Равные Солнцу

Тархиб — «Желанный», фаворит, аналогичен женскому Метреси. Кефалет — жена или младший муж правителя, взятые в брак в качестве залога мира и гаранта безопасности. Дословно означает «Залог». Бекчи — должность Хранителя покоев при правителе. Анне — мать, титул хозяйки гарема, матери правителя. Кёле — рабыня, так и не попавшая на ложе господина, но перешедшая в услужение в качестве служанки к фаворитке или царице. Агасы — военачальник, генерал. Билге — должность советника при царе Сариисина, часто используется для общего обозначения сановников. Метреси — госпожа, титул фаворитки в гареме, даруется господином во время беременности или после рождения наследников. Рахип — жрец. Орталама — обращение к евнухам. Уста — «господин», вежливая форма обращения к знакомым и незнакомым мужчинам в Сариисине. Хак, хаки — воин, воины, стражи. Кафа — капитан стражи (городской, дворцовой). Бакир — медная монета в Сариисине Фида — серебряная монета в Сариисине Хазине — золотая монета в Сариисине ____________________________________________________________________________

Где холод мертвый душит крик, Где сердце вздрогнет лишь на миг, Там в клетке птицей бьется чья-то жизнь. Ночной, безмолвный горизонт Разбил надежды сладких снов, О стену льда сломались все мечты. Молча, в пустоте, ты вспоминаешь дни. Дни, когда сожглись мосты. Вырвать с кровью боль, обман, чужую ложь… Дней этих не вернешь. И холод льда как приговор. Дверь на замок, и словно вор, Ты ищешь в чужой жизни Счастья для себя. Андем — Серебряные зимние слёзы

 — Мой отец ни в чем не виноват! — крикнул юноша, дёрнувшись в руках стражников-альф. — Вы не имеете права обвинять его без доказательств!       На коленях перед троном стоял сжавшийся бета под сорок. Достаточно тучный, в дорогом шелковом одеянии цвета молодой зелени. У него были короткие коралловые волосы и бегающие, полные страха синие глаза.       Однако Аким Нефес сейчас меньше всего волновал самопровозглашенного императора. Взгляд альфы был устремлён на юношу. Алые прямые волосы были схвачены в высокий хвост на затылке, а несколько выбившихся прядей обрамляли узкое лицо с тонкими чертами. Выразительные миндалевидные глаза цвета спелой голубики полны тревоги. Стройное жилистое тело с узкой талией и такими же бёдрами было облачено в коричневые штаны с начесом, бирюзовую, чуть свободную рубаху, подбитую кроличьим мехом распахнутую куртку и высокие сапоги, явно по последней северной моде.  — Твой отец, глупый ты мальчишка, обвиняется в тяжком преступлении, — холодным, пугающим тоном начал Беренгар. Во дворце было холодно. Каменные стены тронного зала, заткнутые гобеленами, совсем не способствовали проявлению тепла. — Он обвиняется в подстрекательстве народа к мятежу! Думаешь, что этого недостаточно, чтобы его казнить?  — У вас совсем нет сердца, — зло прошипел юнец.  — А у тебя — мозгов, — хмыкнул ему в тон альфа. Перевёл взгляд на старшего бету. — А ты что скажешь, Аким? Множество свидетелей указывают на тебя. Или скажешь, что они врут.  — Повелитель… я могу объяснить, — промямлил Аким, вжав голову в плечи.  — Правда? — опасно сощурил глаза Беренгар. — Ну попытайся.       Стоящий всё это время за левым плечом императора, Ормарр лишь прыснул.  — Понимаете, эти военные походы и все эти перемены… — начал старший бета, — они пугают. Простой народ привык к стабильности…  — Отец, ты не должен оправдываться! — вмешался юноша. Вперился в императора испепеляющим взглядом, стал цедить сквозь стиснутые зубы. — Народ не обязан терпеть ту тиранию, что вы установили со своим приходом к власти. Ради своих амбиций и призрачной мечты вы отняли у матерей и отцов их сыновей, обязав их идти на верную погибель в кровавой мясорубке войн! Вы лишили народ права выбора и свободы. Вы пошли на поводу у своих гнусных желаний, когда решили разделить мужчин на альф, бет и омег. Скольких порядочных людей, заслуживших свои места и должности непомерными усилиями, вы лишили всего? А тех, кто посмел вам сопротивляться — казнили!  — Дёгунин, замолчи, — зашипел на сына Аким. С тревогой взглянул на склонившего голову на бок Гара. — Повелитель, не слушайте мальчишку. Молод и глуп еще…  — А ты, юнец, не боишься, что за такие слова я прикажу вырвать тебе язык, выбить зубы, лишить рук и сослать на каменоломни в Сахил? — поднявшись с трона, мягким крадущимся шагом хищника, альфа подошел к храбрящемуся юному бете. Мужчина возвышался над ним на добрых полторы головы. — Но для начала я заставлю тебя смотреть, как Сыны Смерти будут медленно и со вкусом снимать с твоего отца кожу. Лоскут за лоскутом. Может я сжалюсь, и даже позволю тебе оставить один из них на память.       Юноша побледнел, сглотнул подступивший к горлу ком. Смиренно опустил голову, уже тише заговорил:  — Если вам так нужно кого-то казнить, то накажите меня, но отца не троньте. У него и так слабое здоровье.       Аким переводил тревожный взгляд с сына на императора и наоборот. От напряжения он даже взмок, и капельки пота теперь медленно стекали по вискам.  — Ты действительно дурак, раз хочешь принести себя в жертву ради этого трусливого подстрекателя, — хмыкнув, Беренгар задумчиво цокнул языком. — Но я сегодня в добром расположении духа. Я предлагаю тебе одну игру. У меня в как раз завалялись двое преступников осуждённых на смертную казнь. Они убили своего господина. Сразись с ними. Если победишь и останешься в живых, то я не стану убивать твоего отца, а лишь отправлю его в темницу.  — Я… — замялся юноша, поджал губы. Взглянул на отца. На лице Акима читалась мольба. Вздохнув, юный бета кивнул. — Я принимаю ваши условия, Повелитель.       Император лишь осклабился.

