Равные Солнцу

Тархиб — «Желанный», фаворит, аналогичен женскому Метреси. Кефалет — жена или младший муж правителя, взятые в брак в качестве залога мира и гаранта безопасности. Дословно означает «Залог». Бекчи — должность Хранителя покоев при правителе. Анне — мать, титул хозяйки гарема, матери правителя. Кёле — рабыня, так и не попавшая на ложе господина, но перешедшая в услужение в качестве служанки к фаворитке или царице. Агасы — военачальник, генерал. Билге — должность советника при царе Сариисина, часто используется для общего обозначения сановников. Метреси — госпожа, титул фаворитки в гареме, даруется господином во время беременности или после рождения наследников. Рахип — жрец. Орталама — обращение к евнухам. Уста — «господин», вежливая форма обращения к знакомым и незнакомым мужчинам в Сариисине. Хак, хаки — воин, воины, стражи. Кафа — капитан стражи (городской, дворцовой). Бакир — медная монета в Сариисине Фида — серебряная монета в Сариисине Хазине — золотая монета в Сариисине ____________________________________________________________________________

Среди проклятых скал, до девятой ступени, Вниз душа сорвалась, для неё — я распахну свои двери. Нет, уже не спасти, сгорает пепел в надеждах, Страх, я забираю тебя. Твой прах ветер развеет. Stigmata — До девятой ступени

      Быстро спрятав свои истинные эмоции за маску холодного равнодушия, Хейст отстраняется.  — Решил все карты выложить на стол? Глупо, Гамаль, очень глупо. Ты мог сразу сообщить мне о причастности Озджана к играм Нария, а не рассказывать то, за что тебя с лёгкостью можно отдать палачам.  — В этом ты прав, — согласился напряженный императорский супруг, — но я не боюсь рисков. Пойми, я рассказал тебе всё. И я более, чем уверен, что в случае чего, Озджан пожелает рассказать тебе свою версию всего этого. Разумеется, что он выставит меня крайним, а себя будет оправдывать до последнего.  — А где гарантии, что правду говоришь именно ты, а не он? Кому мне из вас верить, ведь, как я понимаю, у вас обоих есть зуб друг на друга?       Гамаль совсем сник. Нет, понимал, что будет сложно и что Хейст не дурак, его так просто не переманишь на свою сторону, но хотелось верить в лучшее. Увы, вера стремительно тлела, как ароматные цветы, брошенные по утру слугами в растопленный камин.  — Кому из нас верить — решать тебе, да только Озджан не простит тебе убийство его женщины и детей, — как-то хитро ухмыльнулся Гамаль, внезапно вальяжно развалившись в кресле. Глаза вспыхнули лукавым пламенем.  — Если я ему скажу правду… — не нравилось всё это Хейсту. Совсем не нравилось.  — Можешь попытаться, но у меня есть вещь, которая не оставит у Озджана сомнений в твоей причастности к смерти той девки с её ублюдками, — наконец-то масмавиец начинает ликовать от своей собственной игры. Едва заметным жестом касается собственного бока, где за широким поясом спрятано кольцо, снятое с пальца тайной жены Маарифа.       «Вот же сука! Всё просчитал, скотина двуличная. Но в эту игру мы можем играть вдвоём…», — оскалился солсетурин.  — Конечно, это всё звучит весьма убедительно, — уперевшись руками о подлокотники кресла, Хейст совсем низко склонился к лицу собеседника, обдав его губы жарким дыханием, — но и ты не забывай, что у меня есть свидетели, которые видели, как подозрительные люди наведывались в дом той женщины.       Гамаль нахмурился, забавно надулся, словно его только что оскорбили. И это дало Хейсту право считать, что он на верном пути.  — Тварь! — процедил масмавиец, и вздрогнул, громко ахнул, широко раскрыв глаза, когда в его губы впились властным, но коротким поцелуем.  — Взаимно, сорняк, — ухмыльнулся солсетурин, отстранившись. Растерянность и недоумение, отразившиеся на красивом лице, ему нравились. — Но не думай, что я делаю хоть что-то ради тебя. За избавление от Озджана я ведь тоже могу тебя кое о чем попросить.  — О чем же? — с трудом совладав с эмоциями, ощущая, как горят щеки, омега чуть подался вперёд.  — У тебя ведь есть сын-омега, — попытался невинно улыбнуться Хейст. — Когда придёт время, постарайся сделать всё возможное, чтобы Беренгар согласился устроить брак вашего отпрыска с моим подопечным.  — Что?! Но ведь это…  — Возмутительно? Гамаль, умоляю, это не такая уж большая цена за дальнейшую спокойную жизнь без Озджана под боком.  — А в мужья к Беренгару набиться не хочешь? — огрызнулся Цветок Масмави. — Ох как он обрадуется, ведь кроме тебя он больше никого к себе не подпускает!  — Неужели?  — Именно. Вчера, когда ты утром уехал, он весь день занимался делами, а когда Актан предложил ему выбрать кого-то из гарема, то резко заявил, что никого не желает видеть.  — Что поделать, если я намного лучше всего гарема вместе взятого, — самодовольно пропел Хейст, лучезарно улыбнувшись, из-за чего у Гамаля нервно дёрнулся глаз. Но тут же посерьёзнел. — Впрочем, это не так уж и важно. Надеюсь, что это всё, о чем ты хотел поговорить.  — Да, можешь проваливать, — как можно более высокомерно ответил брюнет, небрежно махнув рукой в сторону двери. — Только… ты ведь видел его? Того смеска…       Уже собираясь выйти, Хейст остановился у дверей. Хмыкнул, бросив через плечо:  — Видел. Но ему недолго осталось…       Уходя, он так и не заметил, с каким облегчением вздохнул Гамаль и без сил откинулся на спинку кресла. Голова внезапно разболелась, а на губах всё еще ощущался тёплый поцелуй солсетурина, равно как и его аромат, щекочущий ноздри. Аромат осени, аромат смерти…

