Равные Солнцу

Тархиб — «Желанный», фаворит, аналогичен женскому Метреси. Кефалет — жена или младший муж правителя, взятые в брак в качестве залога мира и гаранта безопасности. Дословно означает «Залог». Бекчи — должность Хранителя покоев при правителе. Анне — мать, титул хозяйки гарема, матери правителя. Кёле — рабыня, так и не попавшая на ложе господина, но перешедшая в услужение в качестве служанки к фаворитке или царице. Агасы — военачальник, генерал. Билге — должность советника при царе Сариисина, часто используется для общего обозначения сановников. Метреси — госпожа, титул фаворитки в гареме, даруется господином во время беременности или после рождения наследников. Рахип — жрец. Орталама — обращение к евнухам. Уста — «господин», вежливая форма обращения к знакомым и незнакомым мужчинам в Сариисине. Хак, хаки — воин, воины, стражи. Кафа — капитан стражи (городской, дворцовой). Бакир — медная монета в Сариисине Фида — серебряная монета в Сариисине Хазине — золотая монета в Сариисине ____________________________________________________________________________

Тяжкий мой груз — Это людская слабость, Пороков сладость. Я вижу в тебе эту желчь, Твоя желчь кипит во мне. Сущность, стекающая с небес, Весь мир окутала в грязь. Паранойя рождается в тебе, Твой крест — порочная связь. Может кто-то пытается всё забыть, Доедая остатки себя. Stigmata — Желчь

      «Кто этот страшный человек? Почему Гар привёл его сюда?» — колени Гуни предательски стали дрожать, едва не подкосились, когда он сделал шаг в сторону гостей и замер, поймав на себе недобрый взгляд горящих кроваво-карих глаз.  — Дёгунин, нам надо поговорить, — повторил император.  — О, так теперь вы соизволили поговорить! — фыркнул Лейф, скрипнув зубами. Он смотрел на гостей с осуждением. — А где же вы раньше были, когда ваш возлюбленный умирал тут в одиночестве, страдал, рожая ваших детей?!  — Лейф, прошу… — тихо пискнул Гуни, испугавшись, что бету сейчас же накажут за эти слова. И оказался прав. Вскрикнул, когда багроволосый солсетурин со шрамом на лице метнулся к лекарю, ударив его сначала в лицо кулаком, разбивая губы и нос, а затем в грудь. — Лейф! Что вы делаете?!  — Никто не имеет права так разговаривать с императором, — процедил солсетурин, ухватив Лейфа за волосы и вновь ударив его по лицу. — И не какой-то падали осуждать его решения. Еще хоть слово от тебя услышу — прирежу. Медленно и со вкусом.       Лекарь возмущенно открыл было рот, а затем закрыл его, побледнев, глядя в горящие глаза солсетурина.  — Хейст, — окликнул багроволосого Беренгар, — не стоит марать о него руки. А ты, Гуни, если не научишь своих людей почтению и манерам, то в следующий раз я не стану останавливать свой меч.       «Меч? — удивлённо захлопал глазами омежка, вновь посмотрев на солсетурина. — Хейст? Так это и есть тот, кто когда-то был Хранителем покоев Беренгара? Это вот этого урода Повелитель держал при себе?»       Хейст фыркнул, с неохотой отпустил Лейфа, встав рядом с императором.  — Надеюсь, что ты сможешь выделить нам комнаты, — проходя мимо Дёгунина, ледяным тоном бросил Гар, поднимаясь по лестнице. — Желательно рядом. И я всё еще настроен на разговор с тобой. На очень серьёзный разговор.       Солсетурин прошел мимо взволнованного смеска следом за альфой, бросив на первого презрительный взгляд.  — Н-но… — плечи Гуни поникли. Он нервно заломил пальцы, с надеждой посмотрел на вытирающего с губ кровь лекаря. — Лейф, я…  — Всё в порядке, ты ни в чем не виноват, — перебил его бета. Прожог спины гостей ненавидящим взглядом. — Только будь осторожнее с ними, Гуни. Не нравятся они мне. Особенно солсетурин.       Омега закусил губу, даже не пытаясь совладать с собственными эмоциями.

***

      В этих покоях Беренгар не был очень давно. Последний раз задолго до всех походов на Худу и Замарад, еще когда Бериш принадлежал Хейсту. Мебель из черного дерева, тёмно-коричневые половицы, и только стены отделаны деревянными панелями светлого цвета. Обивка, шторы и постельное в серо-голубых тонах.       И когда он подарил Бериш Гуни, то настоял, чтобы эти покои оставили за ним.       Хейста поселили в соседних, через стену. И судя по недовольной физиономии солсетурина, то его не очень-то устраивало наличие толстого слоя пыли на всех горизонтальных поверхностях, затхлый запах грязи и нежно-розовые занавески, которые сочетались с постельным бельём из очень дешевой и некачественной ткани. Так что омега заставил слуг усердно поработать.  — Раз твой «возлюбленный» не умеет руководить слугами, то это пока буду делать я! — едва ли не плюясь ядом выпалил Хейст, метая молнии взглядом.       А Беренгар и не стал его останавливать или одёргивать. Он и сам не был рад тому, что Дёгунин совсем не следит за слугами и не заботится о порядке в поместье.       Сам же хозяин Бериша является лишь через час. Глаза у него отчего-то красные, распухшие, всё еще влажные. Кончик носа тоже красный.       «Рыдал что ли? — про себя удивляется Гар, но внешне остаётся равнодушен. — Интересно даже из-за чего?»  — Гар, я… — начал было омега, но тут же заткнулся, зажав рот обеими руками, едва заметив, как мужчина поднял руку, останавливая его.  — Во-первых, во что ты одет, Гуни? — насупил брови альфа. — Что это еще за внешний вид?  — Тебе не нравится? — изумился юноша, и тут же громко всхлипнул.  — Разве так надлежит одеваться бете, которым ты так усердно притворялся? Что это за наряд? Даже омеги воздерживаются от подобных одеяний, не желая становиться похожими на женщин.  — Но я думал, что тебе понравится, — плечи Гуни мелко подрагивали, словно он злился или был готов вновь расплакаться. — Я хотел быть красивым для тебя.  — Не стоило, — Беренгар подошел к нему вплотную, окинул критическим взглядом. — Ты писал, что родил. С чего я должен быть уверен, что это мои дети, а не от того лекаря, который не умеет держать язык за зубами?       Сердце омеги ухнуло, упало вниз. Как вообще император смеет сомневаться в нём?  — Я был беременным уже тогда, когда покидал дворец, — обиженно буркнул юноша. — И Лейф появился, когда я был на четвёртом месяце. Это твои дети, Беренгар. Они от тебя. Больше я ни с кем не был.  — Боги явно обделили тебя мозгами, Гуни. Мы же с тобой договорились, что если ты притворяешься бетой, то прикидываешься им до конца, а если нет — то прошу в мой гарем. Как у тебя вообще ума хватило забеременеть и еще скрывать от меня это?  — Потому что я знаю, к чему бы всё это привело, скажи я тебе правду! Ты бы снова заставил меня убить наших детей, а я этого не хочу. Я не монстр, я не хочу причинять зло нашим сыновьям.  — Зато ты очень хочешь поскорее оказаться в застенках гарема.  — Нет, не хочу! Я никогда не отправлюсь в гарем. Не заставишь. И плевать мне на законы и правила. Ты же император, правитель, ты можешь их нарушать…  — Ты вместе с родами потерял последние крупицы разума или как? — начинал раздражаться Беренгар, глядя на него, как на ничтожество. — С чего ты решил, что я стану делать для тебя так много исключений, Гуни? Ты что, особенный какой-то?  — Да! — смело выпалил Дёгунин, задрав подбородок.  — Нет. Ни разу. Ты обычный. Глупый, наивный идиот, который не умеет продумывать ходы наперёд.       Юноша сжал кулаки. Ощущал, как начали пылать уши и щеки.  — Не пойму на что ты только надеялся, Гуни? И с чего твой лекарь решил, что ты мой возлюбленный? Что еще за бред?  — Я просто… Он… — начал мямлить смесок, заламывая пальцы, уставился в пол. Он не знал, как объяснить Беренгару о своих мечтах и надеждах, которые у него и так теплились, а с приходом Лейфа так и вовсе вбились в подкорку головного мозга основательно.  — Выбрось эту чушь из головы. Я брал тебя в свою постель, держал возле себя и одаривал вниманием лишь потому, что ты мне нравился. Не более.  — Но я думал, что между нами есть нечто большее. Разве нет? — глаза цвета спелой голубики наполнились слезами. Сердце в груди сжалось, готовое начать кровоточить от боли.  — Ничего подобного между нами никогда не было и не будет, — Гар был непреклонен. Он не собирался идти на попятную, тем более теперь, когда его злило поведение омеги. — И молись, чтобы никто не узнал о том, что ты проворачиваешь здесь.       Дёгунин ахнул, смертельно побледнев.  — Я… больше седмицы назад ко мне приходил твой Бекчи. Спрашивал, не появлялся ли ты здесь. Но я не позволил ему подняться на второй этаж. Он не видел наших детей.       Беренгар закатил глаза, застонал. Голову пронзила тупая боль. Слабо ему верилось, что Синдри ничего не видел и не заподозрил. Впрочем, это не так уж и важно. У всех правителей так или иначе есть бастарды.  — Я тут подумал, что… — заговорил Гуни, — мы могли бы попытаться всё изменить? Ради наших же детей. Мы могли бы…  — Всё же хочешь в гареме оказаться? — наградил его тяжелым взглядом император.  — Я? Нет…  — Тогда помолчи. Надо решить, что с тобой теперь делать. И… почему ты грудь не перевязываешь? Она же у тебя растёт!  — Я кормлю наших детей, а если перевязывать грудь, то она начинает сильно болеть и молоко обильно течет.       Альфа скривился, явно не желая знать о таких подробностях.  — Может, ты хочешь взглянуть на наших сыновей? — робко предложил Дёгунин ни на что не надеясь.       Если сначала Гар собирался отказаться, то сейчас передумал. Он просто хотел увидеть детей и убедиться, что они нисколько не похожи на него. Ну не хотелось ему верить, что Гуни родил от него.