***

      В охотничий домик они приехали несколько часов спустя по полудню. Под командованием Вернера и Ормарра слуги и стражники смогли прибить к вбитым в землю высоким столбам, которые были высотою в два с лишним метра, деревянные доски с торчащими во все стороны острыми гвоздями. Вокруг импровизированной арены разложили капканы на случай, если бойцы надумают сбежать, припорошив их снегом.       С балкона с низкими перилами, расположенного на втором этаже, открывался отличный вид, так что устроившись в просторном мягком кресле, Беренгар с кровожадной усмешкой наблюдал, как за колючее ограждение заводят двоих рабов и сына Акима Нефеса. Сам же старший бета, подстрекавший народ к восстанию, мялся в стороне под стражей, дрожа не то от холода, не то от страха и тревоги. Но явно не за сына, которого могут сейчас убить, а за себя.  — Видно, вы до конца не утолили свою жажду крови в войнах, Повелитель, — смело заметил Ормарр. Стряхнул с головы опавшие с неба снежинки, взъерошив светлые волосы.  — Мне просто интересно на что способен этот мальчишка кроме как храбриться и пытаться показывать клыки, которых нет, — склонив голову на бок, император подпёр щеку кулаком.  — Солсетурин… Пусть и не чистокровный, но всё же, — продолжал кафа дворцовой стражи, заранее хмурясь. Дурное предчувствие заставило его сжать рукоять меча.       Троим бойцам выдали по мечу с коротким клинком.       Не дожидаясь, пока дадут сигнал к началу боя, один из смертников резко пошел вперёд, набросившись на своего приятеля, с которым они вместе убили своего хозяина. Второй даже не успел замахнуться для ответного удара, когда клинок вгрызся ему в основание шеи.       Рывок вверх, рассечены трахея и гортань, из которых брызнула тёмная кровь. Несчастный забулькал, упал на колени, выронив оружие. Руками ухватился за горло в тщетной попытке остановить кровь, но в итоге завалился на бок, с несколько минут продолжая дёргаться в агонии.       Дёгунин с обескровленным лицом наблюдал за смертью несчастного. Страх заставлял мелко подрагивать, с опаской коситься на довольно ухмыляющегося противника, который повернулся к нему лицом и демонстративно слизал с руки тёплую кровь.       Совсем юнец, чуть младше самого Дёгунина. И судя по черным волосам, смуглой коже и тёмным глазам — практически чистокровный сариисинец, пусть и бесправный раб. Тоже бета, только не боящийся идти в атаку первым.       Дёгунин вздрогнул, чисто инстинктивно ушел в сторону, когда окровавленный клинок брюнета едва не вгрызся сверху в левое плечо. Первое время Нефес-младший пытался просто уклоняться и уходить от яростных атак. И тогда брюнет отбросил его пинком на ограду.       Острые гвозди впились в спину и поясницу, сорвав с губ Дёгунина болезненный вскрик. Перед началом боя с него сняли куртку, позволив остаться в одних штанах, рубашке и сапогах. Ничто не должно стеснять движения и помешать императору лицезреть бурые пятна, проступающие на одежде от полученных ран.  — Чего ты всё бегаешь, трусливая сука? — сплюнул брюнет, выставив перед собой меч, наведя его на смеска. — Или что, не умеешь обращаться с оружием, омежка?       Сердце Дёгунина пропустило удар.  — Ты ошибаешься в своих предположениях, — посиневшими от холода губами промолвил он.  — Неужели? — не переставал насмехаться раб. Оскалил ряд неровных желтоватых зубов.       При других обстоятельствах Дёгунин бы начал задаваться вопросом: «как тот догадался?», но сейчас все его мысли были лишь о том, что надо выжить. Выжить любой ценой. Он не сможет убегать вечно, и либо его прикончит противник, либо императору надоест весь этот фарс и он придумает чего похуже.  — Тоска, — скривился Беренгар, поднявшись со своего места. Громким и твёрдым голосом, перекрывающим свист морозного ветра, заговорил, обращаясь к сыну Акима. — Мальчишка, не испытывай моё терпение! Если и дальше продолжишь трусливо бегать, я велю спустить псов на твоего папашу.       Аким испуганно икнул. Достаточно громко, чтобы это услышали все.       Дёгунину ничего не оставалось, кроме как взять себя в руки и, невзирая на страх, скрестить мечи с противником.  — А вы знаете на что давить, Повелитель, — усмехнулся Вернер, предложив чашу ароматного подогретого глинтвейна с пряностями.  — Управлять скотом можно лишь давя на его слабости, — фыркнул Беренгар. Вернулся обратно в кресло. Сделал глоток пряного вина, ощущая, как приятное тепло разливается по почти пустому желудку. — Хорошо, что я лишен подобных слабостей. В мире нет человека, который бы заставил меня рискнуть жизнью ради него.       «…потому что он давно уже мёртв», — уже про себя добавил альфа, наблюдая за уже более оживлённым сражением и невольно сравнивая его с тем, которое видел пять лет назад.       Юный солсетурин против двух волкодавов. Жажда крови у псов, и отчаянное желание выжить любой ценой у юноши. Тогда Беренгара заинтересовал мальчишка, пахнущий осенью, который бесстрашно оборонялся тупым почти ржавым кинжалом в руках.       Сейчас же на этом самом месте был смесок против чистокровного сариисинца-раба. Желание убить и выжить у последнего, и страх у первого.       Впрочем, не всем же быть воинами, как завещал кровожадный бог Дирид.  — Против кого-то из моих ребят мальчишка бы в первые минуты уже был мёртв, — хмыкнул Ормарр. Заметил сосредоточенный взгляд императора и скрипнул зубами.       Не хватало еще, чтобы Беренгар заинтересовался Дёгунином и при дворе появился еще один солсетурин, пусть и смесок.       Получив ранение в руку, чуть выше локтя, Дёгунин вскрикнул. С трудом увернулся от клинка, просвистевшего всего в паре сантиметров от его горла. От страха и адреналина внутренности завязались в тугой узел.       Поскользнувшись на снегу, больно отбив зад при падении, Дёгунин ошалелыми глазами наблюдал, как брюнет приближается. Тот ухмылялся, замахнувшись для финального удара.       Отползя в сторону, позорно вскрикнул. Быстро помолившись Алкхалиду о спасении бессмертной души, если ему всё же суждено умереть, зажмурившись, смесок резко выкинул руку с мечом вперёд и дёрнул в сторону.       Брюнет вскрикнул, упав на колени. Посмотрел вниз, после чего истошно завопил.       Только тогда Дёгунин открыл глаза и смертельно побледнел, насколько это еще было возможно, с ужасом созерцая труды своих рук.       Меч угодил в бок брюнета, и разрезав мягкие ткани, лезвием вспорол правую часть живота, из которой вывалились поддетые клинком разрезанные кишки.       Раб упал, руками прикрывая рану, забился в агонии, продолжая вопить и чуть ли не рыдать.       Дёгунин же выронил из рук меч, отполз в сторону, где его начало рвать съеденным накануне ужином. Долго и мучительно его выворачивало на изнанку, из глаз текли крупные слёзы, а во рту ощущалась горечь желчи.  — Добей его, — холодный приказ заставил юношу вздрогнуть, отпрянуть назад, вновь упасть на пятую точку.       Огромными от ужаса и шока глазами он смотрел на императора перед собой, стоящего по ту сторону ограждения. И когда только успел подойти?  — Перестань размазывать сопли и доведи дело до конца, — чуть щурясь, Беренгар пристально смотрел на мальчишку. Встретился с ним взглядом.  — Нет… — сиплым голосом отозвался Дёгунин, встав на колени, устроив зад на пятках и позволив рукам безвольно повиснуть вдоль тела. Склонил голову, стараясь смотреть куда угодно, только не в пугающие глаза альфы. — Я не убийца.  — Не убийца, зато дурак, — фыркнул мужчина. Рявкнул, обращаясь к воинам. — Отдайте это убожество псам. То трусливое трепло — в темницу, а мальчишку — во дворец. Мы уходим.