***

      Руки Дёгунина тряслись от напряжения и волнения. Он и сам не понимал, что с ним такое. С тревогой смотрел на всегда ухмыляющегося Хранителя императорских покоев, принимая от него медный тубус с запечатанным внутри посланием.  — Это из темницы, — сообщил Синдри, окинув смеска мрачным взглядом. — Пришло еще ночью, но Повелитель лишь сейчас велел доставить письмо тебе.  — Вот как… — крепче стиснув тубус, Гуни поспешил в дом.       Быстро промчался мимо гостиной, где лениво раскуривал кальян Лейф, поднялся на второй этаж и прикрыл дверь собственных покоев, не потрудившись даже запереться, чтобы никто не вошел.       Сердце бешено билось в груди, сжимаемое через раз невидимой рукой, причиняющей странную, режущую боль.       Дрожащими руками Дёгунин открыл тубус, достал письмо, сломал императорскую печать, прежде чем приняться за чтение. Глаза жадно вперились в угловатую вязь, — почерк Беренгара не сложно узнать, — и по мере прочтения строки за строкой, стремительно становились влажными.       Омега и не заметил, как из горла вырвался сначала громкий всхлип, а за ним и горький плач. Сжимая в руках письмо, Дёгунин медленно опустился на колени. Плечи крупно дрожали.  — Нет… этого не может быть… Это не правда! — отчаянно не хотел верить смесок, снова и снова вчитываясь в послание императора. И каждая строчка отдавалась жгучей болью в груди, рвала душу на части.       Дверь тихо приоткрылась, пропуская бету внутрь.  — Молодой господин? — осторожно подал голос Лейф, неспешно приближаясь.  — Ты же… — Гуни дёрнулся, обернулся к нему, наградив злым взглядом, — говорил, что отец здоров! Ты уверял, что с ним в порядке!  — Но я не солгал тебе, — несколько растерялся мужчина. — Седмицу назад, когда я его навещал по твоему приказу, Аким-уста был здоров. Что случилось, молодой господин? Неужели ваш отец…  — Мёртв! Он мёртв, Лейф, — глотая слёзы и всхлипы, омега отвернулся, выронил из рук окроплённое влагой письмо. — Мой отец умер еще минувшим днём, а я об этом узнаю только сейчас. Как так-то, Лейф? Как он мог умереть, если был здоров? Да еще и так ужасно?       Лейф нахмурился. Твёрдым шагом подошел к рыдающему Гуни, чтобы поднять с пола письмо и самому изучить его содержимое. Император Беренгар слал свои искренние соболезнования, сообщая, что Нефес Аким-уста подцепил какую-то инфекцию, которая спровоцировала возникновение болезни. Увы, несчастный скончался, захлебнувшись в собственной рвоте прежде чем к нему успели послать лекарей. Акима нашел один из стражников, лежащего в собственных кровавых испражнениях.  — Не похоже это на обычную инфекцию, — нахмурился бета. Отложив письмо, обнял рыдающего Дёгунина за плечи, прижимая к себе. — Тише, мальчик, тише. Ты должен быть сильным. Не верю я в то, что твой отец умер от инфекции. Слишком подозрительно всё это выглядит.  — На что ты намекаешь? — громко шмыгнув носом, омега поднял на него стремительно краснеющие глаза.  — А сам подумай. Не кажется ли тебе подозрительным, что Аким-уста внезапно захворал и умер именно тогда, когда у тебя побывал император?       Гуни покачал головой, отстранился от Лейфа. С трудом заставил себя перестать всхлипывать и на время высушить слёзы. Оплакать отца он еще успеет, а пока стоит послушать, что скажет мудрый лекарь. Не зря же Лейф приходится смеску главным другом и советником.  — Но Беренгар не мог так поступить, — не совсем уверенно начал Гуни, и затих, осознавая к чему клонит бета. — Лейф!  — Да, ты всё правильно понял, молодой господин, — одобрительно кивает лекарь.  — Это всё та шлюха… Этот солсетурин! Он был так недоволен, когда Беренгар велел ему остановиться и не убивать меня. Эта тварь…  — Только осторожнее, молодой господин, не действуйте слишком сгоряча. Если вы пойдёте со своими предположениями к императору, то он вас даже слушать не станет. Я не знаю, что в этом солсетурине особенного, но он явно не последний человек и имеет над Повелителем какую-то власть. Я более, чем уверен, что именно он стоит на пути к твоему счастью.       Дёгунин кивает, сжимает кулаки. Он зол. А ведь действительно, всё ведь было хорошо, пока не появился этот уродливый солсетурин со страшным шрамом. Гуни ловит себя на мысли, что если бы Беренгар приехал в Бериш один, то они смогли бы спокойно обо всём договориться, принять важное решение и, возможно, устроить свадьбу.  — Там снаружи стоит Бекчи Повелителя, — дрожащим голосом заговорил Гуни, поднимаясь с пола и утирая слёзы. — Позови его. Скажи, что это очень важно.       Лейф послушно удаляется, а у омеги еще есть несколько минут, чтобы быстро всё продумать, мысленно подготовиться к важному разговору, а затем спрятать письмо и устроиться поудобнее в кресле.       Голова разболелась, глаза начало жечь, но Гуни старался не обращать на это внимания. Попытался заставить себя расслабиться, когда вошел кальтовец.  — Тот уста сказал, что у тебя есть какое-то дело ко мне, — блондин сразу же скользнул взглядом по столу, где был идеальный порядок: бумаги сложены ровной стопкой, письменные принадлежности с чернилами стоят в янтарной шкатулке с откидной крышкой. — Хотя Повелитель сказал, что не ждёт от тебя ответа…  — Я хочу поговорить о другом, Бекчи, — от напряжения омега сжал подлокотники кресла. — Я знаю, что рядом с Повелителем появился один человек, солсетурин…       Синдри тут же скривился, словно съел что-то кислое:  — Этот выродок… он является подстилкой нашего Повелителя. Говорят, что раньше он занимал должность Хранителя покоев, но потом впал в немилость и был куда-то сослан. Куда именно — никто не знает, все только строят догадки. Но то, что этот солсетурский выродок как-то влияет на Повелителя — очевидно.  — О! — только и смог удивлённо воскликнуть Гуни, который не ожидал подобного. Он-то думал, что сейчас придётся мягко подводить Синдри к тому, что солсетурин опасен и вообще плохой человек. — Я надеюсь, что ты понимаешь, что если мы ничего не сделаем с этим человеком, то рискуем все пострадать.  — Неужели тебе тоже чем-то не угодил этот порченный альфа?  — Неважно. Я сейчас о другом. Вы, Бекчи, не думали о том, что раз этот солсетурин когда-то уже занимал должность Хранителя, то попытается вернуть её себе? Если это так, то скоро от вас избавятся. Найдут повод. Повелитель, увы, слишком прислушивается к советам этого… в общем, вам бы избавиться от него да побыстрее. Пока не избавились от вас.  — Ты что-то знаешь, да? — с подозрением покосился на него Синдри, сделав шаг вперёд.       Дёгунин робко улыбнулся. Ему не хотелось этого делать, но придётся. Ложь Гуни презирал и ненавидел, но сейчас это был единственный способ подтолкнуть Синдри к решительным действиям, избавиться от солсетурина и попытаться вернуть к себе расположение Беренгара.  — Только то, что Повелитель намерен восстановить этого человека в должности Бекчи, а вас… в общем, вас либо отправят куда-нибудь подальше или еще чего хуже. Тот солсетурин заявил, что ему не составит труда от вас избавиться. Это то, что я слышал, когда они решили отдохнуть и расположились на балконе.  — Вот же сука! — прорычал кальтовец, сжав кулаки и оскалившись. — А ведь при дворе все твердят, что я недолго задержусь на своём месте…       Гуни с трудом сдержал удивлённый возглас. Как же всё удачно складывается…  — Но ты ведь не просто так всё говоришь, верно? — еще больше нахмурился Синдри. — Ты ведь чего-то потребуешь взамен.  — Да, потребую. Постарайся как можно быстрее избавиться от солсетурина, а потом устрой мне встречу с Беренгаром. До конца этого месяца.  — Я посмотрю, что смогу с этим сделать…

