

      Воспоминания заставили нервно усмехнуться, едва ли не расхохотаться в голос. Всё происходящее напоминало тот бред, которым евнухи в гареме развлекают наложников. И Касым, который много лет жаждал мести, наконец-то заполучив в свои руки сына Рагнара, теперь напоминал того идиота Искандера.  — Жаль, что шрам не спрятать, — вздохнул один из слуг.       Хейст лишь хмыкнул. Шрам на лице, тянущийся от левого уголка рта до скулы, еще больше растягивал губы в едкой ухмылке.       Солсетурина вели по коридорам в большую комнату на первом этаже, где Касым в окружении друзей праздновал свою свадьбу.       Уже на подходе к дверям Хейсту на голову запоздало накинули полупрозрачную вуаль и лицо прикрыли никабом так, чтобы были видны лишь глаза. Тёмные, злые, не выказывающие ни радости, ни смирения.       В большом зале вдоль стен тянулись длинные софы с тёмно-пурпурной обивкой. На полу лежали огромные подушки из бархата того же цвета, на которых восседали семеро альф. Судя по выправке, оружию и одинаково короткой стрижке — военные.       Хейст прошел мимо них, ступая ногами, обутыми в обувь из мягкой телячьей кожи, по расписным коврам в сине-серо-золотых тонах.  — Мой супруг, Нар, — с гордым видом представил приятелям омегу Касым. Одет он был в штаны и кафтан цвета ночного неба с золотой вышивкой в виде лилий, из-под которого выглядывала шелковая рубаха песочного цвета. На голове чалма в тон одеянию, украшенная по центру крупным желтым топазом.  — Мне всегда казалось, что у тебя несколько иные вкусы, — заметил один из приятелей, коренастый альфа с горбинкой на носу и короткими черными волосами с проседью на висках. Он прошелся критическим взглядом по фигуре солсетурина, хмыкнул.  — С годами вкусы меняются, Юсуф, — парировал Нарий, властно положив руку на плечо Хейсту и до боли сжав. — Да и раз уж наш царь внёс поправки в законы, то почему бы не воспользоваться этим? Омеги тоже могут быть полезны.       Молча слушая разговоры альф ни о чем, Хейст лишь украдкой закатывал глаза. Наверное, ему стоило бы оскорбиться, что о нём говорят как о вещи, да еще и делают вид, что его здесь нет. Но, а смысл? Что это даст, если оскорбиться? Только выставишь себя дураком со стороны.       Альфы раскуривали кальян, пили крепкое солсетурское вино из лесных ягод и обсуждали свои дела, не обращая внимания на омегу.       А Хейст внимательно обдумывал свою дальнейшую жизнь. Почему не попытался сбежать, когда наконец-то избавился от бремени? А куда бежать? Бежать некуда. И даже если получится, его либо убьют, либо всё же поймают. Побег может еще больше разозлить Касыма, и тогда Хейста точно убьют.       Почему не выказывает характер, не закатывает истерик, ведь подобного для себя он никогда не желал?       А что это изменит? Да и лучше изобразить смирение, покорность судьбе, чтобы враг расслабился, а потом нанести ему удар. В том, что нужно будет убить Касыма, Хейст не сомневался. Теперь он спал и видел, жил и дышал, чтобы убить своего мучителя. И когда-нибудь он это сделает. Как только наберётся сил.       От своей мести Хейст не отказывался. И в небольшом списке уже появились два новых имени: Касыма и Беренгара.       Нужно лишь время.       Хейст первее всех удалился. Вернее, его едва ли не силком увели слуги, которые обязаны были подготовить юношу к брачной ночи. А так бы он с радостью остался еще послушать увлекательных историй воинов об их скромных заслугах, небольших военных кампаниях и охоте на солсетуринов.       Оказавшись в спальне Касыма, где Хейст бывал уже множество раз до этого, он позволил слугам снять вуаль и никаб.  — Принесите выпить, — приказал он властным тоном, устало массируя виски. — Во рту пересохло.  — Простите, достойный господин, но по обычаю это не позволено, — промямлил слуга, щуплый бета, пряча взгляд.  — Еще раз вздумаешь мне перечить, и я вырежу тебе язык, — угрожающе процедил раздраженный солсетурин. — Пошел вон!       Побледневший бета быстро удалился.       Всего через десять минут на прямоугольном столике появился поднос с фруктами и графин с простой охлаждённой водой.       Накинувшись на воду, Хейст жадно пил, едва ли не давясь. Его мучила сильная жажда, и хотелось хоть немного избавиться от неприятного першения во рту.       Лишь после, опустошив практически полностью графин, омега развалился на постели, предварительно скинув обувь, ослабив шнуровку туники и сняв с головы обруч. Отрешенно уставился в балдахин над собой. Мыслей в голове не было. Сплошная пустота.       Момент, когда явился Касым, был пропущен.       Хейст с неохотой приподнялся на локтях, когда услышал шелест снимаемой одежды.  — Обычно добрыми женами и младшими мужьями принято встречать своих господ сидя, со смирением во взгляде, — мягко пожурил альфа, нисколько не злясь. Полностью раздевшись, небрежно сбросив с головы чалму, он крадущимся шагом прошел к большой кровати и взобрался на неё.  — Вполне достаточно и того, что я не устроил тебе истерику, — сухо ответил Хейст, вновь упав на лопатки и уставившись в балдахин.  — Сомневаюсь, что ты упадёшь до подобного, Нар. Наш брак был заключен рахипом этим утром при трёх свидетелях. Так что этот союз законен, но… Надо кое-что с тобой прояснить.  — Я слушаю.  — Вот и хорошо. Ты должен будешь прятать своё лицо за никабом, а волосы заплетать и скрывать под вуалью или капюшоном. Всегда. Исключением будут твои и мои покои. Никто не должен видеть твоего лица. Не хочу, чтобы узнав о нашей с тобой свадьбе, Беренгар надумал всё испортить. Я куплю немых и необразованных рабов, которые будут прислуживать тебе лично, и которые не смогут проболтаться.  — Не потеряй ты последние капли рассудка, то не пришлось бы изгаляться и осторожничать, — отчитал его Хейст.  — Нар… — Касым склонился над его лицом, погладил по щеке. Тепло улыбнулся. — Когда-то в детстве мать мне рассказывала легенду о запретном плоде. Считалось, что гранат был сосредоточением земных таинств, которые боги скрывали от людей. Но всё больше я убеждаюсь, что ты скорее змей, который охранял этот плод. Слишком много в тебе яда.  — Жаль только, что этот яд не смертелен, — поморщился омега. Он бы хотел укусить мужчину, а затем наблюдать за его страданиями. Хотелось видеть, как альфа умирал бы от яда, корчась в агонии. И эти мечты заставили едва заметно улыбнуться.       Касым воспринял тень улыбки по-своему. Принялся спешно избавлять супруга от одежды. Не тронул лишь украшения, которые мелодично позвякивали при движениях.       Нависнув сверху, мужчина припал к губам Хейста. Руками скользил по его телу, пальцами вцепился в бёдра, сжав до боли.       Желая отвлечься, юноша отвечал на его поцелуи. Положил ладони ему на плечи, время от времени впиваясь ногтями в кожу. Прикрыв глаза, Хейст позволил языку мужа проникнуть в рот. Руки Касыма касались шрамов на бёдрах, боках и груди. Пальцы теребили бусинки сосков, сжимали их, оттягивали и выкручивали.       Тихо застонав, выгнувшись, Хейст сжал плечи альфы. По телу пробежали мурашки.  — Перевернись… — шумно выдохнул Касым, отстраняясь. — Встань кверху задом.       Омега подчинился. Прижался грудью к перине, высоко задрав зад и широко разведя ноги.       Мужчина довольно заурчал. Раздвинул ягодицы, уткнувшись между них лицом.       Хейст вздрогнул, позорно пискнул. К лицу прилила кровь, когда Касым стал жадно вдыхать чуть прелый сладковатый аромат, а затем языком принялся вылизывать анус, стараясь проникнуть внутрь.       Было приятно. Дрожа, тихонько постанывая, Хейст комкал простыни, получая удовольствие от языка мужа.       Реакция юноши нравилась Касыму. Не переставая наминать зад омеги, он проник языком внутрь, ощущая несколько терпкий вкус природной смазки, которая стала активно выделяться от возбуждения.       Хейст же нетерпеливо вихлял бёдрами, явно требуя большего.  — Нет, Нар, — отстранившись, хриплым от возбуждения голосом прошептал Касым, садясь поудобнее. — Как хороший супруг ты обязан меня ублажить.       Солсетурин что-то недовольно пробурчал, с неохотой поворачиваясь к мужчине. Посмотрел на его гордо вздымающийся член, на головке которого блестели капельки выступившей смазки.       «Откусить бы тебе эту штуку, мразь! — зло подумал Хейст, устраиваясь поудобнее и лизнув головку. — Отрезать и заставить тебя сожрать её. Когда-нибудь я обязательно это сделаю. Когда-нибудь…»       С трудом борясь с желанием, чтобы не вонзить зубы в чувствительную плоть, юноша взял член в рот, принявшись сосать. Терпкий, чуть горько-солоноватый вкус оставался на языке, не хотел вымываться даже обилием слюны.       Хейсту пришлось закрыть глаза, чтобы Касым не увидел, какой злобой и жгучей ненавистью горят потемневшие карие глаза.       Альфа довольно урчал, запустив пятерню в багровые волосы, перебирая жесткие пряди. Рот солсетурина был приятным и умелым. Сами собой пришли мысли, что Хейст так уже когда-то сосал, только царю. Злость заставила оскалиться, сжать волосы на затылке и надавить на голову, вынуждая омегу взять член глубже в рот, до конца.       Тот не закашлялся, не начал давиться. Наоборот, расслабил горло, насколько мог. Губы то плотно обхватывали ствол, то едва ощутимо скользили вверх-вниз по твёрдой плоти. Язык снизу ласкал уздечку, приласкал головку, пару раз ткнувшись в уретру.  — Хорошо… — выдохнул Касым, стараясь сдержать стон удовольствия.       Долго он не продержался. Плотно прижав лицо Хейста к своему паху, стал кончать внутрь. Омега лишь недовольно замычал, царапнув ногтями по бёдрам. Открыл глаза, наградив дрожащего в экстазе мужчину испепеляющим взглядом. Отстраниться он смог лишь после, когда его голову перестали удерживать.       Вкус семени Касыма вызывал тошноту. Хотелось сплюнуть горькую терпкую жидкость, да желательно в лицо довольно ухмыляющемуся альфе.  — Интересно наблюдать, как ты меняешься в постели, Нар, — выдохнул мужчина, опрокидывая Хейста на спину, наваливаясь сверху, устраиваясь между раздвинутых ног. Животом Касым ощущал жар температурящего шва, тянущегося от паха к пупку. — Вне неё ты поистине ядовитый змей, а в ней… Такой же податливый и ненасытный, как бордельная шлюха.  — Тебя это напрягает? — омега с вызовом посмотрел ему в глаза, высокомерно вскинув бровь.  — Нет, это интересно, — альфа поцеловал его в кончик носа. — Моя Канан была такой же…       На лице Касыма отразились боль и скорбь.       «Слабак!» — про себя фыркнул Хейст, испытывая отвращение к слабому и ничтожному человеку, променявшему месть на хрупкие чувства.       Сжав кулаки, альфа закрыл глаза. Шумно выдохнул, пытаясь отогнать прочь воспоминания об изувеченном теле возлюбленной. Волна гнева и ненависти внезапно нахлынула, пульсацией разливалась по телу откуда-то из-под груди.       Когда же Касым открыл глаза, его тёмно-серые глаза метали молнии. Ничего хорошего этот взгляд не сулил.  — Тварь… — рука сжала шею Хейста, сильно надавила, лишая воздуха. — Это всё из-за тебя, тварь!       Захрипев, омега попытался его отстранить от себя. Дышать было нечем, в ушах появился неприятный звон.  — Пу…сти. — кряхтя, пытаясь сделать хоть глоток воздуха, Хейст стал бить мужчину по голове. Старался целиться по уху или в висок. Но с каждой секундой силы покидали тело, и рука теперь с большим трудом поднималась. Перед глазами начало темнеть.        Касым с садистским наслаждением наблюдал, как виновник его бед медленно лишался крупиц жизни. Это его возбуждало. Лишь войдя в трепыхающееся тело, он убрал руку.       Юноша закашлялся, жадно стал хватать ртом воздух. Его глаза были влажными. Влага, выступившая в уголках глаз, стекла, оставляя за собой тёмные потёки от сурьмы.  — Не думай, что так легко обретёшь покой, — холодным и твёрдым, словно могильный камень, голосом проговорил Касым, принявшись жестко двигаться, причиняя боль супругу. — Твои муки только начинаются. Я не отказываюсь от своей затеи увидеть в твоём взгляде мольбу о смерти. Я сломаю тебя. Морально и физически.  — А я думал, что ты совсем выжил из ума, — едко ухмыльнулся Хейст, но тут же взвыл от боли, когда кулак прошелся по правой щеке.       Следующий удар пришелся в солнечное сплетение.  — Приходилось сдерживаться, чтобы не навредить нашему сыну, — хмыкнул альфа, ухватив ноги юноши под коленями и широко их раздвинув, приподняв. — Но теперь, когда его больше нет внутри тебя…       Договаривать он не стал. Двигался грубо и рвано, проникая в мокрый зад Хейста на всю длину. Член распирал, причинял боль в слишком сжатом канале «омежьего лона», который обычно у омег после родов сильно сужался от напряжения.       Хейст пытался отстраниться от мужа, не переставал бить его по лицу и груди.  — Угомонись, сука! — Касым зарядил ему кулаком в висок. Перехватил руки, прижав их к перине над головой. — Хватить дёргаться и постарайся исполнить свой супружеский долг, шлюха!  — Убью… — прорычал омега, морщась от боли. Выгнулся, когда Касым особенно глубоко проник внутрь, резкими толчками причиняя боль.  — Нет, ты этого никогда не сможешь сделать, муженёк, — рассмеялся альфа, удерживая его запястья одной рукой, а второй избивая по груди, лицу, бокам и животу, зачастую выбивая дух. — Это я, скорее, переживу тебя, чем будет иначе.       От боли было тяжело дышать. От нескольких особенно сильных ударов по уху и виску, Хейст едва не потерял сознание.       Вновь сжав горло юноши, Касым сделал несколько сильных движений, прежде чем кончить внутрь. Ему стоило больших усилий, чтобы не вогнать в растраханный зад супруга набухший узел.       Задыхаясь, несколько раз ударив альфу пятками по ягодицам и бёдрам, Хейст сдавленно хрипел. Вновь зашелся кашлем, когда его отпустили, позволив дышать.       Шумно дыша, прикрыв глаза, успокоившись, Касым лёг рядом с омегой, обняв его. Поцеловал в висок.  — Мой Нар, — блаженно выдохнул альфа. — Только мой. Ты дрожишь. Неужели боишься меня? Не нужно, глупый.       «Издевательство! — дрожал от злости, нежели от страха Хейст, сжав кулаки. — Ненавижу. Убью. Всех убью!»