***

      «И что на меня только нашло? — недоумевал Гар, с расстояния наблюдая за тем, как раздраженный Ормарр пытается научить «бестолкового» мальчишку стрелять из лука. — Нужно было тоже скормить его псам, чтобы больше не выпендривался. Но нет же, надо было притащить этого выскочку во дворец! Дурак!»       Холодный ветер развевал полы тёплого плаща, подбитого серым кроличьим мехом, чей ворот был отделан чернобуркой. Выбившиеся из низкого хвоста каштановые волосы развевались в такт плащу.  — Еще один солсетурин, — хмыкнул Гамаль, идя с мужем под руку. Рукой в бархатной нежно-голубой перчатке на меху, он придерживал под подбородком края песцового воротника плаща, словно бы с этим плохо справлялась платиновая фибула в форме ласточки. Ёжась от холода, омега вжимал голову в плечи, щеками ощущая мягкость белоснежного меха. — Мне начинает казаться, муж мой, что у вас есть некая страсть к представителям кровожадного племени.  — Этот мальчишка смесок, — поморщился Беренгар, продолжая наблюдать за тщетными попытками смуглокожего аловолосого беты научиться стрелять из лука. — И не говори глупостей, Гамаль. Нет у меня никакой страсти.       Масмавиец несколько минут понаблюдал за тем, как смесок либо ронял стрелы, либо ронял лук из рук, пока Ормарр его крыл последними браными словами, а потом рассмеялся, когда неумеха тетивой чуть не содрал себе ноготь, из-за чего громко вскрикнул.  — Пожалуй, в этом случае ты прав, — промурлыкал Гамаль, прижавшись к руке Гара, стараясь увести его подальше в глубь заснеженного белоснежного сада. — Не воин. Не тот, кого можно называть мечом.       Альфа бросил на супруга испепеляющий взгляд.  — Я надеюсь, что ты не станешь делать этого неумеху своим Хранителем покоев? — словно бы не замечая этого, продолжал омега.  — Скорее отправлю его под крыло Вернера, сделав своим слугой, чем что-то еще. Или думаешь, что все, в ком есть хоть немного солсетурской крови, способны занимать высокие должности возле меня?  — Сейчас я думаю лишь о том, что было бы неплохо, чтобы у нашего Шэхпера появился единокровный брат. Остальное меня куда меньше волнует.

***

      Ад…       Наверное, именно так стоит называть его жизнь.       «Выжить. Попытаться выжить», — словно заклинание вновь и вновь про себя повторял Хейст, уже не способный сопротивляться.       Он лежал на полу, тяжело дыша. Обнаженное тело, избитое, изувеченное, сплошь покрытое шрамами, синяками и кровоподтёками, казалось тяжелым и неподъёмным.  — Бесполезный выродок, — с отвращением процедил Касым, пнув супруга в живот. — Даже не можешь выполнить своих обязанностей, как омега. Ничтожество.       Из груди Хейста вырвался каркающий смех, который оборвался спустя несколько секунд, сменившись кровавым кашлем.  — Что тебя… не устраивает, дорогой? — говорить было тяжело из-за удара в шею. Даже просто сглатывать скапливающуюся кровавую слюну было больно. — Ублюдков у тебя… вдоволь…  — У тебя еще хватает наглости что-то тявкать, паскуда? — альфа только еще больше злился. Схватив Хейста за волосы, рывком заставил встать на колени. Отвесил звонкую оплеуху, схватил за лицо, больно впившись пальцами в подбородок. — Разве тебя не учили тому, что порядочный омега должен молчать, пока говорит альфа? Тупая сука!       Учили. Еще как учили. После скромной свадьбы уже через пару дней к Хейсту приставили учителей, которые должны были научить его «омежьему поведению». Омежье воспитание ничем не отличалось от женского, так что из мальчиков способных к деторождению буквально воспитывали девушек. Их учили подчинению альфам и бетам, шитью, вышиванию, манерам, танцам, пению и даже тому, как следует правильно ходить.       Хейст был плохим учеником. Нет, шить он умел, потому что этой мелочи даже воинов обучают. В армии никто не будет за тебя штопать одежду, если только ты не дослужился до какого-нибудь мало-мальского звания и не заимел оруженосца. Но всё остальное…       Хейст скрипел зубами, когда его пытались научить петь, двигаться в плавном танце, вышивать и едва ли не боготворить альфу, своего мужа. Попытки протестовать и выказывать характер заканчивались ударами палок от учителей, а потом избиением от Касыма.       И чтобы не ходить постоянно избитым, харкающим кровью и голодным, а также помещенным в пыточную, где его на несколько часов приковывали к креслу и оставляли под ведром воды, с которого прямо на макушку с интервалом капали крупные холодные капли, Хейст был вынужден смириться и начать слушаться.       За свои небольшие успехи и старания он получал награду. Касым становился необычайно ласковым, заботливым и внимательным. Брал его с собой на осмотр владений, пусть и полностью завёрнутого в закрытые мешковатые одежды, так что окружающим были видны лишь глаза.       Уставшие, ожесточившиеся, приобретшие еще более кровавый оттенок глаза, в которых плескались безумие, отчаяние и ненависть.       Подарки в виде золотых и серебряных украшений, отрезов тканей и редких новостей из-за пределов поместья.       Всё чаще Хейст ловил себя на мысли, что Касым нашел идеальный способ, как свести его с ума, сломать.       Забота и тёплое, практически любовное отношение, внезапно сменялись вспышками злобы, агрессии и жестокости. Они могли просто лежать в постели, отдыхая после бурного секса, а потом Касым спустя минуту мог наброситься на супруга с кулаками.       Это стало обыденностью.       Спустя же год брачной жизни у Нария появился новый повод, чтобы снова впасть в ярость и вернуться к прежнему обращению с Хейстом.       Омега никак не мог понести от него. После рождения Сьерстакта у солсетурина не было течки, хотя осматривавший Хейста лекарь и уверял, что бесплодие исключено.       Именно невозможность Хейстом заиметь еще одного ублюдка и заставляла Касыма бесноваться и доходить до крайностей.       Если бы только Нарий знал, что не один солсетурин повинен в «бездетности»…       Беременная наложница Касыма нагло явилась в покои к Хейсту спустя пару дней после свадьбы, когда альфа уехал по делам. Светловолосая девица с глазами цвета молодой зелени с большим животом наперевес, которую звали Лале, «Тюльпан», едва ли не с кулаками набросилась на «гнусного разлучника» и «мерзавца, лишившего её женского счастья».       Однако, что могла сделать слабая беременная девушка против воина, пусть и бывшего? Ничего, так что она даже толком отвесить пощечину не смогла, когда Хейст заломил ей руки за спиной и предложил успокоиться… … — Угомонись! — рявкнул омега, как следует встряхнув девушку.       Он видел, с каким ужасом, отвращением и недоумением смотрела на него Лале. И ухмыльнулся. В своих покоях он не прятал лицо под никабом и не покрывал голову накидками или капюшонами, так что перед наложницей предстал во всей своей «красе».  — Ты… ты отнял у меня моего господина… — едва ли не плачущим голосом пролепетала Лале.  — И даром этот выродок мне не сдался, — фыркнул Хейст, отпустив ей руки лишь после того, как та более-менее угомонилась. — Можешь забирать, если хочешь.  — Не нужен? — не понимала она, часто моргая. — Тогда почему…?  — Его извращенная прихоть. Хочешь высказать кому-то свои претензии, тогда иди к нему. Или боишься?  — Я… не понимаю, — окончательно растерялась Лале. Она ожидала, что супруг господина начнёт насмехаться, заявлять о своём превосходстве и смотреть свысока, но явно не этого. Хотя, свысока этот уродливый омега, — омега же? — который был больше похож на альфу, всё же смотрел.       Пока наложница что-то бормотала себе под нос, Хейст серьёзно задумался. Криво усмехнулся поняв, что может использовать эту девушку себе во благо.  — Как я понимаю, мы с тобой оба недовольны всем этим. Не хочешь ли заключить маленькую сделку? Помочь друг другу, так сказать? Лале с подозрением и недоверием покосилась на юношу, который ощерился в пугающей ухмылке. Но всё же кивнула.       Было рискованно, да и она могла предать, но выбора у Хейста особо не было…       …Они заключили сделку. Хейст не хотел более познавать радостей «материнства», а Лале отчаянно хотела привлечь внимание Касыма. Вот и договорились о том, что девушка тайно будет добывать для омеги пустовик. Наложнице ничего не стоило подкупить пару слуг, которые свободно выходили за пределы поместья, приобретали у деревенских знахарок кысыж и несли своей госпоже.       В итоге Хейст не мучился от течки и не мог забеременеть, чем сильно злил мужа, а Лале теперь гордо щеголяла с округлым животом, вынашивая третьего ребёнка. Она уже успела родить мальчика-альфу и девочку. И надеялась, что если родит еще одного альфу, то господин осознает свою ошибку и сделает её своей женой.       Но об этом сговоре Касыму лучше не знать.       Умирать Хейсту категорически не хотелось, хоть шансы на выживания стремительно таяли.  — Шевелись, паскуда! — рявкнул альфа, за волосы протащив супруга до двери. — Такие пустышки как ты годны лишь для одного.       Сопротивляться не было сил. Лишь хотелось, чтобы всё это поскорее закончилось. Хейст только и мог, что вцепиться в руку Касыма, лишь бы не так больно тянули за волосы, которые успели отрасти до поясницы.       Альфа выволок его в коридор. В подвале, где находилась пыточная и еще несколько помещений, было по обыкновению мрачно и холодно. Чадили четыре факела, которые скудно освещали путь.  — Убьёшь? — этот вопрос, ставший привычным, сам собой сорвался с разбитых губ Хейста.  — Слишком много чести, — скривился мужчина. Они остановились у двери, из-за которой доносился резкий и сильный мускусный запах, от которого щекотало в носу. — Я же сказал, что пустышки вроде тебя пригодны лишь для одного.       По спине пробежал холодок, когда дверь отворилась.       Эта комната была самой большой из тех, что Хейст уже успел повидать в подвале.       Но по-настоящему страшно стало, когда взгляд омеги вперился в десяток или более альф. Альф с гоном, которые как один уставились на вошедших.       Гон… практически изжитое явление, которое когда-то случалось с альфами раз в месяц или пару раз в год, в зависимости от силы семени. Чем сильнее семя, тем чаще гон. Так было более трёх веков назад. После, если находили альфу с гоном, то скорее всего это было следствием частого употребления наркотика для более длительного полового акта, в состав которого входит так называемая дурман-трава, или гон-трава. На Севере она носит название Датура, а на Востоке и Юге — Татула.       Горящие, подёрнутые пугающей поволокой глаза остановились на Хейсте. Мужчины заурчали, жадно вдыхая аромат грейпфрута и абрикоса, ароматного масла, которым солсетурин по прихоти мужа перекрывал свой природный аромат.  — Это твоё наказание, Нар, — холодно проговорил Касым, швырнув юношу вперёд, прямо под ноги альфам. — Увидимся через шесть дней. Если выживешь.  — Касым? Но… — голос предательски задрожал. Хейст попытался встать с пола, развернувшись к мужу. Но его тут же повалили на холодный каменный пол, заломили руки за спину. Кто-то стал нагло ощупывать его тело, зад. — Ты не можешь так со мной… Я же твой супруг! Касым!  — Поздно же ты вспомнил, что ты мой супруг, Нар, — лишь фыркнул Нарий, уходя. Дверь заперли на замок снаружи.       Липкий страх облепил Хейста своими скользкими щупальцами, сдавил горло. Паника заставила забиться изо всех сил, попытаться вырваться, когда его обступили голодные альфы.       Что-то подсказывало солсетурину, что он просто не переживёт этого. Опасался, что альфы с гоном его затрахают до смерти, в порыве животной страсти сломав бёдра и таз, из-за чего может открыться сильное кровотечение.       «Выжить. Постараться выжить…»