***

      Закусив запястье, пытаясь заглушить собственные стоны, Хейст с опаской покосился на незапертые двери императорских покоев, за которыми столпились билге, ожидающие своего правителя для проведения очередного заседания Великого Совета.       А Беренгара словно только еще больше подстёгивал риск быть обнаруженным. Крепко удерживая любовника за бёдра, прижимая его грудью к стене как раз возле дверей, мощными толчками врывался в сочащийся влагой омежий зад.       По телу Хейста бегали мурашки. Стоны застревали где-то в глотке, так и не находили выхода наружу. А так хотелось стонать в голос, кричать и рычать во всю мощь лёгких от удовольствия.       «То ли Беренгар стал слишком хорошим любовником, то ли моё тело стало слишком чувствительным», — перестав закусывать запястье, Хейст ногтями царапнул деревянную панель стены.  — Не сжимайся… так сильно… — хрипло прошептал император, подавшись вперёд и прикусив обнаженное плечо любовника. Иногда становится трудно двигаться, слишком узко, но это только еще больше подстёгивает возбуждение Гара. Он с трудом сдерживается, чтобы не вогнать сильно набухший узел в податливое тело.       Хейст прогибается в пояснице, двигает бёдрами навстречу. Жарко, голова идёт кругом.       Стон всё же срывается с губ, но омеге плевать. Хочется больше, сильнее, глубже, о чем он не стесняясь и заявляет, чем вызывает у Беренгара довольный оскал.  — Какой же ты ненасытный, Хейст, — погладив одной рукой любовника по животу, мужчина опустил ладонь вниз, принялся надрачивать изувеченный обрубок омежьего члена. — И всё же интересно, есть ли у тебя предел? Сколько тебя нужно трахать, чтобы ты рухнул без сил, моля оставить тебя в покое…       «Шесть суток и десяток альф в гон», — про себя ответил Хейст, а вслух только и смог, что пробормотать нечто невнятное.       Долго он не продержался. Глубокие резкие толчки и стимуляция члена помогли парню довольно скоро кончить на сухую, содрогнувшись в приятном оргазме, что волной удовольствия разлился по всему телу.  — Молодец, — хрипло похвалил Беренгар, поцеловав Хейста в висок. Взял быстрый ритм, желая кончить следом.       В самый последний момент заставил себя остановиться, чтобы не вогнать узел в манящий зад, но тем не менее излился внутрь омеги.  — Нас… ждут… — пытаясь перевести дыхание, напомнил Хейст. С трудом сдержал громкий вздох, когда член императора покинул его тело.  — Ничего, пускай еще подождут, — с жаром выдохнул Гар, рывком развернув солсетурина к себе лицом. Положил руки ему на поясницу, прижимая к себе, чтобы затем впиться в приоткрытые губы глубоким поцелуем, который из властного и требовательного внезапно стал мягким и нежным.       Так непривычно… Хейст куда больше привык к грубости, чем к нежности. Но противиться столь редкому дару не стал. Положил руки на широкую грудь императора, отвечая на поцелуй.       «О… со стороны ты так похож на типичного омегу, — гаденько пропел голос Рагнара в сознании. — Мерзость!» Вздрогнув, Хейст резко отпрянул от Беренгара. Воровато огляделся, дабы убедиться, что отца нигде поблизости нет. Чем дальше, тем сложнее контролировать появление Рагнара.  — Нам лучше больше не задерживаться, — приводя в порядок одежду и натягивая штаны, Хейст попытался унять дрожь во всём теле.  — Боишься, что билге будут нас отчитывать? — усмехнулся Гар, поправив штаны и одёрнув пурпурный кафтан, расшитый золотыми волками, мчащимися под огромной луной по лугу. — Я — император. У меня полно дел, которые намного важнее очередного заседания, где ничего интересного не случится. Хотя… мне надо бы отчитать Озджана за то, что он всё никак не отправится исполнять мой приказ в Сахил. Помнится, я велел ему проследить, чтобы провели зачистку от чумных в Сахиле…  — Да, неплохо бы напомнить Великому Визирю о его обязанностях, а то только и может, что крушить мебель в своих покоях, — согласно кивнул Хейст. Нахмурился, вспомнив кое-что. — Ты до сих пор не берёшь к себе в постель никого из гарема?  — Не хочу, — заметно напрягшись, император дёрнул плечом.  — А должен хотеть. Итак по дворцу ходят не самые приятные слухи. Или хочешь, чтобы потом вся Империя заподозрила тебя в мужской несостоятельности?       Гар наградил его тяжелым взглядом. На щеках заходили желваки.  — Послушай, я понимаю, что ты до сих пор не отошел от того, что с тобой случилось… — закусив нижнюю губу, омега положил ладонь на плечо альфы в ободряющем жесте, — но ты не можешь и дальше продолжать от всех шарахаться. Тебе больше ничто не угрожает. Гар, не позволяй демонам прошлого уничтожить тебя, сделать трусом.  — Я не трус! — внезапно рявкнул император, выкинув руку вперёд и сжав шею Хейста.  — Трус, раз не можешь совладать с собой и боишься обычных прикосновений. Только трус будет бояться прикосновений омеги или женщины! Я не удивлюсь, если ты еще будешь шарахаться от собственных детей, если они захотят тебя обнять.       Раскрытая ладонь опалила левую сторону лица Хейста, хотя он видел, что Гар заносит кулак. Видимо передумал в самый последний момент.  — Еще хоть слово, и я отправлю тебя в гарем, омега! — слишком громко рявкнул император, из-за чего солсетурин напрягся.       Стоявшие под дверью стражники и билге могли услышать эту фразу, что не сулило бы ничего хорошего.       Беренгар запоздало спохватился, прикусил собственный язык, смачно выругался, но шею любовника отпустил. Больше не говоря ни слова, он вышел из своих покоев. Бросил мрачный взгляд на столпившихся билге, что-либо с любопытством косились на Повелителя, либо прятали глаза.       Хейст шел бок о бок с подозрительно нервничающим Ормарром.  — Вы часом не заболели, кафа? — холодно осведомился омега, буравя взглядом спину императора. — Слышал, что новый главный лекарь может любую хворь исцелить…  — Я здоров, — слишком резко ответил Ормарр. Закусил щеку изнутри. — Просто… зачем тебя звал Кефалет? Что такого ему понадобилось рассказать тебе, чего он не мог доверить Синдри?       Громко хмыкнув, Хейст наградил мужчину пристальным взглядом.  — Кефалет лишь пожелал мне лично высказать, как он не рад моему возвращению, — соврал он, не упустив того, что кафа дворцовой стражи как-то облегчено вздохнул. — В конце концов, за прошедшие годы наша неприязнь друг к другу никуда не делась.  — Я скажу даже больше, — расслабился альфа, — что за последнюю седмицу ты умудрился вызвать ненависть и гнев у всех придворных.       Билге, шедшие позади, напряжено молчали. Делали вид, что не слышали сказанных слов, но про себя уже представляли, как завравшегося солсетурина казнят, отправив на кровавые бои, которые так сильно любит император.       Едва Беренгар переступил порог Зала Великого Совета, как еще больше нахмурился, обнаружив на своих местах Озджана и Синдри.  — Озджан, потом не забудь напомнить достопочтенным билге, что встречать меня они должны не под дверьми моих покоев, а здесь, коль настояли на проведении заседания, — достаточно громко велел император, чтобы плетущиеся позади мужчины услышали и задумались о своём наглом поведении. — В конце концов, мы же не в северных землях, чтобы придворные бегали за своим правителем, как верные псинки.  — Да, Повелитель, я всё исполню, — низко поклонился Великий Визирь, проследив взглядом за Беренгаром, взошедшим на трон.       Синдри тут же подорвался, надел на голову императора высокую корону-тиару, инкрустированную изумрудами и александритами, которую не так давно внесли в Зал Совета на огромной подушке из тёмно-бордового бархата с золотой шелковой бахромой и кисточками.  — Но прежде, я бы хотел, — дерзко продолжил Маариф, выпрямившись, — чтобы вы кое-что услышали. Это касается вашего солсетурина, Повелитель.       Вставший по левую руку от императора Хейст бросил на визиря испепеляющий взгляд. Сам же Беренгар лишь вопросительно приподнял бровь, жестом велев омеге подать ягодного шербета.  — Вот как? И что же ты хочешь мне сказать, Озджан?  — То, что не решались многие, — орехового цвета очи альфы недобро вспыхнули, налились кровью. — Мы вас искренне уважаем и ценим, Повелитель, ибо вы принесли нам не мало славных побед, сделали Сариисин великим и могучим, но при всём при этом, мы отказываемся терпеть этого разносчика грязи!       Билге разом напряглись, переглянулись, несколько недоумевая.  — При всём уважении, Озджан-билге, — кашлянув, вмешался главный придворный казначей Назар, — но не нужно так громко говорить за всех нас.       Остальные дружно закивали.  — О какой такой грязи ты говоришь, Озджан? — дождавшись, пока Хейст сделает первый глоток шербета, дабы убедиться, что напиток не отравлен, Гар лишь потом пригубил его. — Говори прямо, а не ходи вокруг да около!  — Я о том, что этот солсетурин есть явное противоречие законам, которые вы сами же и подписали! Всем известно, что за греховную связь альфы с альфой надлежит кара и…  — Что ж тебя так резко заинтересовала моя постель, билге? — едко бросил император, усмехнувшись. — Или боишься, что на твоё место я поставлю другого? Что ж, твои опасения тогда оправданы, но этим человеком будет отнюдь не Хейст.       «Почему?!» — хотел было возмутиться омега, но промолчал и вида не подал, что недоволен таким заявлением. Впрочем, сейчас его куда больше волновал Озджан. Этот выродок, решивший, что именно Хейст повинен в убийстве его жены и детей, решил действовать.  — Не поймите нас неправильно, Повелитель, — решил вмешаться Синдри, — но вы наделили нас властью и велели следить за соблюдением изданных вами законов. И мы не имеем права бездействовать, пока под нашим носом нарушаются эти самые ваши законы. Ваш солсетурин, может он и достоин того, чтобы занимать должность кафы, однако же ведёт себя отнюдь не как альфа, а как омега. А все мы знаем, что омеги не могут занимать никаких важных должностей и постов, и их удел обитать в гареме.  — Человеку с омежьей внешностью не пристало говорить о подобном, — обманчиво спокойным тоном ответил Хейст.  — Моя внешность никак не повлияла на получение должности Бекчи! — вспылил кальтовец, оскорблённый подобным. — А то, что ты — императорская подстилка, все слышали!  — Довольно! — рявкнул Гар, с трудом сдерживаясь, чтобы не запустить в Синдри бокалом с недопитым шербетом. — Свои отношения будете выяснять в свободное от Заседания время.  — Увы, Повелитель, но вам придётся выслушать много неприятного, — Великий Визирь продолжал прожигать солсетурина ненавидящим взглядом. — Как сказал Бекчи, мы должны следить за исполнением законов. А человек, которого вы…  — Если это снова касается моей постели, то можешь даже не продолжать! — грубо перебил его император. — Мы собрались здесь не для этого…  — Повелитель, этот солсетурин совершил ужасное преступление! Он повинен в убийстве невинных!       Закусив щеку изнутри до боли, Хейст сверкнул глазами в сторону нахмурившегося Беренгара.       На мгновение повисла тревожная тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы под порывом ветра за окном.  — В каком, — кашлянул Гар, — убийстве?  — В одном из домов недалеко от площади Меркези были обнаружены останки женщины с детьми, — Озджану стоило больших усилий, чтобы скрыть дрожь в голосе. — Соседи утверждают, что в один из дней видели неподалёку красноволосого молодого мужчину. А после женщину с детьми никто не видел больше!  — Насколько я осведомлён, то в Сариисине сейчас в достатке красноволосых мужчин, — сжав рукоять Змея, Хейст сгорал от желания вырвать альфе его поганый язык. — Да даже если и так, какой смысл мне убивать какую-то женщину с детьми?  — Из мести! Ведь это я почти семь лет назад открыл глаза Повелителю на твою ложь. Я показал ему Периде, которую выслали из гарема из-за бесплодия, и которая была чудесным образом на сносях!  — Воистину Алкхалид Велик и Всемогущ! — подняв руки к небу, громко возвестил верховный рахип Эрдем.       Мужчины покосились на него неодобрительно, но, а сам рахип лишь ухмыльнулся.  — Мне уже интересно какое отношение вы, Великий Визирь, имеете к той женщине с детьми, в чьём убийстве вы меня обвиняете? — устало вздохнул Хейст. — Если у вас нет доказательств…  — То, что Периде была найдена мёртвой вместе с ребёнком и её муж где-то пропал, уже является весомым доказательством! — едва ли не брызгал слюной Озджан.  — Хватит, — повысил голос Беренгар. — Озджан, если ты кого-то в чем-то обвиняешь, то потрудись предъявить весомые доказательства. Если доказательств нет — то и тема эта закрыта. И вообще, мне интересно, почему ты до сих пор находишься здесь, а не отбыл в Сахил для исполнения моего приказа?  — Повелитель, я бы с радостью отправился в Сахил, но не могу уехать, пока не восторжествует справедливость! И если вам так необходимо, то у меня есть доказательства. У меня есть свидетели, которые видели, как этот солсетурин появлялся возле дома Периде незадолго до её кончины.  — И эти «свидетели» — здесь? — мрачнея, Гар недобро зыркнул на напряженного Хейста.  — Да, Повелитель, я потрудился их привести в Гурур, — утвердительно ответил Озджан, даже не скрывая своего ликования. Впрочем, а чего ему не радоваться, когда император заглотил наживку и в его голове уже посеяно семя сомнения?  — Пусть войдут, — Беренгар сам не заметил, как начал барабанить пальцами по подлокотнику трона. Настроение было хуже некуда. Если Синдри он еще сможет приструнить, заткнуть, то с Озджаном будет сложнее. Потомок бывшего царского рода никогда не знал такта.       Через десять минут, показавшиеся Хейсту мучительно долгими, в Зал Великого Совета вошли четверо мужчин и фигура в тёмно-сером балахоне, что видны были только глаза — поди пойми, женщина то или омега.       Допрашивал их сам император. Спрашивал четко и по делу: кого видели, когда и что было потом. Мужчины отвечали, не мешкали, сразу же говоря, что в дни предположительной кончины женщины с детьми, — что проживала недалеко от площади Меркези, — и Периде, видели красноволосого молодого человека. Все они кивали в сторону молчаливого Хейста, мол, его, именно его они видели.       Только фигура в балахоне, которая оказалась женщиной, сообщила, что видела выходящей из дома Периде фигуру, да не одну, а целых три, но поскольку была ночь и на незнакомцах были капюшоны, то и права утверждать, будто бы присутствующий здесь солсетурин и есть тот ночной гость — не имеет.       Затаив дыхание, Хейст прошелся взглядом по присутствующим. Синдри и Озджан победно ухмылялись, будто ненавистному порождению Дирида уже вынесли смертный приговор. Остальные билге, пусть и молчали, но было видно, как многие из них мысленно аплодируют Хранителю и Великому Визирю за такое замечательное представление. Только Казначей Назар да верховый рахип Эрдем не разделяли этого и недоверчиво косились на двух альф, устроивших это представление.       Взгляд останавливается на Беренгаре. Тот мрачен, угрюм и задумчиво поглаживает щетину, которая грозилась перерасти в скромную бородку.  — Хейст, — как гром среди ясного неба звучит суровый голос императора. — Ступай к себе. И не вздумай покидать Гурур. Уважаемые билге, вы свободны. Озджан, останься. Остальные тоже могут уйти.        Сжав кулаки, скрипнув зубами, Хейст слишком резко сдвинулся с места. Быстро прошел мимо «свидетелей» толкнув плечом одного из них. Распахнув двери, вихрем промчался мимо опешевшего Ормарра, который только и успел бросить удивлённое:  — Что случилось?       Не помня себя, Хейст влетел в собственные покои, громко хлопнув дверью. Сначала в ярости метался по комнатам, не зная куда деть себя, а затем перевернул кресло, сбросил всё со стола, швырнул о стену какую-то дорогую вазу из бело-синего замарадского фарфора.  — Проклятье! Эти выродки… Да чтоб им всем всю жизнь кровью харкалось! Как это вообще могло произойти?! — Что именно? — лениво осведомился Рагнар, устроившись на подоконнике, выстланном тонкими подушками. — То, что кто-то узнал о твоей причастности к смерти семьи Периде или что Маариф решил действовать?  — Всё это! — резко обернувшись, омега бросил гневный взгляд на отца. — А ты думал, что Озджан будет тихо сидеть и ждать, пока ты решишь от него избавиться? Дурак, если оно так! Маариф либо действительно что-то знает, либо просто хватается за любую зацепку, лишь бы можно было тебя очернить перед Беренгаром. Не один ты тут умный, сынок.       Хейст раздражено дёргает плечом. Мечется по комнате, пыхтя от злости. — Хватит ходить туда-сюда, — кривится Рагнар, достав из ножен охотничий кинжал с костяной рукоятью, чтобы заточить, — голова от тебя болеть начинает. Лучше думай, что делать. И быстрее. У Маарифа доказательств против тебя сейчас достаточно. А у тебя против него… только то, что сказал тебе тот масмавийский потаскун.  — Я найду способ переиграть Озджана, — шипит омега, сжимая кулаки. Хочется кого-нибудь избить, убить, лишь бы можно было выпустить пар. — И от этого кальтовского ублюдка избавлюсь! — От всех-то ты избавишься, как же! — огрызается отец, подняв на сына недобрые карие глаза. — Себе-то хоть не лги, Хейст. Ты сейчас в такой диридовой заднице, что даже твой царь тебе не поможет.  — Спасибо за поддержку, — в тон ему ответил парень, взъерошив собственные волосы. — Мог бы хоть немного помочь, а не сидеть здесь и язвить. — И чем я тебе помогу, глупый мальчишка? У меня руки связаны еще туже, чем у тебя. Да и вообще, мёртвые никому никогда не помогают.       Рыча, Хейст продолжил метаться по комнате, сжимая и разжимая кулаки:  — Надо избавиться от Озджана. И чем скорее, тем лучше. — Сейчас это будет опасно делать. Только еще больше подмочишь и без того плохую репутацию. Лучше поговори со своим царём. Может, ваши отношения не так плохи, как мне кажется, и он тебе поможет…  — Хейст? — раздался совсем рядом удивлённый голос Беренгара, отчего омега резко обернулся.