***

      Разглядывая своё обнаженное отражение в высоком зеркале, Гамаль дрожащими пальцами коснулся покрасневших «линий» на животе. И пусть тошноты или каких-либо дурных признаков беременности омега не наблюдал за собой, но вот «линии» врать не станут.  — Этого просто не может быть, — прошептал Гамаль дрожащим голосом. Подступивший страх сдавил грудь, заставил в панике оглядеться.       Метнувшись к кушетке, на которой уже заранее было приготовлено одеяние из бархата винного цвета с золотой вышивкой в виде цветков лотосов на манжетах узких рукавов, подоле туники ниже колен с разрезами по бокам до самой талии и высокому воротнику. Чуть свободные шальвары должны были обтекать ноги, подчеркивая их стройность. Замшевые тёмно-красные туфли с невысоким каблуком были украшены золотыми бляшками в виде лотосов.       Одевшись без помощи слуг, расчесав свои густые шелковистые иссиня-черные волосы и заплетя их в небрежную косу, Гамаль покинул свои покои. Из украшений на нём было лишь кианитовое колье, подаренное мужем в день свадьбы.       Свита из семи стражников и четверых бет-евнухов немедленно двинулась за Кефалетом, едва поспевая за ним.       От переполняемых эмоций омега не обращал внимания на встречающихся по дороге придворных, что приветствовали его и что-то говорили. Все мысли занимала лишь внезапная беременность.       «И как так могло случиться? Как?!»  — Кефалет, куда вы так летите? — преградил дорогу Ормарр-кафа.  — Прочь с дороги! — только и смог рявкнуть Гамаль, промчавшись мимо него.       Путь до покоев Великого Визиря показался бесконечным.       И лишь оказавшись на месте, масмавиец ворвался в покои, с грохотом захлопнув двери.  — Озджан! — голос дрожал от негодования.       Войдя в спальню, юноша вперился в любовника испепеляющим взглядом. Но тут же обратил внимание на хорошенького юношу с золотистыми прямыми волосами, схваченными в высокий хвост и большими васильковыми глазами. Мальчишка вскрикнул, одёргивая подол бежевой туники.  — Господин Гамаль, могли бы предупредить о своём визите, — кашлянув, Озджан запахнул полы кремового кафтана с синим орнаментом, надетого поверх светло-голубой шелковой рубахи и штанов.  — А кто ты такой, чтобы я предупреждал тебе о подобном, билге? — в ярости прорычал Гамаль.       Блондин прошел мимо него, обдав приятным ароматом спелой груши. Дождавшись, пока тот выйдет, Гамаль запер двери спальни.  — Кто эта шлюха?  — Никто. Так, раб. Тебе не о чем волноваться, Гамаль, — тепло улыбнувшись, Озджан подошел к нему. Осторожно положил руки на предплечья, поглаживая, пытаясь успокоить. — Тебя никто не сможет затмить.  — Что-то слабо в это верится, — омега дёрнулся, отстраняясь. Прикосновения любовника его раздражали. — А поволноваться нам есть о чем.  — О чем же? — предчувствуя неладное, альфа нахмурился. — Хейст возвращается?  — Что? Кто? Нет же! Этот потаскун, наверняка, уже давно мёртв. Я о другом.       Нервно заламывая руки, Гамаль всё же подошел вплотную к мужчине. Быстро зашептал ему прямо в губы, с гневом и тревогой глядя в глаза.:  — Ты должен немедленно съездить в город и привести мне вытравляющие травы.  — Ты… беременный? — губы Озджана сами собой расплылись в счастливой улыбке. Он уже было потянулся, чтобы коснуться живота возлюбленного, как получил удар по руке.  — Мы не можем себя так подставлять. Нам нужно избавиться от ребёнка, пока никто не заметил этого. Если кто-то узнает, то мы погибнем.  — Ты хочешь убить нашего ребёнка?  — Я хочу защитить нас и нашего Шэхпера, — снова начиная раздражаться, Гамаль с трудом сдерживался, чтобы не ударить Озджана за его глупость. — Запомни хорошенько, Озджан. Если когда-нибудь я паду, то и ты вместе со мной отправишься на дно той бездны, в которую нас втянул.       Мужчина стиснул челюсти. На его щеках заходили желваки. А он-то ошибочно был уверен, что полностью контролирует масмавийца.  — Я сделаю всё, что нужно, Гамаль, — пошел на мировую Озджан. Поцеловал юношу в лоб, крепко обнял, прижимая к себе. — Только не злись, мой прекрасный Гамаль.  — Не заставляй меня сожалеть о моём выборе. — Скривившись, отстранившись, омега с гордо поднятой головой направился к дверям, но остановился. — И не забудь добыть мне кысыж. Не хочу, чтобы подобная ошибка повторилась впредь. И… Озджан.  — Что?  — Или сам избавишься от этого омеги, или это сделаю я.       «Сука!» — про себя фыркнул Великий Визирь, проводив любовника гневным взглядом. Не нравилось ему, что Гамаль внезапно стал командовать. Впрочем, может это лишь единичный случай, вызванный беременностью и страхом быть раскрытыми. Очень хотелось в это верить. Озджану нужен послушный омега, заглядывающий в рот.