***

      Дёгунин оказался неплохим слугой.       Молчаливый, пусть и смотрящий порой исподлобья, зато расторопный и не раздражающий.       Пока что в его обязанности входило подливать вино, наводить порядок в императорских покоях вместе с остальными слугами под командованием Вернера, и работать украшением интерьера, если того требовал Беренгар.       Странно даже, но отчего-то альфе было приятно общество Дёгунина.       Такой простой мальчишка, смесок, у которого из всех целей в жизни была лишь забота об идиоте-отце. Не стремящийся к высотам, обычный, простой, который вряд ли когда-нибудь ввяжется в дворцовые интриги и станет лицемерить, подлизываться.       «Второго меча не будет», — про себя решил Беренгар, сжав гагатовое кольцо на цепочке.  — Дёгунин, — задумчиво начал альфа, глядя на смеска. — Интересное у тебя имя. Типичное солсетурское. Что оно значит?  — Рассвет, Повелитель, — ответил юноша, подняв взгляд и удивлённо посмотрев на мужчину. В этот предзакатный час в императорских покоях они были одни. В камине потрескивали дрова и приятный аромат яблоневых дров плыл по комнатам. — Отец дал мне это имя в память о своей отце-омеге, моём деде.  — А что случилось с твоим дедом?  — Он… — Дёгунин закусил нижнюю губу, ухватил поудобнее серебряный кувшин с вином. — Он попытался убежать от своего мужа с наёмником из Эггрунда. Дедушка-альфа сильно обозлился. По словам отца тот связал своего неверного супруга, накинул ему на шею верёвку, привязал второй конец к седлу и послал своего коня в галоп. Мой дедушка-омега умер, а отец, будучи ребёнком восьми лет, видел всё это.  — Глупый был омега, — поморщился Беренгар, нисколько не испытывая жалости.  — Мой дедушка не был глупым! — ощерился юноша. — Это просто вы жестоки. Ваше сердце настолько черное, что вы не способны испытывать элементарного человеческого сострадания.  — Не способен, — согласился альфа, ухмыльнувшись. Поднялся со своего места. Шагнул в сторону беты, который тут же шарахнулся прочь. — И зачем мне оно? Сострадание и жалость не вернут твоего деда, ничего не исправят. А те, кто говорит тебе что-то о подобном, то они лгут. На самом деле им глубоко плевать, но лицемерие заставляет лгать.  — Не нужно всех судить по себе, — Дёгунин смотрел на него исподлобья.       Гар схватил его за подбородок, заставил поднять голову. Наклонился к его лицу, обдав губы горячим дыханием.  — А по кому тогда надо судить, если не по себе?       Щеки смеска запылали, глаза широко раскрылись, а плечи мелко задрожали. По спине пробежал табун мурашек. Дёгунин постарался отвести взгляд, лишь бы не смотреть в прищуренные аквамариновые очи императора.  — Я… не знаю… — к горлу юноши подступил неприятный ком.  — Просто ты еще глупый мальчишка, — голос Гара упал до хриплого шепота. Ему нравилось вгонять в краску смеска, забавляло наблюдать за его реакцией. Наклонившись, высоко задрав голову Дёгунина, альфа провёл носом по его шее. И замер.       Ноздри затрепетали, улавливая слабый, но приятный земляничный аромат, который едва-едва ощущался.  — Н-не н-надо… — дрожащим голосом прошептал юноша, напрягшись. Его глаза сами собой увлажнились. Ему было страшно от этих странных игр.       Дёгунин многое слышал о Беренгаре. И как и отец, считал его не более, чем просто самодуром и тираном, не думающим ни о чем, кроме собственных удовольствий. Оттого и велись все эти войны с соседями, уносящие тысячи жизней. В своём воображении Дёгунин рисовал образ правителя весьма не в лучшем свете. Коренастого, толстого, похожего на зажравшегося енота, скалящего клыки и шипящего.       Но реальность оказалась иной.       Перед собой юноша видел хищника. Высокого, статного, подтянутого, мускулистого, которого можно было бы записать в человеческий образ страшного бога Дирида, будь Беренгар солсетурином.       И естество Дёгунина всё сжималось, дрожало и было готово подчиняться этому зверю, кровожадному хищнику, пахнущему кедром. Находиться рядом с ним было всегда напряженно. С одной стороны странная сила тянула юношу к альфе, а с другой — заставляла бояться, дрожать, вжимать голову в плечи, косясь с опаской.  — Пытаешься храбриться, а сам боишься меня, — заметил Беренгар, всё же отстранившись. Сощурил глаза, с подозрением оглядывая смеска. — Разденься.  — Что, простите? — от возмущения Дёгунин аж поперхнулся воздухом.  — Разденься. Хочу кое в чем убедиться.  — Я не стану, — юноша отступил в сторону, прижимая к себе кувшин так, словно тот мог его защитить. — Не стану! Я вам не игрушка, не вещь, которой можно вот так взять и воспользоваться!  — Любишь же ты всё усложнять, — закатил глаза Гар. Любопытство было сильнее. Он метнулся к вскрикнувшему смеску, выбив из его рук кувшин. Тот с гулким звоном упал на ковёр, расплескав красное вино.       Альфе ничего не стоило рвануть на Дёгунине шерстяную тунику тёмно-бордового цвета и такие же штаны, обнажая перепуганного юношу спереди. Бета громко ахнул, смертельно побледнел, насколько это было возможно. Дрожащими руками попытался прикрыться, но Гар перехватил его запястья.       Аквамариновые очи жадно вперились в плоский, подрагивающий от напряжения, живот. На смуглой коже не было обнаружено «омежьих линий».  — Пустите, — взмолился Дёгунин, напряженно сглотнув. Щеки и уши пылали от стыда и гнева. — Вам так нравится унижать и причинять боль?  — Я просто хочу понять, почему у беты есть запах, — спокойно пояснил Беренгар, грубо развернув его к себе спиной, и грудью опрокинув на ближайшую кушетку. Стянул штаны, бесцеремонно протолкнув палец в зад.  — Нет! Не надо! — против воли подступили злые слёзы, которые обожгли щеки смеска. — Не трогайте меня там! Не надо… прошу…       Из груди вырвался всхлип. Ему было больно, стыдно, мерзко. Тело била крупная дрожь, пока палец императора бесцеремонно ощупывал его зад изнутри.       Хмурясь, начиная сомневаться в своих догадках, Беренгар уже собирался отстраниться, когда нащупал вход в канал «омежьего лона». Проник внутрь, ощущая знакомую рельефность и влагу.  — Значит, я не ошибся, — самодовольно ухмыльнулся Гар, отпустив юношу и отстранившись. — Ты — омега.  — Это… — дрожа, сползая на пол, Дёгунин робко повернулся к нему, подняв взгляд. Мокрые глаза цвета спелой голубики блестели, казались сейчас особенно красивыми. — И что теперь? Вы отправите меня в свой гарем, ведь омеги…  — Не обязательно. Ты знал, что ты омега?  — Да, знал, — густо покраснев, всё же не выдержав его взгляда, юноша вновь опустил голову. — У меня нет «линий», запах настолько слабый, что его трудно учуять. Из-за этого меня считали бетой и растили соответствующе, хотя до вашего прихода к власти в Сариисине и не было разделения мужчин на троих…  — А как ты понял, что омега? Течка что ли началась?  — Я… у меня её не было. Нет её у меня. Я просто… как-то сам себя, а потом…  — А! Сам себя трахнул и узнал, — догадался Гар. С интересом прошелся взглядом по смеску. — Ладно, перестань лить слёзы. Приведи себя в порядок, а потом снова придёшь ко мне. Вечером, после ужина.       Дёгунин лишь громко шмыгнул носом. Прикрылся остатками одежды, насколько это было возможно, и поспешил прочь. Лицо пылало, а сердце билось в груди напуганной птицей.       Император лишь хмыкнул, решив вернуться к своим делам.       Тем вечером мальчишка так и не явился.