***

      Увы, дети были похожи. По крайней мере, цвет глаз у них был аквамариновый. А вот пушок на голове — алый.  — Разве они не чудесны? — счастливо улыбался Дёгунин, взяв на руки одного из близнецов. — Я взял на себя смелость дать нашим детям имена. Это Грай, он омега. У него уже ощущается его природный аромат. Пахнет клубникой.       Беренгар мрачно посмотрел на Грайя, который начал хныкать, отвернувшись, ткнувшись лицом в плечо отцу-омеге.  — Он немного плаксив и пуглив, но уверен, что скоро и к тебе привыкнет, — простодушно улыбнулся Дёгунин, погладив сына по голове, успокаивая. Указал на второго мальчика, который куда с большим интересом пытался засунуть в рот свою ножку. — А этот — бета. Он такой смышлёный и спокойный. Я не знал, какое дать ему имя, поэтому решил, что будет лучше, если я назову его Альтаном, в честь твоего отца.       Беренгара аж передёрнуло.  — Я бы не хотел, чтобы наши дети росли безотцовщиной… — пробормотал Дёгунин, повернувшись к альфе и сделав шаг вперёд.  — Они и так не будут безотцовщиной, потому что у них есть отец, — едва не закатил глаза император. — Ты их отец, дурень.  — Ты понял, о чем я говорю. Я хочу, чтобы наши дети росли в полной и любящей семье. Поэтому, ты должен взять меня в супруги.  — Ха… Что?! — правый глаз Беренгара нервно дёрнулся.  — А что такого? — искренне недоумевал Гуни. — Я же нравлюсь тебе, ты сам это говорил. Почему же ты не можешь сделать меня своим младшим мужем? Тебе ведь ничего не стоит. Тем более, что я уже подарил тебе двоих замечательных сыновей.  — А, так вот чего ты добивался, — нервно усмехнувшись, альфа пригладил волосы. Но тут же посуровел, оскалился. — Хитро, но ты просчитался. Или решил, что я действительно позову тебя замуж как только увижу твой выводок?!  — Нет, я… — опешил омега.  — Ну не ври, Гуни. Ты всё тщательно спланировал. Что, неужели так хотелось оказаться во дворце и купаться в роскоши?  — У меня и в мыслях никогда… Я… Я никогда не хотел жить во дворце. И сейчас не хочу! Я лишь хочу счастья для наших детей. Я хочу, чтобы мы были вместе.  — О нет, глупый ты омега, раз заговорил о браке, то знай, что тогда ты будешь жить во дворце, в гареме, как оно и должно быть! — Гар с трудом сдерживался, чтобы не ударить юношу.  — Нет! Не хочу! Я не отправлюсь в гарем. Я не шлюха, чтобы там находиться и терпеть присутствие всех этих падших омег и женщин.  — Да неужели? Прямо-таки не шлюха? А кем ты был, когда ложился под меня? Насколько я помню, то по нашим законам, прописанным в Священном Йезе, всякий, кто ляжет под мужчину вне брака ничто иное, как шлюха. Ты ещё и родил вне брака.       Дёгунин стиснул челюсть. Обида переполняла его. Крепко стиснув Грайя в руках так, что ребёнок заплакал от боли и тесноты, Гуни отступил от императора подальше.  — Если бы ты только знал, какую сильную боль причиняешь мне…  — Довольно, Гуни, — прервал его Беренгар. — На сегодня разговор окончен. И перестань так стискивать ребёнка. Ещё чего ему сломаешь.       Смесок удивлённо хлопнул глазами, расслабил объятия, а альфа удалился, бурча ругательства себе под нос.