***

      Была середина зимы, когда Беренгар наконец-то ступил на ступени крыльца Гурура. Под уставшими аквамариновыми глазами залегли тёмные синяки, обветренное лицо осунулось. Подбородок гордо украшал широкий шрам, тянущийся вниз. Виски украсила первая седина, которая двумя тонкими прядями обрамляла суровое лицо царя.       Война с Замарадом была долгой. Более двух лет продлилась она, из-за чего сариисинская армия значительно поредела. Большую часть времени воины пробыли в осаде, с трудом преодолев огромные стены, обозначающие границы Замарада и осадив столичный город Джингхей, они ждали. Приходилось высушивать рвы, рыть подкопы, с помощью балист рушить стены.       Жители Замарада тоже не лыком были шиты. Выливали на головы захватчиков раскалённое масло и смолу, обрушивали на них острые камни. Стоило признать, что воины Замарада были умелыми и смелыми противниками.       По-началу Беренгар даже изумился, увидев, как легко, ловко и грациозно двигаются замарадские воины, у которых поверх плотных черных штанов и рубах был надет доспех из выдубленной кожи, выкрашенной в синий цвет: ламеллярный панцирь с высоким стоячим воротником, прикрывающим шею до самого подбородка, и щитком, защищающим пах; наплечники; наручия, закрывающие руки от запястий до локтей; перчатки с острыми шипами и когтями; наколенники и высокие сапоги. Головы их защищали шлемы с лицевыми пластинами или просто с наносниками и пластинами, защищающими подбородок и щеки.       Казалось, что обмундирование замарадцев ничего не весит. И первое время сариисинские армии терпели поражение.       Снова и снова Беренгар отправлял в Сариисин и Масмави гонцов, чтобы ему высылали всё новые и новые армии. Казна Сариисина стремительно пустела, Озджан негодовал, обзывая царя последними словами в своих письмах, и дело дошло до того, что пришлось отправлять в Замарад отряды новичков, которые с трудом успели пройти полгода обучения.       Первой зимой было еще более-менее. Когда удалось прорваться через Нерушимую Замарадскую Стену, сариисинцы жили набегами на деревни и города, воровали. Беренгар активно поощрял всё это. Он хотел подчинить себе южные и западные провинции Фейцуа, чтобы потом можно было легко добраться до Джингхэй, столицы Замарада.       По приказу Беренгара его люди безжалостно убивали всех альф и бет старше одиннадцати лет. Всех до единого! Женщин и омег насиловали, или же тоже убивали, если те надумывали идти против захватчиков.       Замарадцев приходилось усмирять самыми жестокими методами. Беренгар лишь холодно ухмылялся, когда его воины вырезали целые города и деревни, оставляя за собой повешенные или насаженные на колья трупы: мужчины, женщины, дети, молодые и старые… Никого не пощадили.       Один из городов на пути к Джингхэйю с численностью в сорок тысяч человек был безжалостно забаррикадирован и сожжен в ночи. Запах горелой плоти, людские крики, плач, мольбы о помощи разносились на многие лиги вокруг.       Беренгар же со злорадной усмешкой наблюдал за уничтожением целого города, который горел еще двое суток. Как раз было только начало лета, было жарко, и дожди даже не думали обрушиться на земли Замарада.       Лишь после, войдя в потухший город, забрав всё необходимое для существования и боевого настроя армии, а также добив выживших, сариисинские войска двинулись дальше на северо-восток. Под стенами Джингхэйя пришлось проторчать до самой весны.       Та зима была самой тяжелой. Еды катастрофически не хватало, боевой дух покидал воинов, да и от самой армии осталось немного. Всего-то семнадцать тысяч. Семнадцать! А в Джингхэй численность воинов была в разы больше.       В лагере шептались о поражении, о провале всей этой военной кампании. Некоторые даже попытались дезертировать, но были тут же схвачены и жестоко наказаны.       Убивать несколько сотен беглецов было бы большим расточительством, так что Беренгар приказал просто содрать им со спины кожу, и отправил со взрывчаткой, привязанной к телам, к воротам Джингхэйя.       Проникнуть в город удалось лишь на исходе зимы. И то с большим трудом.       Самым главным было проникнуть во дворец, добраться до царской семьи, а там… Беренгар уже не был уверен в своей победе. Сомневался, что вообще что-то получится. Всё чаще его посещали мысли, что он погибнет на поле боя, так и не исполнив одну из своих мечт.       