***

      В какой-то момент стало всё равно.       Он больше не сопротивлялся, когда его снова и снова имели в рот и зад, наполняя спермой. Горько-соленая жидкость была единственным, что попадало в пустой желудок.       Колени были безжалостно стёрты до крови.       По-началу Хейст еще пытался сопротивляться. Кому-то всё же сломал руку, выбил зубы, подбил глаз и практически откусил член самому наглому из альф. В итоге мужчины в ярости накинулись на него с кулаками. Старательно и со вкусом наносили беспорядочные удары по голове, спине и животу.       А потом его уложили на пол, развели в стороны руки и согнутые в коленях ноги, принявшись за дело. Проникновения причиняли боль, а одурманенные Датурой альфы не знали меры и жалости, безжалостно разрывая зад жертвы.       Под напором рвались края ануса. Навалившийся мужчина надавил на бёдра с такой силой, будто бы собирался их сломать.       Столпившиеся альфы нетерпеливо мялись на месте, порыкивали.       После, когда первый кончил, но не застрял с узлом, Хейста перевернули, заставили встать на четвереньки. Слабые попытки сопротивления были пресечены еще несколькими пинками. Рёбра трещали, и кажется, был слышен хруст.       А потом альфы словно с цепи сорвались. Сразу двое попытались войти в порванный зад, еще сильнее его разрывая. Кто-то схватил за ноздри и нижнюю губу, заставляя широко раскрыть рот, и тут же до самого горла проскользнул крупный член.       Хейст давился чужой спермой, скулил и выл от боли, когда его избивали. Альфы, активно насиловавшие сзади, зубами впивались в спину, плечи и шею, порой прокусывая до синяков. Даже застрявший узел не мог заставить мужчин перестать двигаться.       Хейст точно не знал, как много времени успело пройти. Нарываясь, он добивался того, что побоями его отправляли в спасительную тьму. Но тут же приводили в чувство, заставляя принять нужную позу.       Крупицы гордости и упрямства, которые позволяли держаться, не показывать своих страданий, обернулись прахом.  — Х-хватит… — тяжело дыша, ощущая во рту отвратный привкус чужого семени, омега с мольбой смотрел на закрытую дверь, ожидая, что вот-вот она откроется и Касым остановит весь этот кошмар.       Но текли минуты, а ничего не происходило.       Лишь альфы сменяли друг друга.  — Хватит… — дрогнувшим голосом прозвучала мольба.       Резкий рывок, вновь ощущение наполненности, и рваные толчки, заставляющие глухо выть от саднящей боли в разорванном заду.       Прошло достаточно времени, прежде чем Хейст окончательно перестал сопротивляться, став безвольной куклой.       Его ставили в разные позы, но самыми частыми были коленно-локтевая и на спине.       Чужие руки шарили по изувеченному телу.       Лёжа на спине, отрешенно глядя в сторону, тихо подвывая в такт грубым толчкам, Хейст пытался хоть как-то отвлечься от происходящего. Но не получалось. Его руки зафиксировали над головой, прижав к полу и наступив на них ногами, причиняя боль. И только сейчас, скользнув стекленеющим взглядом по ухмыляющимся взглядам насильников, Хейст заметил, что ни разу не слышал, как те говорят.       Альфы рычали, издавали гортанные звуки, но за всё время от них не прозвучало ни единого слова.       «Немые?» — равнодушно подумалось омеге, когда насилующий его альфа стиснул его бёдра, до боли впившись ногтями в кожу, с глухим рыком кончая.       «Выжить…» — насмешкой прозвучало голосом отца.       С отрешенным взглядом позволяя трахать себя в рот, Хейст уже не пытался сдерживать злых слёз, обильно текущих по щекам. Его тело, покрытое синяками, чужой спермой, собственной кровью, потом и грязными разводами, била мелкая дрожь.       Некоторые альфы, насытившиеся и у которых уже начал проходить гон вызванный дурман-травой, теперь лениво наблюдали за изнасилованием, устроившись в стороне.       Мужчина надавил на затылок омеги, вогнав член вместе с узлом глубоко в рот, кончая.       Сперма обильно ударила в горло, пошла носом.       Хейст дёрнулся, протестующе замычал. Где-то на краю сознания появилась паника от осознания, что он может сейчас задохнуться и умереть.       С трудом он проглотил сперму, но остатки закупорили ноздри, не позволяя нормально дышать. Узел распирал рот, по подбородку обильно стекала слюна. Зубы против воли упирались в плоть, а челюсть начала ныть.       Задыхаясь, радуясь возможности потерять сознание, Хейст прикрыл глаза.       Всё это время ему не давали спать. Стоило лишь немного отключиться, как его тут же приводили в чувство кулаками, пинками и трахом.       С трудом, но мужчина смог вытащить свой член изо рта Хейста. Отступил назад, но лишь для того, чтобы с ноги ударить по лицу, опрокинув на бок.       Следующий удар прилетел в живот.       Сдавленный вскрик. Изо рта и носа обильно полилось содержимое желудка, состоящее из спермы и желчи.       Кашляя, отплёвываясь, Хейст отодвинулся в сторону. Затравленно смотрел на приближающихся двух альф, которым явно было мало, судя по их вздыбленным членам.       Момент, когда раздался щелчок повернувшегося замка и открылась дверь, солсетурин пропустил.       Лишь вздрогнул, когда на плечо одному из надвигающихся насильников опустился топор.       Вой боли, брызги крови из перерубленной артерии.       Хейст неподвижно лежал на полу, наблюдая за тем, как в комнату врываются стражники и убивают обнаженных мужчин, рубя их на куски.       Аромат крови наполняет помещение.       Всё происходящее заставляет омегу выдавить из себя нервную усмешку.       Всего несколько минут, и становится тихо. Стражники уходят, оставив после себя с десяток трупов.       Практически не дыша, Хейст наблюдал за тем, как в помещение вошел Касым. Мужчина лишь скривился, окинув цепким взглядом трупы, и сразу же направился к супругу.  — Нар? — позвал мужчина, остановившись и присев на корточки. Склонил голову на бок, протянув руку и убрав с лица упавшую прядь слипшихся от пота и семени грязных волос. — Нар, ты живой?       Хейст смог лишь моргнуть. Сил не было даже на ответ. Хотелось спать. Хотелось умереть.  — Нар? — нахмурился Касым, прикусив нижнюю губу.

***

      На хоть какой-то результат Касым не надеялся. Думал, что по истечению шести дней увидит своего супруга всё таким же упрямым, гордым и воинственным. Но…       То, что видел он сейчас перед собой, заставляло сжимать кулаки и поджимать губы.       Мальчишка лежал на полу. Следы укусов и синяков были слишком отчетливыми, выделялись на испещренном шрамами теле, покрытом спермой, грязью и запёкшейся кровью. Багровые волосы тоже были грязными, спутанными, слипшимися.       Но внимание Касыма привлекли глаза солсетурина.       Стеклянные, полные обреченности, безысходности и… желания смерти.  — Нар? — глухо позвал мужчина, хмурясь. — Кажется, я переборщил…       Дыхание омеги было хриплым, надсадным.       Касым напрягся, когда из глаз супруга потекли слёзы.       «Сломал! — минутным ликованием взорвался мозг. — Я сделал это! Я смог! Я его…»       Но тут же пришло странное чувство разочарования и грусти.  — Я сломал тебя, Нар, — тихо проговорил альфа, коснувшись щеки юноши и стерев слезинку большим пальцем.  — Рад? — с трудом выдохнул омега, ногтями впившись в каменный пол под собой.  — Вроде того, — неопределённо повёл плечами Касым. Прислушался к собственным ощущениям, не понимая, почему не испытывает того удовольствия от созерцания сломленного юноши, которое так сильно предвкушал.       «Он это заслужил! — убеждал себя альфа. — Я сделал всё правильно. Я отомстил за тебя, Хазар, так почему же мне от этого не легче? Или я…»       Мужчина выпрямился, не переставая смотреть на супруга горящими глазами.       «…должен…»       Рука скользнула за спину, достала притороченный за кушаком кинжал с изогнутым лезвием.       «…убить его?»       Губы омеги лишь скривились. Он даже не вздрогнул, когда Касым перевернул его на спину и навис сверху, замахнувшись. Острое лезвие опасно сверкнуло, стремительно опускаясь вниз, целясь в горло солсетурина…