***

      Стоя у окна, глядя на макушки хвойных деревьев, Хейст напряжено скрежетал зубами. Увы, пойти с Беренгаром он не мог. Нельзя быть слишком навязчивым. Альфа должен быть уверен, что у него есть свобода. Но омега опасался, что Гар может впасть в истерику, если его попытается коснуться жалкий смесок. — Так нервничаешь? — ухмыльнулся Рагнар, возникнув рядом. Облокотился о мраморные перила, вглядываясь в темнеющее небо. — Не стоит. Твой царь должен учиться заново жить среди людей.  — Он не мой царь, — привычно буркнул Хейст. — И давно уже не царь. — Возможно, но в твоей памяти он так и остался царём. Впрочем, мне просто нравится тебя дразнить. Не всё же время тебе ходить жестокой железкой.  — Железкой? — вопросительно посмотрел на него омега. — Ты же меч. Меч своего правителя. Карающий меч этого мира, — усмехнувшись, Рагнар отпрянул от перил. Повернулся к сыну, возвышаясь над ним. Ухватил за подбородок, вглядываясь в злые тёмные очи. — Кто ж знал, что мой сын мало того, что окажется редкостной змеюкой, так ещё и возомнит себя оружием Дирида.  — Не неси ерунды! — отпрянув, Хейст смотрел на родителя исподлобья. — Лучше бы чего полезного сказал. — С какой радости? Это ты дров наломал, тебе с этим и разбираться. И ерунду я не несу, мальчик мой. Я лишь констатирую. Ты ведь сам себя таковым считаешь. Или скажешь, что гадюку на животе набил просто так? Или скажешь, что просто так хочешь вновь быть мечом Беренгара? Я знаю всё, Хейст. Все твои мысли, все твои желания, страхи. Как и знаю, что ты, самоуверенный мальчишка, решил примерить образ Дирида на себя. Возомнил себя кровожадным богом? Чудовищем?  — А я и есть чудовище, — леденящим душу голосом ответил омега, пугающе оскалившись. Вздрогнул, когда мягко звякнул колокольчик, который он повесил на ручку двери, чтобы знать, если кто войдёт.       Отец покачал головой, прежде чем исчезнуть.  — Тупая паскуда! — рявкнул Беренгар, хлопнув дверью. Прошел до стола, припав к горлышку глиняного кувшина, где находилось сладкое персиковое вино. Он был зол, даже в бешенстве.  — Осмелюсь предположить, что разговор с Гуни прошел не очень удачно, — спокойно заметил Хейст, бесшумно приблизившись к императору. Его снедало любопытство.       В ответ Гар наградил его тяжелым испепеляющим взглядом, на что омега только бровью повёл. Вздохнув, альфа опустился в кресло, откинувшись на спинку.  — Этот идиот действительно родил. Двоих. Так мало того, что одного из детей назвал Альтаном, так еще и требует, чтобы я его в младшие мужья взял!  — Ну раз требует, то почему бы не исполнить его просьбу? — внезапно спрашивает солсетурин, отчего император давится воздухом и возмущенно открывать и закрывает рот. — Поселишь его в гареме, а там ему устроят радушный приём. Уверен, что Гамаль будет только рад свернуть шею такому недоразумению.  — А он не хочет в гарем. Не хочет быть причислен к тем шлюхам, как он выразился.  — Интересно даже, кто же он сам тогда по такой логике вещей?  — Дурень он. Безмозглая скотина. Еще и упирается, отрицает, что всё это удачно спланировал. Да вот только ничего ему не будет. Я не стану брать его в младшие мужья. Если так хочет, то я его отправлю в гарем на правах Тархиба жить. А нет, то пусть не вякает. Лучшей жизни захотел, сволочь.  — Смотрю, ты прям очень зол, — усмехнувшись, Хейст подошел к нему вплотную. Наклонился к лицу, уперевшись ладонями о подлокотники кресла, которое стояло спиной к входной двери. — Всего одно твоё слово, и я избавлю тебя от этой головной боли, Гар. Меч не только приносит победы, но и убирает неугодных.       Беренгар мрачен. Пристально и долго смотрит в карие глаза омеги, которые стремительно приобретали кровавый оттенок. Тонул в этих багрово-карих озёрах, которые и пугали, и одновременно притягивали.  — Всего одно слово, — шепотом повторил император, протянув руку к омеге. Провёл большим пальцам по шраму от скулы ко рту, очертил тонкие губы, прежде чем припасть к ним жадным поцелуем.       Хейст не противится и даже не удивляется. Отвечает на поцелуй, заигрывая с языком альфы. Тихонько стонет, когда Гар слишком глубоко и грубо целует его, сминая губы, кусая их до боли. Но Хейст не пытается отстранить его. Голова начинает идти кругом.       Хочется… комок желания привычно зарождается внизу живота, кровь приливает к изувеченному обрубку члена. Хейст буквально чувствует, как в заднице начинает раскрываться канал «омежьего лона».       И недолго думая, разрывает поцелуй, устроившись на полу между ног опешевшего Беренгара. Спешно расстёгивает штаны, высвобождает пока еще вялый член, чтобы сразу же взять в рот. Целиком, до конца, утыкаясь носом в пах.       Альфа чуть дёргается, громко ахает, потрясенный такой страстью. Ничего подобного от Хейста он не ожидал. Но и сопротивляться тоже не планировал. Откинувшись на спинку кресла, расслабился, перебирая волосы любовника, порой тихо постанывая. Горячий влажный умелый рот был приятным.       Губы Хейста уверенно скользили по стволу. Он то полностью вбирал стремительно твердеющий член до горла, то выпускал его наполовину или целиком. Языком обводил головку, дразнил дырочку уретры, чуть прикусывал уздечку, при этом помогая себе руками.       Рот сама собой наполняла слюна.       Омега нагло поднял взгляд, глядя на Беренгара. Про себя ухмыльнулся, вновь вбирая член, заглатывая его по самое основание.       Глухо рыкнув, стиснув подлокотники трона, Гар кончил Хейсту в рот. А тот даже не попытался отстраниться. Проглотил всё и отстранился лишь тогда, когда тщательно вылизал член, не позволяя ему упасть.  — А ты умеешь поднять настроение, — усмехнулся альфа, погладив солсетурина по щеке. — И не только его. Иди ко мне, Хейст.       Наградив Гара горящим взглядом, омега поднялся с пола. Скинул черный кафтан, снял сапоги и штаны, оставшись в одной рубашке из тёмно-бордового шелка.       Император прошелся взглядом по стройному телу. Приспустил собственные штаны пониже, чтобы не мешали. Затаив дыхание наблюдал, как Хейст с грацией хищника забирается в кресло, устроившись на его коленях.       Не разрывая зрительного контакта, растянув губы в лукавой усмешке, Хейст приставил головку к своему анальному отверстию, пару раз качнул бёдрами, прежде чем медленно насадиться на член до середины.  — С Нарием ты был таким же? — внезапно спросил Беренгар, сам удивившись тому, что подобное сорвалось с его губ. — Прости, я не…       Хейст коротко рассмеялся. Нервно, пугающе.  — Был, если тебе так интересно, — положив ладони на плечи императора, он стал двигать бёдрами. — Если секс приносит удовольствие, то не так уж и важно с кем это делать.  — Но он же тебя пытал, Хейст. Заставлял страдать. Чтобы получать удовольствие под таким извергом, надо быть совсем ненормальным.  — А ты считаешь меня нормальным? — снова короткий пугающий смешок. — Наивный ты, Гар. Мой рассудок помутился очень давно. Почти одиннадцать лет назад.       Альфа уже хотел было что-то ещё сказать, но Хейст нагло заткнул ему рот глубоким поцелуем, втягивая в игру. Полностью насадился на член Гара, сжал его внутри себя, глухо застонав.       Император удовлетворённо рыкнул, прикусил кончик языка любовника. Руки сжали ягодицы солсетурина, забрались под рубашку, лаская тело, очерчивая шрамы. Не раздумывая, Гар рванул ткань так, что шелк затрещал и порвался. Хейст на это не обратил особого внимания, лишь сбросил теперь ставшую ненужной рубашку на пол.       Омега жался к любовнику, льнул к его груди своей, то цепляясь за широкие плечи, то обнимая за шею. Громко и бесстыдно стонал, насаживаясь на член, который умело сжимал внутри себя стенками «омежьего лона».       Беренгар порыкивает от удовольствия, продолжает терзать губы Хейста. Подмахивает бёдрами, стараясь войти до конца в сочащийся смазкой горячий зад. На кресле неудобно, а альфе хочется проявить власть, но он пока не торопится переместиться на пол и сменить позу. Хочет насладиться безудержной страстью Хейста, упиваясь его стонами, горящим взглядом.       То, чего Гару так не хватало все эти годы, теперь он пил с удовольствием. То чувство, забытое в связи с интригами Хейста и его какой-то своей игрой, теперь вновь расцветало кровавым цветком с ядовитыми шипами.  — Хейст, — глухо застонал Беренгар, ухватив любовника за подбородок и вглядываясь в его затуманенные желанием глаза. — Хорошо, что ты вернулся…       От такого заявления омега даже замер. Удивлённо уставился на императора, не зная, как реагировать.  — Я… тоже скучал, Гар, — крепче обняв его за шею, Хейст прикрыл глаза. Теперь двигал бёдрами не так яростно, а плавно и ритмично, будто бы дразня.       «Рад, что я вернулся? Да кому ты врёшь, паскуда трусливая? — про себя зло шипел омега, пряча ненавидящий взгляд в плече у Беренгара. — Ты же сам убийцу ко мне подсылал. Жил все эти годы, даже не пытаясь навестить, узнать обо мне. Скучал? Скучал?! А твоя задница по членам в ней не скучает?!»       Пришлось прикусить язык практически до крови, чтобы внезапно не сболтнуть лишнего.       «Успокойся, Хейст, успокойся. Всё хорошо. Не думай о плохом. Подыгрывай. Вживись в свою роль, как ты это делал при Касыме. Это ведь не сложно…»       Отстранившись от плеча Гара, омега заметил, как приоткрылась дверь. Мягко звякнул колокольчик, из-за чего Хейсту пришлось громче застонать, чтобы император не услышал.  — Мой Повелитель… — сладко и хрипло стонал солсетурин, став снова яростно насаживаться на член Беренгара, не переставая наблюдать за дверью. — Прошу… еще… я хочу еще…  — Какой же ты ненасытный, — самодовольно урчит альфа, до боли сжимая ягодицы любовника. — Сколько тебя не трахай, а тебе всё мало.       Дверь приоткрылась еще немного. Хейст принялся вылизывать и прикусывать ухо Гара, из-за чего у последнего по спине бегали мурашки. Он был готов вот-вот кончить. Сам же омега при этом боковым зрением следил за внезапным наблюдателем, который не спешил показываться.       Беренгар рыкнул, стиснув омегу в крепких объятиях, кончая внутрь. Хейст вторил ему сладким протяжным стоном. Именно в этот самый момент дверь закрылась, о чем сообщил мягкий звон колокольчика.  — Кто это был? — внезапно спросил император, переводя дыхание.  — О чем ты? — удивился солсетурин. И тут же зашипел от боли, когда ему сдавили рёбра.  — Не изображай из себя идиота, Хейст, — внезапно жестко заговорил Гар. — И из меня тоже дурака не делай. Я слышал, как звякнул колокольчик. Почувствовал, как ты напрягся и насторожился. Так что лучше ответь на вопрос.       «А я тебя недооценил, Гар» — про себя отметил омега.       «Скорее ты себя переоценил, самонадеянный щенок», — усмехнулся Рагнар.  — Дверь приоткрылась, а кто там стоял, я не видел, — был вынужден ответить Хейст.  — Кто бы там ни стоял, а Дёгунину он доложит с большим удовольствием, — вздохнул император. Скрипнул зубами, что-то обдумывая. А затем резко столкнул Хейста с себя. Тот упал на пол, больно ударившись локтями и задом.  — Решил пожалеть своего «возлюбленного»? — едко усмехнулся омега, с удовольствием наблюдая, как вспыхнули гневом аквамариновые глаза.  — Он не мой «возлюбленный»! — рявкнув, Гар быстро скинув обувь и штаны, буквально набросился на солсетурина, нависнув над ним. Схватил за руки, заломив их над головой. — И никого я не собираюсь жалеть. А теперь ноги раздвинь пошире…       Опешив от такого напора, Хейст удивлённо уставился на мужчину.  — Что? Или тебе обязательно нужны свидетели? — рыкнул альфа, устраиваясь между его ног омеги. — Может нам тогда нужно спуститься вниз, и я возьму тебя на глазах у всех домочадцев?  — Какие у тебя фантазии, мой император, — усмехнулся солсетурин, призывно качнув бёдрами. — Я прям поражен. И почему я до сих пор не слышал о том, как ты публично трахаешь своих наложников?  — Не язви, — оскалившись, Беренгар укусил его за предплечье. Не став более терпеть, он вошел в податливое тело, сразу же принявшись грубо двигаться. Так сильно сжал запястья, что кисти рук Хейста стали неметь.       Выгнувшись, солсетурин позволил себе насладиться ощущениями. В голове стало пусто из-за разбежавшихся мыслей. Ничего кроме получения удовольствия Хейста более не интересовало.       Он сам тянулся к губам Беренгара за поцелуем, двигая бёдрами навстречу. Содрогался и громко стонал всякий раз, когда альфа слишком глубоко и резко проникал, причиняя порой сладкую тянущую боль.       Дыхание перехватывает.       Выгнувшись, Хейст кончил на сухую, сильно сжав член императора внутри себя. А сам Гар даже и не думал останавливаться. Отпустил руки любовника, навалился на него всем телом, подхватив под колени, до предела раздвинув ему ноги и выше приподняв зад, чтобы иметь возможность глубже проникать внутрь.       Заставляя омегу извиваться и дёргаться, Гар двигался в быстром темпе. Узел у основания члена распух, пульсировал, предвещая скорую разрядку.       В несколько рывков альфа полностью вошел в содрогающееся в экстазе тело, чтобы кончить. Узел моментально застрял, захваченный в тугой жаркий плен.       Тяжело дыша, Беренгар находит губы Хейста, целует нежно, с упоением, чуть игриво прикусывая нижнюю губу.       Самому солсетурину хорошо и спокойно. Он едва ли не урчит от удовольствия, лениво перебирая каштановые пряди императора. Жмурится, счастливо улыбается. И сам не понимает чему. Хорошему сексу? Тому, что всё идёт по плану? Что он снова занимает СВОЁ место? Что рядом с императором? Возможно. Но было и что-то еще, другое, название которому Хейст пока не мог дать.  — Утром решим, что делать с Гуни и его выводком, — нарушил царившую тишину Гар, поцеловав любовника в подбородок.       Хейст лишь хмыкает, едва заметно кивает.  — Пошли на кровать, Хейст. Такое себе удовольствие спать на полу.  — А говорят, что воины не прихотливы к подобным вещам, — поддразнил его омега, поднявшись, как только мужчина отстранился от него.  — Не прихотливы, но во-первых: я император, а во-вторых: мы не в походе, — тепло улыбнувшись Хейсту, Беренгар потрепал его по волосам. — На кровать. И задом кверху! Будем дальше поднимать настроение друг другу…