***

      Беренгар злится. Злится на Хейста, который упрекал его в трусости. Злится на Сидри, который смеет совать свой длинный нос куда не следует. Но больше всех злится на Озджана, устроившего самый настоящий фарс. Мало того, что Хейста обвинил в убийстве какой-то неизвестной женщины с детьми, — о причинах смерти Периде и её семьи, Гар знал, — так еще и свидетелей где-то нашел. — Как видите, Повелитель, сомнений быть не может. Ваш солсетурин виновен. Ради сохранения вашей репутации и поддержания порядка, вам необходимо наказать его. Человек, убивший невинных, тем более женщин с детьми, заслуживает только смерти.  — Для начала я хочу выслушать версию Хейста о случившемся. А уже потом станет ясно, кто и чего заслуживает, Озджан.       Меньше всего Беренгару хотелось верить словам и доказательствам Великого Визиря. Да он и не верил. И всё же ему казалось странным, что Озджан так заинтересован в смерти какой-то женщины с детьми.       Поднявшись в свои покои, оставив корону-тиару на столе, император прошел в спальню. Приоткрыл дверь, но замер, услышав голоса.  — Надо избавиться от Озджана, — шипел Хейст. — И чем скорее, тем лучше.  — Сейчас это будет опасно делать, — ответил другой, более низкий и хриплый голос, который заставил Беренгара резко открыть дверь, чтобы увидеть неизвестного собеседника. — Только еще больше подмочишь и без того плохую репутацию. Лучше поговори со своим царём. Может, ваши отношения не так плохи, как мне кажется, и он тебе поможет…  — Хейст? — вмешался Гар, заставляя омегу вздрогнуть и резко обернуться.       Тот взмахнул рукой, словно кого-то выметая прочь. Нож, который был во второй руке, выскользнул из пальцев, с глухим стуком упав на устланный ковром пол.       Беренгар пребывает в смятении. Он и раньше замечал, как на лице Хейста отражается масса эмоций, особенно, когда тот подолгу задумчиво молчит, но не придавал этому значения. Сейчас же, ошибочно решив, что в покоях омеги кто-то есть, он застал лишь самого солсетурина, который хорошо, оказывается, умеет менять голос…  — Ты… только что разговаривал сам с собой? — сведя брови на переносице, Гар сделал пару шагов к любовнику.  — Я? Тебе показалось, — как можно прохладней ответил Хейст. Посмотрел за спину альфе, сфокусировав взгляд на открытой смежной двери. — Надо бы на ручку повесить колокольчик. Терпеть не могу, когда подкрадываются.  — И давно это у тебя? — никак не обратив внимания на его слова, император подошел вплотную, положил руки ему на плечи. — Хейст, это не совсем нормально и я…  — Попробовал бы ты пережить то, что пережил я, и мы тогда поговорили бы о «нормальном», — огрызнулся омега, сжав кулаки. Как же он мог так проколоться? Столько лет тщательно скрывал от всех, а тут… сначала при Касыме, а теперь перед Беренгаром. Ладно, первый мёртв, а вот второй… Он живой, еще решит, что Хейст не в себе, отстранит от дел или решит отдать в руки лекарей для лечения.  — Нарий? Это он сделал тебя таким? — Гар хватает за подбородок, заставляет омегу поднять голову, смотрит в панически бегающие глаза. — Хейст, ты можешь мне доверять. Если тебя что-то тревожит, я всегда буду рад тебе помочь…  — Меня это никак не тревожит! — слишком резко ответил солсетурин, отведя взгляд. — Лучше… скажи, что ты решил. Ты веришь тому, что сказал Озджан?  — Нет, — нисколько не колеблясь, ответил альфа, ласково поглаживая любовника по левой щеке. — Слишком уж складно поёт, да и его «свидетелям» я тоже не очень-то доверяю. Но беда в том, что всё это видели и слышали остальные билге.  — Мы должны избавиться от Озджана, — прошипел Хейст, оскалившись. — И дело не в моей неприязни к нему. Это необходимо ради блага нашей Империи и твоей жизни, Гар. Маариф в сговоре с Сохрэбом и в их планах на первом месте стоит избавление от тебя.       Аквамариновые очи вспыхнули странным пламенем.  — И как давно ты знаешь об этом? — Беренгар сам не замечает, как болезненно впивается пальцами в лицо Хейста.  — Недавно, лишь несколько дней назад узнал об этом, — поморщившись, омега упрямо смотрит императору в глаза. — Доказательств у меня особо нет, но мы можем попытаться обыскать его покои…  — А толку? Надо было раньше об этом говорить. Теперь, если мы обвиним Озджана в государственной измене и попытке меня убить, то со стороны это будет выглядеть, как ложь, лишь бы спасти тебя.  — Тогда сиди и жди, пока тебе накинут на шею петлю! — зло выплюнул ему в лицо Хейст, рыча. Он начинал раздражаться, выходить из себя. Вырвавшись из рук Гара, принялся метаться по комнате, ища взглядом чего бы еще сломать или перевернуть. Наконец не выдерживает, кидается к двери, выглядывая наружу, крикнув стражникам. — Вернера ко мне! Живо!  — Что ты задумал? — хмурится Гар, которому не нравится поведение его любовника. — Хейст?  — Ничего! — слишком резко отвечает омега, повысив голос. — Не трогай пока меня, Гар!       Альфа отступает. Он искренне недоумевает, что не так с солсетурином.       Вернер появляется достаточно скоро. Напряженный, он тщетно пытается скрыть страх в глазах за непроницаемой маской.  — Кафа, вы меня…  — Да, звал, — перебивает его Хейст. — Хоть из кожи вон вылезай, но добудь мне опиумную настойку. И чем быстрее, тем лучше.       Главный над слугами кивнул, бросил вопросительный взгляд на мрачного императора, но покорно удалился.       Омега зло зарычал, поднял с пола кресло и устроился в нём, нетерпеливо ожидая возвращения беты. Беренгар шумно втянул воздух, сел на софу, буравя Хейста тяжелым взглядом. Понимал, что поехавшая крыша — не единственная проблема, которая есть у омеги.  — Ты рассказывал мне о том, что тебе пришлось пережить, пока ты находился у Нария. Но я не думал, что это может иметь такие ужасные последствия.       Хейст не обратил внимания на его слова, пропустил мимо ушей.       Лауданум закончился почти двое суток назад, и парень не особо-то переживал из-за этого. И всё же, если вчера еще было терпимо, то сегодня с самого утра уже начало тревожить раздражение, недовольство всем и вся. Но Хейст не придал этому значения. Он просто не думал, что из-за постоянного употребления опиума на протяжении нескольких лет, у него может развиться такая зависимость.       Вернер вернулся, протянул стеклянный графин с прозрачной жидкостью, и поспешил удалиться, едва вожделенный лауданум оказался в руках Хейста. Омега жадно припал к горлу, сделал несколько больших глотков. Затем еще несколько. И еще, пока не почувствовал, что раздражение проходит, а внутри перестают клокотать бурлящие эмоции.  — Так намного лучше… — отставив графин на стол рядом, Хейст расслабленно развалился в кресле, блаженно улыбнулся.  — У тебя зависимость, — не спрашивал, а мрачно констатировал Беренгар, всё это время молча наблюдавший за ним.  — Возможно, — не стал отпираться омега. Запрокинул голову, встретившись с напряженным лицом склонившегося над ним Рагнара, стоявшего за спинкой кресла. Альфа приложил палец к губам, призывая сына молчать.  — Это не нормально, Хейст, совсем не нормально, — покачал головой император.  — Так же, как и шарахаться других людей после одного неприятного случая, — парировал омега, лениво отбивая пальцами дробь на подлокотнике. — Нам надо решить, что делать с Озджаном. И чем скорее, тем лучше. Хотя, если ты надумаешь встать на его сторону, Гар, клянусь собственной жизнью, я утащу вас за собой на самое дно.       Беренгар поднялся со своего места. Решительно подошел к омеге, нависая над ним угрожающей скалой, в чьих глазах не было ничего хорошего.       Хейст позволил себе вялую усмешку. Ожидал, что его сейчас ударят, встряхнут и наорут. Да, это было бы правильным, привычным.       Но ничего этого не произошло.       Вместо этого Беренгар взял его двумя ладонями за лицо, поцеловал в губы и прижался лбом ко лбу, заглядывая в глаза:  — Что бы ни случилось, я не позволю тебя убить. Я найду способ уладить это дело. Обещаю.