Во дворце была хорошая охрана. Полчища воинов встречались на каждом этаже. Продираться сквозь них было всё труднее. В пылу сражения Беренгар не заметил, когда глефа со свистом разрезала воздух снизу, самым кончиком острия ударив в подбородок, рассекая его. Сильная боль пронзила голову, ударила в мозг, заставив царя взвыть. Шевелить челюстью было больно, а обильно льющаяся кровь, стекающая по шее, попадающая за ворот хауберка, вызывала лишь лёгкий табун мурашек.       Думать о том, насколько серьёзно ранение, не было времени. Один из болтов, выпущенный из арбалета пробил левое плечо насквозь, задев кость. Боль была дикая.       Усталость, отчаяние и страх смерти душили, но упрямство и желание победы толкали идти дальше.       Рядом и за спиной умирали его люди. Сариисинцам старались целиться в лицо, чтобы сразу убить. Так лестницу и пол первого этажа усеяли трупы с торчащими из глазниц, переносицы и ртов болтами и стрелами.       С большим трудом удалось пробраться на третий этаж, где колонны были сплошь из красного дерева, а стены обтянуты золотым шелком с рисунками гор, цветущей вишни и спокойных рек.       Хриплым, сорванным голосом Беренгар отдавал приказы.       Его люди, те крупицы, что остались от огромной армии, рвались вперёд, убивая всех, кого могли встретить на пути.       До правителя Замарада Беренгар смог добраться лишь ближе к концу побоища.       Тот находился в огромном зале в зелено-голубых тонах, чьи стены, пол и потолок полностью были покрыты жадеитом, бирюзой и нефритом. Царь Веймин династии Лей, мужчина совсем немногим за сорок, имевший длинную черную бороду, облаченный в многослойные парчовые одеяния с вышивкой в виде молний и цветков лотоса, с неохотой поднялся с трона, держа в руках меч дзянь.       Беренгар уже не помнил, что тогда сказал замарадский правитель. Что-то о чести, подлости и шакалах. Смутно помнилась и сама битва с Веймином. Всё было словно в тумане, а звуки доносились словно через вату. Уставший, раненый сариисинский царь больше отражал атаки противника, чем пытался нанести ему ответный удар.       А Веймин двигался быстро и ловко, как и его воины в синих ламеллярных доспехах. Для царя из династии Лей всё это было больше похоже на танец. Вот только его совсем не радовал противник, которого он безжалостно и с отвращением называл никчемным псом и жадной крысой.       Силы были на исходе. Дышать было тяжело от тяжести доспехов, а от большой кровопотери кружилась голова.       Клинок цзяня вспорол левую икру, заставил зарычать сквозь стиснутые зубы.       Веймин приближался. Он был уверен в своей победе. В конце концов, как он вообще может проиграть полуживому выродку, у которого уже взгляд стал угасать?       …Тело в роскошных золотых парчовых одеждах с вспоротым от паха до груди животом и выпущенными кишками, рухнуло на пол, выложенный жадеитовыми плитами. Черные раскосые глаза были широко распахнуты в изумлении.       С большим трудом Беренгар смог одолеть Веймина. Позволил ему выставить цзянь перед собой, подставляя грудь под удар. Но в последний момент, прикладывая оставшиеся силы, ушел в сторону, зажав клинок между рукой и телом. Всадил уже свой меч из эггрундской стали в пах, вырвав из груди замарадца изумлённый вздох. Резкий рывок вверх и Веймин пошатнулся.       Беренгар не стал его добивать. Со зловещим оскалом наблюдал, как тот корчится в агонии, умирая. Лишь после сариисинский царь двинулся к трону, на который тяжело упал и позволил себе отключиться.       В чувство его старательно приводил молодой лекарь Сафир Карталь. Разумеется, что с помощью сильных пощечин и вонючих мазей под носом. Его подмастерья уже успели обработать полученные царём раны, наложить швы и остановить кровь.  — Победа, Повелитель! — радостно сообщил Сафир.       Победа подразумевала под собой практически полностью разбитую дворцовую стражу, убитых супругов, наложниц и детей Веймина, а также уничтожение нескольких знатных родов, которые много веков подряд имели большое влияние на династию Лей.       Остальные же знатные люди Замарада не захотели умирать и сдались.       Домой Беренгар вернулся с грандиозной победой, огромными богатствами, которые удалось забрать из бедной казны Худу и в изобилии вытащить из дворца Замарада, а также с остатками армий всего в восемь тысяч человек.