***

      Нервно обрывая лепестки с очередной пунцовой розы, Гуни напряжено посмотрел на вошедшего лекаря.       В воздухе витал сладкий цветочный аромат, который источали расставленные по хрустальным вазам розы, пионы, магнолии и жасмины. Покои смеска были отделаны в персиково-розовой цветовой гамме. Выделялись только обивка мебели да постельное бельё нежно-сиреневого оттенка.  — Зря я тебя послушал, — глухо сказал Дёгунин, сжав в руке цветок, не обращая внимания на боль от впившихся в кожу шипов. — Беренгару не понравилось, как я оделся, как я выгляжу.  — Ты сейчас должен думать не об этом пустяке, а о другом, — нахмурился Лейф. — Разумеется, что императору не понравилось, как ты выглядишь, если у него под боком есть бесстыдная шлюха.  — Какая еще шлюха? — не понял омега, выронив розу из рук.  — Та, что с ним заявилась. Я про солсетурина.  — Что?! Но ведь… он же альфа! Да еще и урод. Ты же видел его шрам.  — Я привык верить своим глазам и ушам, юный господин, — подойдя к столу, Лейф промочил горло персиковым шербетом. Его немного потряхивало, не то от ярости, не то от волнения. — И я видел, как тот солсетурин бесстыдно скакал на ч… коленях нашего императора. А судя по стонам, то получал от этого наслаждение.  — Но как же так? — искренне недоумевал Гуни, принявшись нервно заламывать пальцы. Сердце бешено колотилось в груди, подступило к горлу. — Чем… чем эта падаль лучше меня, что Гар ушел к нему, а не остался со мной и детьми?  — Ничем, — как отрезал, уверенно ответил бета, скривившись. — Он лишь доступная дырка. Таким никогда ничего не достаётся. Как только Повелитель с ним наиграется, то немедленно избавится. И не смей никогда сравнивать себя с этой падалью, Дёгунин. Ты — особенный, другой, чистый и прекрасный. Только с такими как ты и строят отношения. А Повелитель… этот самодур скоро поймёт, что глубоко ошибается.  — Очень на это надеюсь, я ведь его люблю, — на глаза омеги навернулись слёзы.  — Всё будет хорошо, Дёгунин, — подойдя вплотную, Лейф опустился на одно колено перед смеском. Взял его руку в свои, заглядывая в мокрые очи. — Не нужно расстраиваться раньше времени. Помни, ты в намного выигрышном положении. У тебя есть двое замечательных детей, чего никогда не сможет дать Беренгару тот шлюх.       На это омега лишь кивнул, не особо веря словам лекаря.

