Равные Солнцу

Тархиб — «Желанный», фаворит, аналогичен женскому Метреси. Кефалет — жена или младший муж правителя, взятые в брак в качестве залога мира и гаранта безопасности. Дословно означает «Залог». Бекчи — должность Хранителя покоев при правителе. Анне — мать, титул хозяйки гарема, матери правителя. Кёле — рабыня, так и не попавшая на ложе господина, но перешедшая в услужение в качестве служанки к фаворитке или царице. Агасы — военачальник, генерал. Билге — должность советника при царе Сариисина, часто используется для общего обозначения сановников. Метреси — госпожа, титул фаворитки в гареме, даруется господином во время беременности или после рождения наследников. Рахип — жрец. Орталама — обращение к евнухам. Уста — «господин», вежливая форма обращения к знакомым и незнакомым мужчинам в Сариисине. Хак, хаки — воин, воины, стражи. Кафа — капитан стражи (городской, дворцовой). Бакир — медная монета в Сариисине Фида — серебряная монета в Сариисине Хазине — золотая монета в Сариисине ____________________________________________________________________________

…Бой смакуя рукопашный Чёрным сердцем омертвелым. Взгляд жестокий исподлобья, Хохот злой, бесчеловечный. Изрыгая гнев на копья, Изувер умчится в вечность… (…) Клёкот, рык и вой шакалов, В крови когти, зубы, морды. Битва падаль расплескала, Дань отдав за норов гордый. Лютой яростью по судьбам… Смерть — в награду, жизнь — в вину… Победителей не судят, Побеждённых не клянут… Артур Беркут — Победителей не судят

 — Я принял решение… — голос Беренгара твёрд, а взгляд не сулит ничего хорошего. — Поскольку обе стороны имеют зуб друг на друга, и я так и не получил, Озджан, ответа на вопрос: «Кем тебе приходятся та женщина с детьми?», то вершить их судьбу я предоставляю лишь богам.       О эти вытянутые в недоумении лица билге и гневный взгляд самого Маарифа, так и заставляют самодовольно ухмыльнуться.  — Маариф, Миркюр, вы сразитесь между собой, — продолжил Гар. — Победителя определят боги. Кто победит, за тем и правда. В Древние времена подобная практика была распространённой.       «Да и никто не посмеет обвинить меня в том, что я не справедливо выбрал чью-то сторону, так что удастся избежать обид со стороны проигравшего».  — Но Повелитель, это же… — хотел было возмутиться Великий Визирь, как его прервал удовлетворённо закивавший головой рахип Эрдем.  — Замечательная идея! Мудрая, и уже одобренная Алкхалидом! Пусть же Господь укажет, кто прав в этом споре.  — Но это немыслимо!  — Билге, вы смеете сомневаться в нашем Господе?! — строго повысил голос верховный рахип. — Вы считаете, что наш Создатель, Алкхалид, не способен вершить справедливый суд? Позвольте вам напомнить строки из Йезе: «Я — есть Правда, Я — есть Справедливость, да убоится же Моего гнева всякий, кто смеет усомниться во Мне, ибо нет справедливее Суда Моего. Тот, кто прав, да будет одарён благословением Моим, а кто виноват, да примет он кару…» Невиновный человек, уважаемый Великий Визирь, никогда не посмеет возмущаться тому, что его вверили на суд Господа.  — Всё равно я считаю это решение чушью, — фыркнул Озджан, сжав кулаки.  — Возможно, ты перестанешь так считать, когда я скажу, что бой между вами будет насмерть, — продолжил император. — Кто выживет, тот и победил. Бой состоится сегодня же, после полудня во внутреннем дворе Гурура.       Поднявшись с трона, не обращая внимания на злого Маарифа, Беренгар направился к дверям. Но остановился, бросив взгляд на кальтовца:  — Синдри, если ты еще хоть раз сунешь свой нос в мою постель, то я сделаю так, что омегой тебя не только из-за внешности будут считать. На счастье, воинам плевать, чей зад трахать.       От этих слов Хранитель покоев сначала побледнел, а затем побагровел, сжав кулаки и уставившись в пол.       Не дожидаясь, пока его позовут, Хейст сам поспешил за Беренгаром. Всё время он молчал, сильно не отсвечивал, пытаясь совладать с собственными эмоциями. С одной стороны такое решение о поединке он считал разумным, правильным, что и не придерёшься к императору, не обвинишь его в излишней привязанности к солсетурину. С другой же это ничем хорошим не закончится. Как-то слабо Хейсту верилось, что ему удастся одолеть Озджана. Пусть Визирь и не ходил в военные походы, практически нигде не показал себя в качестве хорошего воина, но о том, что Маариф умеет сражаться, омега знал из дневника покойного Ибрагима.       Проследовав за Гаром в его покои, омега затворил двери. Посмотрел на альфу исподлобья:  — Ты мог бы предупредить меня о своём решении…  — Мог бы, но не стал, — сняв тяжелую корону, император поставил её на стол и подошел вплотную к любовнику. Ухватил за подбородок, вынуждая поднять голову. — Пусть все думают, что я к тебе не благосклонен. Тогда они поверят во весь этот фарс.  — А ты жесток, Повелитель, — цокнул языком Хейст.  — Да, и ты даже не представляешь, насколько жестоким я могу быть, — едва заметно улыбнувшись, Гар наклонился, поцеловал его в губы. И сразу же разорвал поцелуй, грустно вздохнув. — Хотя, нет, ты-то как раз знаешь, каким я могу быть чудовищем…       Поджав губы, альфа стиснул омегу в крепких объятиях.  — Хейст, постарайся выжить…       Хейст вздрогнул. Слишком знакомые слова, которые вновь будут набатом биться в голове, пока омега либо не победит, либо не умрёт.