***

      Зима наконец-то подошла к своему завершению.       Погрязнув в государственных делах, Беренгар просто не оставлял себе времени на нормальный отдых. Он лично выезжал на места сборов, где агасы организовали площадку для набора в армию новобранцев. Набирали уже абы кого. Вчерашних карманников, мелких воришек, беспризорников, неумелых и глупых крестьян.       Всё ради того, чтобы пополнить численность воинов в армии.       Теперь же по новому указу императора Беренгара воспитанники сиротских приютов и дети из очень нищих семей, состоящих на попечении у государства, обязаны были стать воинами. Такова была их плата за кров над головой и пищу.       Гамаль, как супруг императора, занимающийся благотворительностью, лично посещал бесплатные столовые, ночлежки и приюты, чтобы под его зорким оком сопровождающие его люди записывали в ряды будущих воинов всех страждущих бесплатной еды и крова.       Возможно, что в былые времена до встречи с Беренгаром, Гамаль и начал бы соловьём петь о том, что нельзя людей использовать, как пушечное мясо. Что правитель должен быть милосерден и не требовать от своих подданных ничего взамен за свою щедрость. Но то были бы рассуждения неразумного юнца, мягкосердечного романтика. Нынешний же Гамаль прекрасно понимал, что армия — это сила любой страны. Без воинов государство обречено на поражение, как это было с Масмави.       Но вот без чего бы Сариисинская Империя смогла бы обойтись, так без ничтожного смеска, который теперь постоянно ошивался рядом с Беренгаром.       В гареме, да и во всём дворце, уже начали шептаться, что смуглокожий бета с алыми волосами и глазами спелой голубики является заменой куда-то отосланного прочь Царёва Змея, и не ровен тот час, когда именно ему достанется гагатовое кольцо и должность Хранителя покоев.       Но Гамалю хотелось верить, что подобного не случиться. Если откровенно, то подобного не хотелось никому.       Успокаивало масмавийца лишь то, что Дёгунин совершенно бесполезен как воин, да и как соперник тоже так себе. Да, пытается что-то возражать, но стоит указать на его место, задавить своим авторитетом, статусом и высоким происхождением, как этот выскочка тут же затыкался, вжимал голову в плечи и уходил прочь.       Смесок не нравился Гамалю.       Как бы Цветок Масмави не плевался с Хейста в своё время, но омега признавал, что солсетурин заслуженно занимает своё место при дворе, а этот… Дёгунин лишь прихоть, желание, которое пройдёт, как только император заполучит его в свою постель.       По крайней мере, Гамалю хотелось в это верить.