***

 — Повелитель до сих пор не вернулся? — взволнованно спрашивает Гамаль, едва подойдя к покоям императора. С надеждой смотрит на стражников.  — Нет, не возвращался, достойный Кефалет, — смиренно отвечает один из альф, не смея поднять глаз на императорского супруга.  — А куда он отправился, неизвестно?  — Об этом можете спросить Вернера и Ормарра-кафу, достойный.       Скрипнув зубами, про себя выругавшись, Гамаль спустился на первый этаж и направился в южное крыло, где находились покои обоих упомянутых мужчин. Обычно стража у дверей всегда знала, куда отправляется Беренгар. Но в этот раз либо им ничего не сообщали, либо велено было помалкивать.       На самом же деле Гамалю нужен был не муж, а его меч. Но спрашивать напрямую о Хейсте было бы подозрительно. А раз тот отправился с Гаром, то нет ничего странного в том, что Кефалет спрашивает о своём старшем муже.       Стражники с удивлением косятся на промчавшегося мимо них Гамаля, но останавливать его не стали. Омега остановился напротив нужной двери, и пару раз постучал. Никто ему не ответил.       «Или Ормарр крепко спит или на вечернем обходе», — с досадой подумал масмавиец, цокнув языком. У покоев кафы дворцовой стражи ожидаемо никого не было. Да и зачем? У комнат слуг и обычных служивых не выставляют охрану, потому что кто-то из них может сам о себе позаботится, а кого-то просто не жалко.       Решив, что Ормарра лучше дождаться в его комнатах, Гамаль уверенно потянул на себя дверь и вошел, затворив за собой. Внутри никого не было. Однако короткий плащ, кафтан, панцирь и сапоги с оружием небрежно были брошены на софу. Это заставило Гамаля вопросительно вскинуть бровь. «Может в хаммам отправился?» — мелькнула единственная разумная мысль.       Омега уже собирался устроиться на краю софы, как раздался приглушенный всхлип. Дёрнувшись, он стал прислушиваться. Всхлип повторился, а за ним и тихий стон. Но звучало это всё глухо, будто бы из-за стены.       Удивлённо вскинув брови, Гамаль прислушивается и идёт на странные звуки. Останавливается перед встроенным в стену шкафом, осторожно открывает узкие дверцы. Звуки становятся громче.       Решившись, омега прощупывает заднюю стенку, с еще большим изумлением нащупывает ручку и осторожно толкает от себя. Стенка поддаётся, отворяется, впуская его в соседнюю комнату.       Гамаль уверенно выходит, чтобы замереть. Сапфировые глаза широко раскрываются, а челюсть медленно отъезжает вниз.       Вернер стоит в коленно-локтевой позе, устроившись на мягком ковре. Совершенно обнаженный, прячет лицо в сложенных перед собой руках, старается заглушить собственные стоны, пока позади него старается Ормарр. Альфа решил полностью не обнажаться, остался в полотняной бежевой рубахе, но это не мешало ему врываться в тело кастрированного беты мощными толчками.       Пребывая в шоке, Гамаль стал медленно отступать обратно в шкаф, но в итоге только врезался спиной в стену, ахнув от неожиданности.       Любовники затихли, синхронно повернули головы в сторону непрошенного гостя. Так и застыли, не смея более пошевелиться.  — Кефалет? А мы… это… — неразборчиво пробурчал Ормарр, отчаянно соображая что же делать.  — Это не то, о чем вы подумали! — в панике выдал обычно спокойный Вернер, даже не пытаясь выбраться из-под альфы.  — А-ага… — глухо роняет шокированный Гамаль. — Я… а Берен… куда.?  — В Бериш! — не сговариваясь, в один голос ответили любовники. И снова затаили дыхание, уставившись на омегу огромными глазами-блюдцами.  — Угу… — вновь кивает масмавиец, развернувшись на пятках и сделав шаг в шкаф. Затворил за собой потайную дверь, словно в тумане покинул покои Ормарра, и только тогда прислонился к стене.       Шумно вздохнул, провёл пятернёй по волосам.  — М-да уж… — щеки ощутимо пылали, как и уши. — Какие только тайны не скрываются за дверьми этого дворца…       Не идя, а именно плывя по коридору, Гамаль добрался до гарема. Не помня ничего после увиденного, он вошел в свои покои, велел слугам согреть ему молока с мёдом, а сам устроился в кресле напротив большого зеркала в человеческий рост. С несколько минут вглядывался в ровную гладь перед собой отрешенным взглядом, а затем громко потрясенно пискнул.  — Я всегда знал, что двор меняет людей и язвительные замечания зачастую несут нечто иное, но не до такой же степени! — подскочив, омега метнулся на балкон, чтобы хоть как-то охладить пылающее лицо.       Перед глазами всё еще стояла картина страстного соития начальника дворцовой стражи и старшего над императорскими слугами.       Все мысли из головы выветрились, словно бы их там никогда не было.

***

 — Думаешь… — заговорил Ормарр, когда супруг императора удалился, — что он никому не расскажет?  — Я смею только надеяться на это, — зашипел бета, ударив кулаком по полу, но из-за ковра стук вышел приглушенным. — Я же просил тебя закрывать двери! Почему ты этого не сделал?  — А кто знал, что кому-то взбредёт в голову шляться по дворцу в такой час и лезть в чужие шкафы? — в тон ему прошипел альфа. — Ладно, не злись, Вер. Если он расскажет всё императору и нас прижмут к стенке, так уж и быть, как порядочный альфа я попрошу тебя в младшие мужья…  — Убью, если еще раз так пошутишь! — дёрнулся Вернер, пытаясь отстраниться. Но только вскрикнул и напрягся, когда Ормарр укусил его за шею сзади и двинул бёдрами.       Евнух еще пытался что-то протестовать, но все его попытки возмутиться и огрызнуться тонули в глухих стонах, которые вызывали яростные движения кафы дворцовой стражи.       О том, как быть, они еще успеют подумать, а пока лучше насладиться обществом друг друга, чтобы на утро вновь изображать вечно огрызающихся неприятелей.