***

      На пиру, устроенному по случаю удачного завоевания соседей и его возвращений домой Великим Визирем, Беренгар едва ли не засыпал. Он смотрел на пирующих военачальников, придворных и билге усталым взглядом.  — Ты только посмотри, как скалятся эти стервятники, — хмыкнул мужчина, по привычке обернувшись. Но тут же нахмурился и сник, не обнаружив за левым плечом Хейста.       Пришлось себя одёрнуть и вспомнить, что солсетурина он сам почти три года назад отдал Касыму. И скорее всего, мальчишка давно мёртв и теперь гниёт в подвалах поместья Нария или покоится в земле, если не в реке.       После пира, когда еще не наступила полночь, Беренгар наведался в свой гарем. Обнял Гамаля, который в свои двадцать один год еще больше расцвёл. Взял на руки и потрепал по волосам подросшего Шэхпера, который слюнявил палец и со смесью любопытства и страха смотрел на Беренгара большими сапфировыми глазами.       Достаточно полную девушку с медового цвета волосами и ласковыми бирюзовыми глазами, которую звали Адженой, лишь удостоил сдержанной улыбкой и кивком головы. На их сына, маленького альфу Сафака, у которого были каштановые волосы и аквамариновые глаза, Беренгар посмотрел с интересом. Тоже взял на руки и поцеловал, ощущая приятный дубовый аромат.       Забавно, ведь от Шэхпера пахло скошенной травой.  — Мы рады, что вы вернулись к нам живым, Повелитель, — вновь пропела улыбающаяся Аджена, пытаясь обратить на себя внимание царя.       Но Беренгар лишь кивнул, поставив младшего сына на пол.  — Уже поздно, — сказал он, покидая гарем, оставляя супруга и фаворитку в растерянности. — Пора укладывать детей спать.       Самому же Беренгару той ночью не спалось. До самого утра он проворочался на тахте, думая обо всём произошедшем. Вставал с постели лишь для того, чтобы влить в себя очередную порцию рисового вина, привезённого из Замарада и справить малую нужду.       Гагатовое кольцо на тонкой цепочке обжигало грудь, заставляло вспоминать того, кого отчаянно хотелось похоронить в своей памяти.       А ведь не предай Хейст его тогда, не вступи в связь с Нарием, они бы сейчас вдвоём сидели здесь и праздновали победу. Но… уже ничего не воротишь, ничего не исправишь. Ничего.       Едва за окном забрезжил рассвет и Беренгар уже собирался смежить отяжелевшие веки, как в двойные двери спальни осторожно поскреблись.  — Входи, — устало вздохнул мужчина, сев. Голова была тяжелой и гудела, заставляя морщиться.  — Повелитель, доброе утро, — тихо проговорил Ормарр, входя в спальню. Затворил за собой двери. — Я принёс рапорт о том, что творилось во дворце и в столице за время вашего отсутствия.  — Хорошо, положи на стол в зале, — поморщившись, Беренгар помассировал ноющие виски.  — Есть кое-что, что вам нужно знать. В последние полтора года один человек, Аким Нефес на площади Меркези настраивает народ против вас. Твердит, что трон достался тирану и деспоту, который не думает о народе, и который приведёт Сариисин к падению. Мы уже четырежды подавляли восстание. В основном бунтуют крестьяне и нищие, которым всего всегда мало.  — Аким Нефес, говоришь? — хмыкнул царь, вновь влив в себя рисового вина. — Кто такой?  — Хозяин одного питейного заведения, где наравне с кофе подают выпивку. В прошлом был торговцем шкур, привозимых из Солсетура. Сам он смесок. Его отец-альфа был солсетурином, а отец-омега — тунгцем. Последний сбежал, перебрался в Сариисин, будучи беременным угодил к какому-то торговцу тканями, и жил, прикидываясь девушкой, в браке с этим человеком. Сам Аким — бета. Восемнадцать лет назад женился на местной разносчице из какого-то захудалого кабака, и у них родилось трое детей. Двое умерли еще в младенчестве. Жена Акима скончалась шесть лет назад. По слухам у Акима остался только сын, бета семнадцати лет.  — Найди их обоих и приведи ко мне, — выслушав, приказал Беренгар. Ему было даже интересно взглянуть на того бессмертного, который посмел подстрекать народ против своего правителя. «Проклятая солсетурская кровь! У них это в природе что ли плести интриги против меня?»       Сделав Ормарру жест удалиться, царь дождался, пока в спальню проник Вернер в сопровождении нескольких слуг.  — Пурпурное, — только и сказал царь, когда главный слуга полез в платяной шкаф за одеждой.       Шелковые рубаха со стоячим воротником, расшитым аметистами, и чуть свободные штаны были благородного сиреневого цвета. Но главную роль играл пурпурный тяжелый кафтан из парчи с черными бархатными вставками по бокам, которые визуально делали талию его носителя еще более подтянутой и стройной. Черный крупный орнамент украшал рукава, ворот и подол. Талию опоясывал широкий кушак из черного шелка с пурпурной бахромой, к которому сбоку крепилась массивная, скрепляющая ткань золотая брошь с солнцем, инкрустированным желтыми топазами и и полумесяцем, инкрустированным бледными аметистами. Завершали образ сапоги из черной кожи, распущенные по плечам расчесанные каштановые волосы, высокая корона-тиара с хищно поблескивающими александритами и изумрудами, добротный плащ подбитый соболиным мехом и одноручный меч из эггрундской стали.  — Осмелюсь заметить, что даже в день своей коронации, Повелитель, вы не выглядели столь великолепно, — поклонился Вернер, выражая почтение своему господину. На это Беренгар лишь хмыкнул.       Дюжина хаков сопровождала его, пока он направлялся во внутренний двор, где по его приказу собралось больше сотни военачальников, добрые три тысячи стражников, билге и некоторые члены древних и могущественных знатных родов.       По этому случаю вынесли наружу даже трон, который обычно стоял в тронном зале.       Великий Визирь, разодетый в тёмно-синие парчово-шелковые одеяния, с кислым лицом стоял по правую руку. Единственный из членов Великого Совета, кого поставили на это место. В основном справа от трона стояли военачальники, включая и Атмаджу-агасы, который в битве при Замараде лишился правого глаза. Слева же стояли недовольные билге, теснясь друг к другу.       Не обратив внимания на Озджана и советников, Беренгар прошел к трону. Но не спешил на него сесть.  — Эти победы обошлись нам очень дорого, — начал он, окинув суровым взглядом собравшихся. — Мы понесли огромные потери. Множество воинов ушло в объятия богов. Но их жертвы не напрасны. Они стоили того, чтобы Сариисин вновь обрёл могущество, коего был лишен.       Воины, агасы и стражники одобрительно зашумели, вскинув над головой обнаженные мечи. На их лицах читались гордость, радость и восхищение. А в глазах всё еще отражался негосимый огонь сражений и жажды крови.  — Масмави, Худу и Замарад теперь принадлежат нам со всеми их богатствами! — продолжал Беренгар. Его голос был твёрдым, но пальцы мелко подрагивали от волнения. Гордость и радость переполняли его, заставляли аквамариновые очи ярко гореть. — Но это только начало! Впереди нас ждут новые земли, новые завоевания. А уж победы или поражения — это решит численность нашей армии и остриё мечей.       Озджан неодобрительно сощурил глаза. Едва заметно покачал головой.  — Этот день станет священным для нашего царства… Нет! Для Сариисинской Империи, которую мы создали огнём и мечом! Империи, которой не будет равных во всём мире! Кто со мной?  — Мы! — сделал шаг вперёд Атмаджа, ударив кулаком себя в грудь. — Мы с тобой, Повелитель. Наш меч — твой меч!  — Наш меч — твой меч! — громко и четко повторили воины и стражники. — Слава императору Беренгару!       «Император Беренгар, — про себя повторил мужчина, пробуя новый титул на вкус. Самодовольно ухмыльнулся, он вновь бросил взгляд через левое плечо. Уголки губ опустились вниз. — А ведь мы могли бы вместе построить Империю, которую бы увековечили в веках. Дурак!»