***

 — Повелитель, осмелюсь сообщить, что народ несколько недоволен вашей новой политикой, — кашлянул Озджан, раздраженно передёрнув плечами. — Им не нравится, что вы их принуждаете к вступлению в армию.  — За всё нужно платить, Озджан, — холодно ответил Беренгар, стоя к Маарифу спиной и глядя в распахнутое окно, выходящее на восток. — Раз эти бездельники не хотят работать, но при этом хотят иметь лежанку для ночлега и горячую еду, то будут воевать и умирать за меня.  — За вас и так достаточно людей погибло во время завоевания Замарада. Боюсь, что еще один такой поход с подобными потерями, и народ окончательно взбунтуется. Попытается вас свергнуть.  — И кого же они тогда посадят на трон, Озджан? — император обернулся к Великому Визирю, наградил недобрым прищуром.  — Увы, мне это неизвестно, Повелитель. Но я лишь хотел…  — Предупредить меня? Я и без тебя прекрасно осведомлен о том, что обо мне говорит весь этот ничтожный сброд, и чего они хотят. Но… сейчас нам ни к чему волнения. Наша армия жалка. Приходится набирать отряды наёмников, которые за щедрую плату готовы охранять наши границы. Если так беспокоишься о нашем будущем, то отправь глашатаев и пусть они зачитают это во всех города Сариисина, Масмави, Худу и Замарада.       Беренгар прошел к столу, взял плотный лист бумаги, исписанный красными чернилами и украшенный императорской печатью, вручил его мужчине.  — Что это? — насторожился Озджан, взглядом пробежавшись по угловатой вязи.  — То, что может порадовать наших вечно недовольных подданных, — ухмыльнулся император. — Дети-сироты и дети из нищих семей после поступления на службу в армию, получат крышу над головой. У нас теперь достаточно пустующих комнат и хибар, которые когда-то принадлежали ныне покойным воинам.  — Ну да, за крышу над головой, родители сами пинками погонят своих детей в хаки, — хмыкнул Великий Визирь, признавая идею правителя хорошей.  — Вот и славно, — самодовольно оскалился Гар, кивком головы указав Маарифу на дверь. Дождавшись, пока тот уйдёт, император тут же нахмурился. — Вернер!       Бета вышел из спальни, прижимая к груди рубашку из роскошного леденящего голубого замарадского шелка, украшенного рисунком горной местности и мрачного озера, которую бережно собирался уложить в шкаф.  — Где Дёгунин?  — Отлынивает от работы, Повелитель, — Вернер раздраженно дёрнул плечом, вскинул голову. — Сказал, что ему нездоровится. Даже своего соседа по комнате не пускает.       «Вот же паскуда ленивая! Пойдёт на любые уловки, лишь бы избежать встречи со мной».       Ничего не объясняя главному слуге, Беренгар отправился на первый этаж южного крыла, где в большинстве своём находились комнатки для прислуги.       С тех пор, как альфа узнал, что Дёгунин омега, а не бета, мальчишка всячески старался как можно меньше попадаться своему правителю на глаза. Но ничего не получалось. Его едва ли не за шкирку тащили в императорские покои или в Зал Великого Совета, дабы прислуживал.       А ведь Беренгар старался быть обходительным. Он не швырял Дёгунина на постель, не вжимал в стену, не пытался изнасиловать. Был терпелив, пока что довольствуясь лишь прикосновениями к пылающим щекам и чуть полноватым губам.       Альфа и сам не понимал, почему ему хочется быть нежным и обходительным с мальчишкой. Но ему нравилось осторожно прижать к себе худенькое тельце, обнимая за талию. Нравилось видеть, как в панике начинают бегать широко раскрытые глаза цвета голубики. Слышать частое шумное дыхание, ощущать мелкую дрожь.       Беренгар не спешил. Давал Дёгунину время привыкнуть к нему. Дошло даже до того, что альфа делал смеску подарки. Встреча с отцом, заточенным в темнице на западной окраине Канта. Красивые серьги из белого золота с каплевидными танзанитами.       Жаль только, что Дёгунин так и не надел последний подарок. Ему бы очень подошли эти серьги.       Не обращая внимания на удивлённые взгляды придворных, пройдя через коридор южного крыла, Беренгар толкнул нужную дверь, легко попав внутрь.  — Ты специально пытаешся вывести меня из себя своим поведением?! — рявкнул альфа. Нахмурился, ощущая сильный аромат земляники, наполняющий небольшую комнату, где стояли две софы у стен друг напротив друга.       Дёгунин забился в угол, тяжело дыша. Дрожащими руками опирался о спинку своей софы, глядя на вошедшего затуманенным взглядом.  — Н-не… подхо… ди… — слова омеге давались с трудом. Его тело пылало, словно где-то рядом разожгли сильный огонь.  — Ты… ты что, не пьёшь кысыж? — удивился Беренгар. Сообразив, что перед ним стоит течный омега, мужчина выругался. Запер дверь на засов изнутри, и подлетел к испуганно пискнувшему смеску. Схватил его за плечи, встряхнув. — Совсем из ума выжил?! Ты почему пустовик не пил?  — Я… н-не трогайте… не надо… — несвязно бормотал Дёгунин, а сам прильнул к альфе, жадно раздувая ноздри, вдыхая столь желанный кедровый аромат.  — Чем ты вообще думал, дурак? Совсем о своём будущем не думаешь? — снова попытался встряхнуть его мужчина, но не стал этого делать. Склонил голову на бок, прекрасно понимая, что омега в неадеквате и сейчас весьма доступен.  — Жарко… — жалобно простонал юноша. Его ноги подкосились и он едва не упал, но император его удержал.       Прижимая смеска к себе, Беренгар поцеловал его в губы. Сначала осторожно, проверяя, а потом стал действовать уверенней и настойчивей, проникая языком во влажный и горячий рот Дёгунина.  — Не н-надо-о-о… — простонал омега, выгнувшись, когда руки императора скользнули вниз, сжав ягодицы.       Не став более медлить, Гар опрокинул его на софу, спешно избавляя от одежды. Тёмно-бордовые шелковые шальвары и более светлая бархатная туника были бесцеремонно отброшены прочь.       