***

      В большом зале, где вдоль стен стояли длинные диваны, обитые пастельно-голубым бархатом, а стены были расписаны цветочными мотивами, равно как и ковры, проходила утренняя трапеза.       Хейст, как начальник личной императорской стражи, вместе с еще несколькими хаками, стояли недалеко за спиной Беренгара, который больше налегал на вишнёвый шербет, чем на сладости.       Дёгунин сидел напротив альфы. На нём не было того дурацкого одеяния, позорно похожего на женское платье. Но тёмно-зелёные бархатные штаны и шелковая небесно-голубая туника с вышивкой серебристых колокольчиков ему очень шли, подчеркивая хрупкость фигуры. Гуни даже грудь додумался перевязать, и волосы собрал в высокий хвост. Вот только настроения у него не было.       Он то и дело, что бросал на Хейста испепеляющие взгляды, а тот лишь ухмылялся.       У дверей стоял Лейф Биргер, одетый в коричневые одежды, состоящие из длинной рубахи, халата и широких штанов. Золотисто-рыжие лоснящиеся волосы были заплетены в тугую косу. Янтарные очи недобро прищурены.       Всё это не очень нравилось Беренгару, поэтому в горло ничего не лезло. Слишком гнетущая атмосфера.  — Я не знаю, что ты вбил себе в голову, Гуни, — начал альфа, подняв на него серьёзный взгляд, — но в супруги я тебя не возьму.       Смесок так и не донёс урюк в сахаре до рта. Замер, затаил дыхание. Беспомощно взглянул на Лейфа в поисках поддержки.  — Я бы и Гамаля не взял в младшие мужья, если бы не договор с Сохрэбом в обмен на помощь в завоевании Масмави, — продолжил Беренгар, внимательно следя за эмоциями. — По-хорошему, за то, что ты совершил такую подлость, я должен был казнить тебя. Но я сегодня в добром расположении духа, так что дарую тебе милость. У тебя сейчас два пути, Гуни. Либо ты соглашаешься и перебираешься с детьми жить в мой гарем, как омега, как мой фаворит. Либо ты уезжаешь отсюда. Далеко и навсегда. Я подыщу тебе хорошего мужа. Ты и твои дети ни в чем не будут нуждаться.  — Нет… — сначала тихо, а затем громче возразил Дёгунин. — Нет! Никогда! Ни один из этих вариантов мне не нравится. Как ты можешь быть таким жестоким, Беренгар? Как ты можешь требовать, чтобы я жил бок о бок с теми грязными шлюхами или уехал, доверив воспитание наших детей кому-то другому?       Император мрачно нахмурился.  — Оставьте нас! — холодно приказал.       Стражники вместе с Хейстом уходят, бесцеремонно утащив за собой лекаря, который решил, что его это не касается.  — Я слишком многое тебе позволял, Гуни, — начал Беренгар, как только они остались наедине. — Слишком многое прощал. Но и моему терпению, моей милости рано или поздно приходит конец.  — С чего такие перемены, Гар? — искренне недоумевал омега. Подошел практически вплотную, попытался прильнуть к мужчине, но тот тут же резко отступил прочь подозрительно напрягшись. — Когда ты высылал меня в Бериш, то обещал, что это займёт лишь месяц, а в итоге я пробыл здесь гораздо дольше. Раньше ты бы обнял меня, а сейчас сторонишься. Я чувствую холод в наших отношениях.  — Опять ты про свою любовь, — нахмурился альфа. — Ты мне нравился, Гуни. И нравишься до сих пор. Но я не давал тебе повода думать о чем-то большем.  — Разве? — обиженно поджав губы, Гуни был готов расплакаться. Слишком больно и неприятно слышать подобное. — Факт того, что ты сохранил жизнь мне и отцу, твоё внимание, твои подарки — они говорят за тебя, Беренгар.  — Ты сам до этого додумался или тебе это вбил в голову тот хмырь? Лучше не зли меня. Нам надо решить, как поступить с тобой и детьми. От них я не отказываюсь, поэтому и предлагаю тебе перебраться с ними в гарем. Вы ни в чем не будете нуждаться. У вас будут хорошие покои, я одарю тебя шелками и золотом, как и положено Тархибу. Наши дети получат достойное образование, будут признанными принцами Империи, а после я устрою их судьбы. Разве это плохо звучит? Если не хочешь быть в гареме, то я отпущу тебя, позволю выйти замуж и…  — Я же уже сказал, что мне не нравится ни один из этих вариантов! Я не хочу. Ни золотой клетки со змеями, ни брака с чужим человеком. Или я стану твоим супругом и ты распустишь гарем, или ты никогда не увидишь ни меня, ни наших сыновей!       Гар посмотрел на него холодно и свысока:  — А ты не подумал своей ослиной головой, ничтожество, что мне ничего не стоит избавиться от тебя и забрать детей?       Дёгунин вздрогнул побледнев. Нет, об этом не думал.  — Ты не посмеешь! Не можешь. Не можешь причинить вред отцу твоих детей!  — Почему же? — зло усмехнувшись, Гар сам приблизился к нему, схватив за лицо и заглядывая в мечущиеся в страхе глаза. — Что мне помешает убить тебя, Гуни? Или думаешь, что такой особенный и тебя не коснётся мой гнев? Самоуверенный идиот!  — Гар, послушай… — голос омеги предательски дрожит. Смесок хватается за запястье императора, пытается заставить его ослабить хватку.       И Беренгар его отпускает, но лишь для того, чтобы ударить кулаком по уху, сбив с ног. Громко вскрикнув, Дёгунин падает, хватается за пылающее ухо, скулит, роняя слёзы. Больно, страшно…  — Зря я тебя раньше не убил, — процедил император, направившись к дверям. — Надо было это сделать еще тогда, когда ты сунул свой нос в мои документы.       Омега громко всхлипнул, заставляет себя сесть. Его бьёт озноб, по щекам бегут крупные слёзы.  — Почему ты так изменился, Гар? — бросает ему в спину Гуни, даже не думая подняться. Скалится, прожигая спину остановившегося альфы. — Это из-за него? Что тебе успела нашептать эта уродливая шлюха?!  — А ты еще глупее, чем я думал, раз считаешь, что хоть кто-то способен повлиять на мои решения, — громко хмыкает Беренгар, выходя в коридор.       Не успевает расслышать слова проклятия, брошенные вслед бывшим любовником.       Тут же в коридоре встречается с пылающими злобой и ненавистью янтарными очами лекаря, которого всего аж потряхивает. Поморщившись, Гар переводит взгляд на удивительно спокойного Хейста, который, как и его подчинённые, вытянулся по стойке «смирно».  — Придержите старика, — велит император.  — Что… что всё это значит?! — возмущенно шипит Лейф, дёргается, когда двое хаков скручивают ему руки за спиной и заставляют упасть на колени, низко склонив голову.       Хейсту даже не нужно отдавать приказа, чтобы он немедленно последовал за Беренгаром в большой зал, где остался Дёгунин.       Двери запираются изнутри на засов, приглушая вопли голосящего лекаря.       Смесок вздрагивает, всё же поднимается с пола, прижимая руки к груди. С недоумением и опаской переводит взгляд с императора на солсетурина, и наоборот.  — Гар? Что происходит?  — Убей его, — звучит холодный приказ. Беренгар уверен в своём решении.       Хейст лишь зловеще скалится. Неспешно, с грацией хищника движется по направлению к дрожащему от ужаса омеге.       «Это не правда! — мысли лихорадочно бьются в голове Дёгунина. — Этого не может быть. Он не посмеет… не может…»       Смесок пронзительно взвизгивает, бросается к ногам императора, вцепившись в черную штанину.  — Нет, прошу, Повелитель! — слёзы льётся из глаз, обильно стекают по щекам. — Пощадите, не трогайте… ради наших детей!       Но Беренгар молчит.       Хейст морщится. До боли знакомая картина. Он и сам когда-то молил Гара сжалиться, умолял Касыма, только не о сохранении жизни. Нет, о другом. Смерти Хейст не боялся. И тем не менее, жалости к смеску не испытывал. Лишь отвращение.  — Повелитель, умоляю! Повелитель! — истошно завопил Гуни, когда позади него встал солсетурин, ухватил за волосы на затылке, вынуждая запрокинуть голову назад. — Беренгар! Гар! Молю…       Изогнутое острое лезвие прижалось к открытой смуглой шее.       Хейст не спешил. Встретился с аквамариновыми очами Беренгара, ожидая сигнала. Отчего-то не верилось ему, что у альфы всё же хватит решимости избавиться от глупого любовника.  — Жить хочешь, — не спрашивает, а утверждает Гар, хмыкнув. — Если сохраню тебе жизнь, то сделаешь так, как я тебе прикажу?  — Д-д… да! — живо отзывается Гуни, дрожа всем телом. Слишком громко и отвратительно всхлипывает, проглатывая застрявшие в носоглотке сопли. — Всё, что скажешь. Только не убивай. Я жить хочу! С нашими детьми хочу жить!  — Вот и славно, — довольно скалится император, сложив руки за спиной. — У тебя есть месяц, чтобы подготовиться. Я найду тебе хорошего мужа и вы вместе с ним уедете в какую-нибудь отдалённую провинцию Сариисина, или вовсе в Масмави. Что до детей, то я еще подумаю, оставлять их с тобой или нет. Ты меня понял, Дёгунин?  — Д-да, П-Повелитель, — омега быстро кивает. Зубы стучат, выбивая нервную дробь. Ему страшно, больно и холодно. Так холодно! Кто бы обнял…  — Вот и замечательно, — удовлетворённо кивает Гар. — С тобой останутся несколько моих людей. Через пару дней я пришлю небольшой отряд хаков. Они будут следить за тобой, чтобы ты не надумал сбежать или натворить чего.       Гуни только и может, что кивнуть. Он чувствует себя разбитым, опустошенным. И когда его отпускает Хейст, то позволяет себе обмякнуть, едва ли не рухнуть на устланный коврами пол.       Мужчины уходят, а в зал вбегает бледный Лейф.       За плечи хватает горько рыдающего Дёгунина, трясёт, что-то говорит, пытается успокоить, а у омеги только сильнее начинается истерика.