***

      Стиснув зубы, Гамаль быстрым шагом возвращался в гарем. Внутри него всё клокотало, бурлило от злости, ненависти и страха. Надо же было этому ублюдку Маарифу нагло вызвать его, младшего мужа императора к себе, чтобы похвастаться своим гениальным планом.       «Ублюдок! Ненавижу!»       Гамаль и подумать не мог, что Озджан решится открыто выступить против Хейста. — Ты не представляешь какими продажными могут быть люди, Гамаль. Чтобы подкупить мужчин, мне понадобилось заплатить каждому из них по двадцать хазине! Двадцать! А вот женщина… она в самом деле видела что-то, но было темно. Жаль… Ничего, сначала мы избавимся от этого диридова выродка, а затем и от Беренгара. Они ответят… За всё ответят!       Омега ничем тогда не выдал своих истинных эмоций. Молча выслушал, покивал, пообещал, что будет молиться своей масмавийской богине Хайят Алфиде, чтобы та была благосклонна и посеребрила путь Маарифа на удачу. На деле же Гамаль впервые в жизни воззвал к иному божеству, к жестокому и кровожадному солсетурскому волкоподобному медведю Дириду, чтобы он растерзал Озджана.       Уже подходя к гарему, масмавиец заметил, что в общей комнате выстроили в ряд девять наложниц, — единственных обитательниц женской части гарема, — которых придирчиво осматривал главный евнух.  — Актан-орталама, что здесь происходит? — нахмурился Гамаль, заметив странный блеск в глазах девушек.  — Повелитель велел выбрать для него наложницу и подготовить к сегодняшней ночи, достойный Кефалет, — тут же ответил бета, низко поклонившись.  — Наложницу? — не сумев скрыть своего удивления, омега тут же развернулся на пятках.  — Господин? Кефалет, что случилось?       Гамаль заспешил в восточное крыло. Уверенным и быстрым шагом промчался мимо стражников, зло глядя исподлобья. В другое время он бы порадовался, что Хейсту утёрли нос и Беренгар снова стал проявлять интерес к другим обитателям гарема, особенно, когда на кону стоит падение ненавистного солсетурина.       Но не теперь… Теперь, когда от жизни Хейста зависела и судьба самого Гамаля, отсиживаться в стороне и злорадствовать нельзя было.       Промчавшись мимо опешившив стражников, которые даже рта раскрыть не успели, омега ворвался в покои мужа.  — Гамаль? — нахмурился Гар, держа в руках какие-то бумаги. — Я тебя не звал.       Рядом стоял верховный рахип, который наградил масмавийца неодобрительным взглядом, но воздержался от замечаний.  — Прошу меня простить, Повелитель, но я вынужден требовать немедленной встречи с вами, — опустив глаза долу, склонив голову в поклоне, Гамаль всеми усилиями старался изобразить покорность.  — Эрдэм, вы можете быть свободны, — отпустил рахипа император, отложив на стол документы. — И благодарю за ваше одобрение в принятии правильного решения.  — Я всегда рад помочь вам найти способ, чтобы Алкхалид был вами доволен, о Повелитель, — поклонившись, старый альфа удалился.       Это заставило омегу напрячься, занервничать. Появление рахипа в императорских покоях не сулило ничего хорошего.  — Так о чем ты хотел поговорить, Гамаль? — строго вопросил Гар, скрестив руки на груди. — Пусть ты и мой супруг, но это не позволяет тебе так врываться ко мне.  — Я слышал, что вы пожелали сегодня на ложе наложницу, — заговорил Гамаль, лихорадочно соображая, что же делать и как объяснять своё дерзкое поведение. — С чего бы вдруг? Хейст впал в немилость, что вы решили обратить внимание на кого-то из гарема?  — Что? — опешил от такого император. Он явно ожидал не такой реакции от младшего мужа. — То ты попрекаешь меня в том, что я никого кроме Хейста в постель не беру, то возмущаешься, что я всё же позвал кого-то другого. Гамаль, мне тебя сложно понимать.  — Простите, муж мой, просто все эти события заставляют меня переживать…  — Какие события?       Омега прикусил язык, только сейчас понимая, что сболтнул лишнего. Ведь по факту, пока еще никто не знал о том, что произошло на заседании Великого Совета.  — Слухи разлетаются слишком быстро, муж мой, — пряча глаза, как можно тише ответил Гамаль. — Но мне интересно совсем другое. Какое решение ты примешь? Ты поверил тому, что сказал Великий Визирь?  — С чего бы вдруг тебя это начало волновать, Гамаль? — не скрывал своего недовольства Беренгар.  — С того, что не стоит верить всему, что скажет Маариф, — томно улыбнувшись, омега крадучись преодолел расстояние, разделявшее его с мужем, чтобы прильнуть к нему всем телом и поразиться тому, как вздрогнул альфа, а в его глазах появился дикий страх. — Что с тобой, Беренгар?

***

      Он не трус… Не слабак, нет, просто…       Чужие прикосновения вызывают отвращения, пробуждают в памяти образы, которые хочется забыть раз и навсегда.       Нет, не трус… Как же часто он себе это твердит, когда остаётся один в помещении, где много альф? Все эти сборы билге, принятие в своих покоях придворных, стража — они вызывают у Беренгара животный страх.       Он долго привыкал к прикосновениям и присутствию Хейста, которого не узнавал первое время из-за помутившегося после жестокого изнасилования рассудка. И теперь, вернувшись в Гурур, к прежней жизни, Гар чувствовал себя спокойно лишь в его присутствии. Поэтому старался всюду водить за собой, хоть начальнику личной стражи и положено дожидаться снаружи, перед входом в Зал Великого Совета.       Пусть это и звучит смешно, но Гар знал, что рядом с Хейстом он в безопасности. Поэтому даже тогда, когда он пригласил к себе верховного рахипа для принятия кое-какого решения, солсетурин находился на балконе, имея возможность подглядывать и подслушивать.       Так спокойнее, так император чувствует себя в безопасности.       Ворвавшийся без предупреждения Гамаль был неожиданностью. Неожиданными были и его речи.  — …не стоит верить всему, что скажет Маариф! — томная улыбка касается чувственных уст омеги. Тот приближается, соблазнительно покачивая бёдрами. Иссиня-черные волосы собраны в простую причёску, которая оставляла большую часть волос распущенными, а боковые пряди были собраны назад и скреплены золотой заколкой из алмазов и сапфиров в форме ласточки.       Как всегда прекрасен! Слишком прекрасен…       Но почему-то от этого не легче. Беренгар вздрагивает, напрягается, когда Гамаль прижимается к нему, положив руки на грудь. Мгновенно подступил липкий страх, глаза расширились.  — Что с тобой, Беренгар? — в голосе омеги звучит тревога, на лице отпечатывается недоумение.       «Я не трус! — сам себе твердит альфа. — Я вовсе не боюсь чужих прикосновений! Я…»       Собирается отстранить от себя Гамаля, да вовремя вспоминает, что на балконе стоит Хейст и не только всё слышит, но и видит через ткань штор. Не хочется ударить в грязь лицом перед любовником и подтвердить, что тот был прав на счет трусости Гара.       