Дёгунин пытался выказать сопротивление, но выходило крайне слабо и неубедительно. И Беренгар с радостью пользовался его уязвимостью. Перехватив руки, заведя их над головой течного омеги, мужчина провёл языком по подставленной шее, впился в кожу, оставляя пурпурный засос.       Юноша громко простонал, выгнулся. Его маслянистые потемневшие от желания глаза были полуприкрыты.  — Что ж ты совсем головой-то не думаешь, Гуни? — прорычал Гар, запустив свободную руку между ног смеска. Пальцы уверенно скользнули между ягодиц, ощущая обилие природной смазки. Без особых усилий проскользнули внутрь, сразу же проникнув в раскрывший канал «омежьего лона». Рельефные стенки мгновенно напряглись, сжали пальцы.       Из губ Дёгунина сорвались жалобные стоны-всхлипы. Вспыхнув, стыдливо отвернувшись и зажмурившись, он попытался сдвинуть бёдра вместе.  — П-пусти… — едва разборчиво пробормотал омега.       Два пальца уверенно двигались в нём вперёд-назад, иногда растопыривались, заставляя канал и анус шире раскрываться.  — Отпустить? — ухмыльнулся Беренгар, добавляя еще один палец, из-за чего смесок под ним выгибается. — Уверен? Или лучше продолжить? Что скажешь, Гуни?       Но связно ответить Дёгунин не смог.       Расценив невнятное мычание по-своему, альфа вытащил из него пальцы. Спешно разделался с собственной одеждой, приспустив черные штаны. Устроившись между стройных ног Дёгунина, Гар не стал более тянуть и в пару резких рывков вошел в желанное тело.       Омега выгнулся, громко вскрикнул. Широко раскрыв глаза, он с обидой посмотрел на императора, позволяя внезапно проступившим слезам течь.  — Ненавижу! — прошипел Гуни. Из груди вырвался обиженный всхлип.  — А я и не требую от тебя любви, дурень, — хмыкнул Гар, впившись в его губы властным поцелуем. Выждав минуту, давая омеге возможность свыкнуться с ощущением наполненности внутри, альфа принялся двигаться. Глубокие и ритмичные проникновения заставляли смеска извиваться, выгибаться и сдавленно стонать.       Тугие девственные мышцы «омежьего канала» плотно обхватывали член, сокращались в моменты, когда Беренгар был особенно груб. При каждом толчке зад Дёгунина издавал неприличные хлюпающие звуки, отчего несчастный юноша еще больше заливался краской стыда, практически сравнявшись со своими волосами.  — Уже нравится? — усмехнулся Гар, добившись от омеги сладких стонов. Оставив в покое припухшие от поцелуев заалевшие губы Гуни, мужчина припал к его груди, принявшись ласкать сосок.       По телу смеска пробежали разряды тока. Он уже не контролировал себя. Течка и желание затуманивали разум, не позволяли здраво мыслить и трезво оценивать сложившуюся ситуацию.       Дёгунин обильно тёк под крупным альфой, от которого пахло кедром. Бесстыдно извивался, стонал, неосознанно двигая бёдрами навстречу. Боли или дискомфорта от слишком жестких движений омега не чувствовал.       Зубы Гара сомкнулись на затвердевшем соске, заставляя вскрикнуть. Юркий язык ласкал, губы жадно засасывали милую горошину. Голова шла кругом. От удовольствия у Дёгунина перехватило дыхание.       Когда альфа навалился на него всем весом, безжалостно вбивая в постель, стоящий колом член смеска тёрся между телами, стимулируясь.       Первым не выдержал Дёгунин. Руки, получившие свободу, вцепились в плечи Беренгара. Выгнувшись, юноша громко застонал, кончая, брызнув спермой на живот себе и императору.       Двигаться в сокращающемся канале «омежьего лона» стало сложно, но Беренгар увеличил напор. Подхватив ноги смеска под коленями, мужчина яростными рывками стал врываться в его тело.  — Нет! Хватит! — внезапно взмолился Гуни, стиснув зубы. Внезапно стало больно. — Не надо!       Рывком вогнав набухший узел, Беренгар утробно прорычал, впившись зубами в обнаженное плечо омеги.       Минуло достаточно времени, прежде чем морок хоть немного спал, позволяя Дёгунину осознать весь ужас произошедшего. У него был секс! Его первый раз случился с ненавидимым альфой, тираном, да еще в течку!       А ведь Гуни совсем не такой. Он не из тех, кто станет раздвигать ноги перед другим мужчиной. У него есть честь, гордость! Он не такой. Он не шлюха. Не шлюха ведь?       Злые слёзы обиды, отвращения и злости обильно потекли из глаз.  — Ненавижу вас! — выкрикнул Дёгунин, наградив довольно скалящегося императора испепеляющим взглядом. — Вы использовали меня! Воспользовались моим положением и…  — Ну началось, — закатил глаза Беренгар, выходя из него и отстраняясь, чтобы оправить на себе одежду. — Тебе ведь тоже было хорошо, дурень. Даже кончил подо мной.  — Я… — побагровел не то от злости, не то от стыда омега, отодвинувшись, прижавшись к подлокотнику софы. Вздрогнул, ощущая, как из зада обильно потекла чужая сперма. — Вы воспользовались мной, как… как…  — Ну не надо строить из себя оскорблённого девственника, — нахмурился император, начиная злиться. — К тому же, надо было думать головой. Почему ты не принимаешь пустовик?  — У меня раньше никогда не было течки! Да и к тому же… все знают, что кысыж и вытравляющие травы запрещены.  — Запрещены, но их легко можно добыть у лекарей и знахарей из-под полы.  — Всё равно. Это не отменяет вашего преступления.  — Какого еще преступления, дурень? — вновь закатил глаза Беренгар, понимая, что еще немного и точно врежет глупому юнцу. — Ты сам ко мне льнул. Так стонал, извивался подо мной.  — Не правда, я не… — Дёгунин прикусил язык, ощущая, как тело вновь начинает сгорать от желания. Внизу живота вспыхнуло пламя возбуждения, из-за чего член вновь начал твердеть. Сгорая от стыда и отвращения к собственной физиологии, юноша спешно накрылся покрывалом.  — Я пришлю к тебе Вернера с пустовиком, — вздохнул Гар, направившись к дверям. — Но не надейся, что подобного больше не повторится.  — Почему? — омегу била крупная дрожь. Он с трудом сдерживался, чтобы не впасть в истерику. — Что я вам такого сделал, что вы так надо мной издеваетесь?  — Ты мне просто нравишься.