***

      Четверо воинов из личной стражи императора остаются в Берише, чтобы следить за Дёгунином. Вернуться во дворец они смогут лишь после того, как их на посту заменят присланные через день-два хаки из-под крыла Ормарра.       Беренгар легко запрыгивает в седло вороного мерина. Задумчиво хмурится, разворачивая всю процессию в обратный путь.       Хейст едет рядом. И внутри омеги всё клокочет от негодования, злости и непонимания. А еще от обиды и ненависти. И все эти эмоции направлены на императора и смеска. Что такого в этой трусливой костлявой суке, что она так легко отделывается всякий раз, когда другого на неё месте раз десять уже запытали бы Сыны Смерти и скормили свиньям? Чем Гуни так сильно зацепил Беренгара, что тот его прощает и жизнь сохраняет? Ничего ведь полезного смесок не сделал. Наоборот, только всё портит.  — Я в город хочу, — неожиданно изрекает Хейст, заставляя императора посмотреть на него. — Проветриться.  — Не успел вернуться ко двору, как спешишь от него отдохнуть? — усмехается Гар, а сам напрягается, сжимает поводья.  — В носу свербит от цветочного запаха, — с трудом сдерживает, чтобы не зашипеть омега, — хочу его перебить чем-то более отвратным. И ты мне новое поместье обещал. Помнишь?  — Помню, — император задумчиво закусывает щеку изнутри. — Как приедем в Гурур, я выпишу тебе дарственную на поместье и земли. Затем даю тебе вольную на сутки. За это время постарайся и проветриться, и поместье осмотреть, и за сыном послать. Уверен, что в столице у тебя есть люди, которые являются связующим звеном между тобой и поместьем Нария.  — А ты проницателен, — усмехается Хейст, а про себя зло фыркает.

***

      В таверне было людно, что вполне обыденно для вечернего времени суток.       Подавальщики только и успевали разносить заказы, попутно спрашивая у посетителей не желают ли они провести время в компании миловидных омег и женщин.       И если Сарда сразу же отшивал назойливых юнцов, то Хейст еще думал. Да, ему не помешало бы снять какую-нибудь шлюху, чтобы выпустить пар.  — Как я понимаю, ваш план сработал, — хмыкнул главарь наёмников, обманчиво расслабленно сидя за круглым столиком.  — У меня для тебя будут два новых задания, — сразу перешел к делу Хейст, отправив в рот маленький кубик имбиря в меду. — Нужно будет избавиться от кое-кого, но так, чтобы со стороны казалось, будто смерть была естественной.  — Мне это уже нравится, — хмыкнул Сарда, отпив немного кислого вина, щедро разбавленного водой. — Кто на этот раз посмел вам не угодить, господин?       Криво усмехнувшись, омега огляделся по сторонам, словно кого-то высматривая. Шум стоял такой, что порой не было слышно собственных мыслей. Но он всё равно подался вперёд, гипнотизируя собеседника взглядом.  — Аким Нефес, заключен под стражу в местную темницу за подстрекательство народа к бунту против императора. Сумеешь сделать так, чтобы этот выродок скончается незамедлительно, но в мучениях, озолочу.       Альфа долго и пристально смотрел на солсетурина. Оба были в глубоких капюшонах, едва ли не надвинутых на лица.  — Один из моих людей разбирается в ядах и знает состав одного, который вас может заинтересовать, — наконец-то ответил Сарда. — Яд действует не сразу. Сначала несчастного мучают озноб и вялость, как при болезни. А затем его начинает рвать и доходит до кровавого поноса. Все симптомы указывают на отравление не свежими продуктами или очень грязной водой. В конечном итоге жертва погибает в дерьме и рвоте через сутки, но выглядит это так, если бы он захлебнулся рвотными массами.  — Мне уже нравится, — зловеще усмехнулся Хейст, вновь подцепив двумя пальцами кубик имбиря в меду. Не обратил внимания на пристальный взгляд наёмника. — А теперь о твоей второй задаче. Когда разделаешься с Нефесом, явишься вновь сюда. Встретишься с человеком, которого я пошлю. Вместе вы вернётесь в Хейлу, чтобы забрать Сьера. Всего можете не брать. Только самое необходимое.  — Решили куда-то переправить мальчишку?  — Да, в новое поместье. Поближе к моей работе. Хоулф — небольшое поместье, зато всего в четырёх часах езды галопом от Гурура. Хочу, чтобы Сьер был под боком. Так будет проще присматривать за ним.  — Недалеко от Гурура говорите? — тёмно-рубиновые очи Сарды зажглись интересом. — Неужели вам удалось пристроиться где-то под боком императора, господин?  — А тебя это напрягает? — покончив с имбирём, Хейст сделал глоток отвратного разбавленного пойла. Поморщился, отодвинул глиняную кружку. Натянул черную шелковую перчатку.  — Нет, нисколько. Просто в очередной раз убеждаюсь, что связался с весьма непростым человеком. Всё будет исполнено в лучшем виде, господин.       Вожак «Шакалов» поднялся из-за стола, уже явно собираясь уходить, но остановился. Обернулся, поправляя капюшон:  — В одном из домов недалеко от площади Меркези были обнаружены останки троих людей. По словам соседей там проживали женщина с детьми, к которым достаточно часто наведывался богатого вида альфа. Этот альфа недавно вернулся.  — К чему ты это рассказываешь? — невольно напрягся омега. Не спроста все эти разговоры.  — Так, ни к чему, — пожал плечами Сарда, положив на столик несколько медных монет. — Просто подумал, что вам будет интересно узнать, что этот человек побывал в доме той женщины, чьего мужа вы велели привезти. И этот же человек наведался в заброшенное здание, где вы «веселились» с уголовниками над каким-то несчастным. Всего доброго, господин Миркюр.       Проводив альфу взглядом, Хейст тихо выругался. Почему-то он сразу подумал об Озджане, который почему-то заимел на него зуб.