Поэтому альфа не придумывает ничего лучше, чем впиться в губы опешевшего супруга грубым поцелуем, причиняя боль. Гамаль широко раскрывает глаза, удивлённо мычит, но тут же заставляет себя расслабиться и ответить на поцелуй мужа, обвив его шею руками.       «Надо пересилить себя. В самом-то деле, хватит от всех шарахаться, как от огня. Больше никто не покусится на меня, больше…»  — Беренгар? — шумно дышит Гамаль, разорвав поцелуй. Сапфировые очи потемнели, приобрели маслянистый блеск.  — За мной! — рявкнул император, чуть ли не за шкирку втащив омегу в спальню и швырнув на постель. Сам навис сверху, принявшись безжалостно рвать небесно-голубой шелк, украшенный серебристой вышивкой пионов и стрекоз, не переставая при этом целовать супруга.       Беренгар судорожно выдохнул, укусил Гамаля за нижнюю губу.       Омега удивлённо посмотрел мужу в глаза, поглаживая его плечи.  — Не смей больше врываться ко мне без разрешения, — процедил альфа, выпрямившись и рывком раздвинув ноги масмавийцу, чтобы устроиться между них и иметь возможность свободно ласкать прекрасное тело под собой.       Гамаль извивался, стонал, когда Беренгар целовал и покусывал его грудь, языком ласкал чувствительные соски. Широкая шершавая ладонь накрыла пах омеги, наглаживала, заставляя аккуратный небольшой член твердеть.       Отзывчивость супруга нравилась Гару, нравилось чувствовать власть и контроль над партнёром.       Укусив Гамаля за сосок напоследок, заставляя вскрикнуть, император отстранился, рывком перевернул омегу, вынуждая встать на четвереньки. Но прежде чем войти в податливое тело, Гар проверил его готовность пальцами. Канал «омежьего лона» раскрылся и был достаточно влажным.       Не желая более терпеть, альфа приставил головку собственного члена к ануса супруга, достаточно плавно вошел наполовину, чтобы затем сразу взять быстрый темп.       Гамаля бросило в жар. Дрожа всем телом, комкая серо-зелёные простыни, омега впивался зубами в подушку, пытаясь заглушить собственные стоны.       Гар порыкивал от удовольствия, трахая достаточно жестко, до синяков впиваясь пальцами в широкие бёдра омеги. Тугие мышцы ануса и «омежьего лона» плотно обхватывали член альфы, из-за чего двигаться было трудновато. Но Беренгар не сбавил темпа, старался как можно глубже проникнуть в тело Гамаля.  — А ты хитрюга, Гамаль, — усмехнулся альфа, надавливая на затылок супруга, заставляя лицом уткнуться в подушку. — Признай, тебя ведь просто возмутило, что я решил позвать к себе в постель наложницу, а не тебя.  — Да! Зачем тебе в постели какая-то девка, когда есть я? — отчасти говорил правду масмавиец, пытаясь отстраниться от подушки, чтобы голос звучал не так заглушено.  — Какого же ты высокого о себе мнения, — оскалившись, Гар уже собирался оттянуть омегу за волосы, чтобы тот прогнулся в спине, но не стал этого делать. Боковым зрением заметив движение, повернул голову, чтобы заметить прошедшего мимо Хейста.       Солсетурин двигался бесшумно, остановился у смежной двери, как-то странно посмотрев на Гамаля.       Беренгар даже замер на мгновение, продолжая утыкать супруга лицом в подушку.       Хейст хмыкнул, одобрительно кивнул, после чего удалился в свои скромные покои, бесшумно закрыв двери.       Лишь только после этого альфа отпустил Гамаля, став трахать еще яростнее.       Стоны омеги постепенно переросли в крики. Ему было больно, но почему-то эта боль заставляла только еще сильнее возбуждаться и течь.       Потянув Гамаля за волосы, Беренгар заставил его сильно прогнуться в спине, из-за чего масмавиец полностью насадился задом на член императора.       Повинуясь мужу, омега выпрямился, прижавшись спиной к его груди, двигая бёдрами навстречу. Вздрогнул, когда рука альфы коснулась его члена, сжала практически до боли, а затем принялась надрачивать, заставляя Гамаля сладко стонать от удовольствия.       Хорошо, даже слишком.       «Интересно, а каков солсетурин в постели?» — странная мысль, промелькнувшая в голове омеги на долю секунды, заставила его покраснеть и устыдиться. Нашел о чем думать в постели с мужем!       И всё же взгляд сапфировых глаз сам собой замер на чуть приоткрытой смежной двери, за которой находились покои Хейста. Вспомнился тот поцелуй, из-за которого Гамаль покраснел, как невинный юнец, и вновь стало стыдно.       От умелых манипуляций Гара, Цветок Масмави кончил первым, задрожав, позволив себе вскрикнуть и откинуть голову на плечо императора. Его даже не смутило, что он излился в чужой кулак. Скорее даже порадовало, что не надо стесняться этого, искать оправданий…       С Озджаном было иначе. Тот хоть и был нежным и внимательным в постели, но брезгливо относился к потребностям своего любовника кончить. Да, Маариф мог помочь Гамалю возбудиться, лаская его соски губами и языком, пальцами исследуя зад, но никогда не опускался до того, чтобы подрочить ему. А когда омега имел наглость кончить во время секса и спермой окропить живот мужчины, тот сам Озджан брезгливо кривился, велев Гамалю так более не делать.       И почему тогда Гамаль его слушал и даже с мужем старался сдерживаться, чтобы не оскорбить альфу своим семенем?       Самому смешно и стыдно от своей глупости.       Мысли улетучились, стоило Гару вновь повалить его на постель, чтобы в несколько рывков вогнать во влажный зад узел и там застрять, кончая.       Тихо порыкивая от удовольствия, альфа поцеловал супруга в плечо, в спину, покрытую испариной. Прикрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание.       В молчании они пролежали всю сцепку. Лишь после, когда удалось друг от друга отстраниться, а Гамаль потянулся за порванной одеждой, валяющейся на полу, Беренгар остановил его. Попросил остаться с ним до утра, из-за чего в сапфировых очах масмавийца сначала промелькнуло удивление, а затем и ликование.       Через час слуги под присмотром Вернера, — который с опаской косился на Кефалета, — принесли вино, различные горячие блюда и сладости. А ближе к ночи, когда заявился Актан с наложницей, которую избрали для императорского ложа, Беренгар громко и четко сообщил, что девушку могут отправить обратно, а сегодня ночью у него будет супруг.       Поспать Гамалю так и не дали сегодня. Гар брал его с завидной регулярностью. То сзади, то на спине, то в позе «наездника», из-за чего омега краснел, но подчинялся воле мужа. Таким желанным Гамаль давно себя не чувствовал. И ему это нравилось.       Лишь под утро, когда Беренгар начал засыпать, омега попытался узнать о его решении относительно Хейста, но император лишь отмахнулся:  — Потом, всё потом…