***

 — Хейст-кафа! — Актан-орталама, главный евнух гарема, быстро засеменил навстречу солсетурину, едва тот появился в восточном коридоре. — Я уже вас заждался…  — Что, за время моего отсутствия кто-то успел сдохнуть и утащить за собой Синдри? — раздражено дёрнув плечом, скривился Хейст.  — А? Нет, хвала Алкхалиду, все живы и здоровы. И Бекчи тоже.  — Ну так за каким чертом я тебе нужен? — рявкнул солсетурин, скалясь. Меньше всего ему хотелось сейчас тратить время и внимание на дела гарема.  — Вас Гамаль-Кефалет к себе просит, — стараясь не показывать страха, ответил евнух. — Я ему сказал, что гаремом и всем, что с этим связано занимается в основном Синдри-Бекчи, но он и слушать меня не стал.  — Гамаль? — хмыкнув, омега закусил щеку изнутри. Ему стало любопытно, что же такого понадобилось императорскому младшему мужу, что тот послал за ним. — Ладно, пошли. Но если Повелитель спросит, сам перед ним ответишь.       Актан только пробормотал что-то себе под нос, но не более.       По дороге в гарем встретился взволнованный Ормарр. Кафа дворцовой стражи мгновенно напрягся и насторожился, как только узнал, что солсетурин направляется в покои Кефалета. Принялся расспрашивать зачем и почему? Хейст только и смог, что раздражено гаркнуть «не знаю!». Поведение Ормарра его позабавило. Взрослый мужчина, чуть старше сорока, а ведёт себя, как провинившийся мальчишка.       В общей комнате гарема было людно. Девушки и омеги занимались своими делами. Кто последние сплетни обсуждал, кто на арфе играл, а кто тихонько напевал популярную «Песнь печали», повествующую о прекрасной девице, что стала жертвой изнасилования, родила ребёнка, пережила его смерть, подалась в проститутки, а после встретила человека, полюбила его и стала жить с ним. Лишь спустя годы, девушка узнала, что её возлюбленный — брат насильника, и не придумала ничего лучше, чем убить их общих детей и себя.       «Снова всякую ересь восхваляют, — про себя презрительно фыркнул Хейст. — И как Гар их вообще терпит, тупиц таких?»       У покоев Кефалета как всегда стояли двое стражников, окидывающие всякого прошедшего пристальным взглядом. Внутри пахло чем-то сладким, очень похожим на ягодный ликёр. Слуги, беты, омеги и пара девиц, одетые в одинаковые дымчато-розовые скромные одежды, тут же быстро удалились.       Двери за Хейстом затворились, а Актан остался снаружи.  — Доброе утро, Хейст, — холодно начал Гамаль. Видно, что он проснулся достаточно рано, поскольку его иссиня-черные волосы были идеально уложены в низкую прическу, в глазах не было и намёка на сон, да и одеяния из длинной шелковой туники цвета павлиньего пера и таких же шальвар, сидело идеально, только подчеркивало красоту его носителя.  — Такое уж и доброе? — нахмурился солсетурин, но от приглашения занять место поближе к Кефалету, не отказался. Сел в удобное мягкое кресло, изображая обманчивую расслабленность.  — Есть одно дело, которое я бы хотел обсудить с тобой, — заговорил Гамаль, разлив по двум серебряным кубкам сначала гранатовый шербет, а после добавив из хрустального графина ягодного ликёра. — Так уж сложилась жизнь, что больше мне не к кому обратиться за помощью.  — Прям уж не к кому? — едко ухмыльнулся Хейст, взяв кубок и сделав маленький глоток. — А как же наш Великий Визирь? Помнится, он всегда любил смотреть на тебя, как на свою собственность.       Масмавиец побледнел, испуганно посмотрел на собеседника. И всё же взял себя в руки.  — Речь о нём… я знаю, что ты не из тех, кто первее всех побежит жаловаться Беренгару, но и доверять некоторые вещи тебе опасно. Но у меня нет иного выбора. Озджан… он в сговоре с моим дедом, Сохрэбом…       Голос Гамаля то падал до шепота, приобретая волнительные нотки, то становился твёрдым, решительным. В зависимости от того, о чем говорил омега. Он не постеснялся рассказать, как много лет назад его сосватали Маарифу, который кормил Сохрэба обещаниями занять престол Сариисина. Поведал о том, что Озджан несколько раз пытался совершить покушение на Беренгара, но тщетно.       Кефалет нервничал. Это заметно по трясущимся кончикам пальцев, дрожащему голосу и бегающим в панике маслянистым глазам, что за несколько минут будто бы выцвели, утратив свой прекрасный насыщенный сапфировый оттенок.       Но Гамаль продолжал рассказывать. Рассказывал про то, что Сохрэб и Озджан хотят избавиться от Беренгара, но уже его, Гамаля, руками, чтобы потом тоже устранить. А ведь омеге еще так хочется жить!       Хейст слушал внимательно, не перебивал, чувствуя себя жрецом, которому доверил тайну исповеди один из прихожан. Забавное сравнение, но именно так это всё и выглядело.       И всё же, было здесь что-то не так. О чем-то масмавиец недоговаривал.  — Это всё очень интересно, — наконец-то подал голос Хейст, — но кое-что не сходится. То, что ты вляпался во всё это, Гамаль, только твои проблемы. Меня куда больше волнует, почему Озджан резко начал питать ко мне ненависть? Почему сказал, что я заплачу за какое-то злодеяние?       Гамаль напрягся, практически перестал дышать. Страшно. По спине пробежал предательский холодок.  — Ладно, будем действовать иначе, — допив вкусный коктейль, солсетурин поставил кубок и жестом велел его наполнить вновь.       Кефалет кивнул, оторопело наполнил кубок сначала ягодным ликёром больше, чем наполовину, а после разбавил совсем немного гранатовым шербетом.  — Я буду задавать интересующие меня вопросы, а ты — отвечать на них. Только честно, Гамаль. Понял?       Быстрый кивок, и судорожный вздох вполне устроили Хейста:  — Что ж, тогда… У Озджана был кто-то в городе?  — Да… — голос дрожит, а страх комом встаёт поперёк горла. — Он навещал один дом, недалеко от площади Меркези…       «Вот как? Что ж, Сарда, спасибо за наводку. Кажется, всё начинает проясняться…»  — Женщина и дети, что жили в том доме, имеют какое-то отношение к Озджану?       Гамаль долго смотрит на собеседника не мигающим взглядом, сильно бледнее, что аж губы становятся синюшного оттенка.  — Д-да… Она… это его тайная семья. Когда Беренгар ушел в поход на Худу, у Озджана появилась эта женщина уже тогда.       Он пытается справиться с эмоциями. Обида и злость на Великого Визиря граничат со страхом, который вызывает мурашки по всему телу и заставляет опасаться худшего. Нет, Гамаль подозревал, что не будет легко, но он решился и отказываться от своего плана не собирался.  — Прав ли я буду, что к смерти этой женщины и её детей, ты причастен? — Хейст делает глоток, наслаждается приятным сладко-терпким напитком. Дождался утвердительного кивка, чтобы скривиться. — Тогда, чего ты хочешь от меня? Это ваши с Озджаном проблемы.  — Н-но…  — К тому же, — допив, солсетурин поднялся, поставил кубок на деревянный круглый столик, наклонился к встревоженному масмавийцу, глядя в мечущиеся в панике глаза, — что мне мешает пойти к Беренгару и рассказать ему о том, что ты мне рассказал? Я тебе даже могу любезно подсказать, что случится со всеми вами. Сохрэба отравят, так что будет выглядеть так, будто старик умер от остановки сердца. А что, боги всегда забирают «лучших» из нас. Озджана обвинят в государственной измене, казнят, а ты… Тебя либо отошлют, либо подошлют к тебе Сынов Смерти. Но выглядеть всё будет так, будто бы Цветок Масмави не выдержал смерти любимого деда и в горе наложил на себя руки.  — Ты мог бы так поступить, но не сейчас, — собираясь с силами, стараясь перебороть страх, как можно более твёрдым голосом ответил Гамаль. — Сейчас именно то самое время, когда мы должны объединиться, Хейст.  — Неужели? Хах… назови мне хоть одну причину.       Масмавиец облизнул обескровленные губы, сцепил пальцы рук вместе, тщетно пытаясь скрыть дрожь. Сделал глубокий вдох, собираясь с силами, и ответил:  — Потому что именно Озджан сделал всё возможное, чтобы ты оказался в руках Нария. Они были в сговоре против тебя.       Багровые брови удивлённо приподнялись, и через мгновение сознание Хейста затопили ярость, ненависть и жажда мести.