***

      «Будто век не трахался!» — про себя фыркает Хейст, когда наконец-то удаётся сомкнуть глаза под утро. За смежной дверью, ведущей из его скромных комнат в императорскую спальню, почти всю ночь не утихали стоны.       Кому Беренгар доказывал свою мужественность, — себе, супругу или Хейсту, — пусть и не понятно, но всё же доказал. Да еще как!       Утром, всего через пару часов после рассвета, когда наступило затишье, Хейст собственными глазами видел, как Гамаль уходил от императора. Непривычно помятый, с торчащими во все стороны волосами, с заспанным лицом, блаженным взглядом. Обычно держащийся величественно Цветок Масмави, который всегда ходил плавно и грациозно, забавно пошатывался, сутулясь, пока следовал за удивлённым Актаном.       Забавное зрелище.       Сам же Беренгар был бодр, решительно на что-то настроен, но Хейста к себе не подпустил.       И это напрягало. Да, омега прятался на балконе, когда император вызвал к себе верховного рахипа, но вот о чем они говорили — не слышал.       Срочное собрание в Зале Великого Совета не сулило ничего хорошего.       Озджан был уверен в себе, впервые за последние дни не ходил мрачной тучей, а всем своим видом показывал, что победил. Синдри так же был чем-то доволен, так что когда в Зал вошел Хейст, то кальтовец наградил его недобрым взглядом.       Собравшиеся билге молчат, переглядываются, то друг с другом, то с Озджаном. Один только рахип Эрдем стоит спокойным, перебирая аметистовые четки.       «Всё будет хорошо, — пытается убедить себя Хейст, привычно встав слева от трона. Кулаки сжимаются сами собой, ногти впиваются в ладони. — И не в такую задницу попадал. Выкручусь, выживу, наверное…»       Беренгар заставляет всех ждать, из-за чего омеге становится только еще больше не по себе. Вроде бы и понимает, что император слово своё сдержит, в обиду не даст, но предательское сомнение закралось в подкорку черепа, заставляя нервничать.       А сдержит ли? А не поступит ли так, как поступил почти семь лет назад? Не решит ли избавиться, поверив чужим обвинениям?       Император приходит почти спустя четверть часа.       Проходит мимо билге, на Хейста даже не смотрит. Останавливается возле трона, но не спешит на него садиться.       Сегодня на нём алый кафтан, подпоясанный широким золотым кушаком, украшенный золотой брошью размером с кулак, инкрустированной большими рубинами. Голову по обыкновению венчает корона-тиара.  — Я долго думал, как поступить в сложившейся ситуации, — Беренгар обвёл суровым взглядом присутствующих. — И я принял решение…       Сердце Хейста пропустило удар…