***

      Слухи разносятся быстро.       Прошел всего час, а уже весь Гурур обсуждал новость. Обитатели гарема, рабы, хаки — все делали ставки, кто же победит в «справедливом суде».  — Чем вообще думал наш Повелитель, когда принимал это решение?! — негодовал Озджан, уже привычно меряя комнату шагами. Он не находил себе места, то впадая в ярость, то раздражено передёргивая плечом, то апатично глядя в окно с резными ставнями.  — Осмелюсь предположить, что головой, а не тем, что у него ниже пояса, — осторожно ответил Гамаль, расположившись на краю софы. — Разве тебя это не радует? Ведь это значит, что он поверил тебе, а не какому-то солсетурину.  — Куда больше меня радовало, если бы он свою подстилку немедленно казнил, — фыркнул альфа, сжимая и разжимая кулаки. На его щеках ходили желваки, глаза то вспыхивали, то потухали.  — А… кто та женщина с детьми, в чьём убийстве ты обвинил Миркюра? — переплетя пальцы вместе, Гамаль пристально смотрел на Великого Визиря.       Тот перестал расхаживать, остановился всего в нескольких шагах от омеги, наградив его полным боли взглядом.  — Просто Повелитель обмолвился минувшим вечером, что ты яростно требовал кары для солсетурина за убийство какой-то женщины с детьми, — пояснил масмавиец, напряжено сглотнув. — Вот мне и интересно, кто…  — Тебя это не касается, Гамаль! — зло рыкнул Озджан, начиная раздражаться.  — Но я…  — Хватит! Если я сказал, что тебя это не касается, то ты должен замолчать и больше не донимать меня. Чему тебя вообще учил Сохрэб, если ты даже этого не знаешь?       Внутри омеги тут же забурлили злость, раздражение, обида и ненависть. Ему не нравился подобный тон. Зато он еще раз мог убедиться, что правильно поступил, убив тайную семью Озджана. Принял правильное решение, решив стравить альфу с Хейстом и попытаться избавиться от любовника.  — Прости… — поджав губы, отведя взгляд, омега поднялся с софы и подошел вплотную к альфе, прильнул к нему всем телом. — Не злись на меня. Я просто… Понимаю, что это глупо, но я ревную тебя.  — Ревнуешь? — хмыкнул Великий Визирь. — Да, действительно, очень глупо. Омегам из гарема не престало испытывать подобные чувства.  — Я думал, что это тебе польстит, — обиженно пробурчал Гамаль, отстраняясь. Постарался изобразить тоску и боль во взгляде. — Что с тобой произошло, Озджан? Ты стал холоден с тех пор, как вернулся из Масмави. Стал отдаляться от меня.  — Не выдумывай, — скривившись, Озджан отошел от него. Хмурился, ходил желваками, глядя куда-то в сторону.       Омега потупил взгляд, шумно втянул носом воздух, но вышло это так, будто он просто шмыгнул. Плечи стали дрожать, на что альфа обратил внимание и ошибочно решил, что своими действиями и словами довёл любовника до слёз.  — Ладно, прости, я был слишком груб с тобой, — сделал одолжение Озджан, но так и не попытался подойти и хотя бы обнять омегу. — Ступай пока к себе. Если хочешь, то приходи за полчаса до полудня.  — Хорошо! — тут же оживился Гамаль, изображая радость. — Я приду, чтобы поддержать тебя. Я буду молить Алкхалида, Гюнеша и Хайят Алфиду о победе для тебя.       На это мужчина лишь кивнул.       Едва выйдя в коридор, Цветок Масмави мгновенно переменился в лице. Позволил истинным эмоциям проявиться.       «Лучше я еще раз вознесу мольбы кровожадному Дириду, чтобы его отродье разорвало тебя в клочья!»       Поспешил в свои покои, уже зная, что сделать для того, чтобы божественный волкоподобный медведь его услышал.

***

      Видеться с Великим Визирем нельзя было до начала боя, что уже заставляло Хейста мрачно хмуриться. Всё это сделано ради осторожности. Чтобы ни Хейст, ни Озджан не додумались отравить друг друга. А еще и Беренгар изображает правдоподобное недовольство солсетурином, что еще больше злит и в очередной раз заставляет задуматься, а не оказались ли слова Великого Визиря слишком убедительными? — Постараться выжить… — мрачно цокнул языком появившийся Рагнар, подпирая плечом стену. — Когда-то я тебе сказал тоже самое, когда ты оказался в руках Нария. Я-то хотя бы знал, что ничего хорошего тебе не стоит ждать от того человека.  — Намекаешь на то, что Беренгар подозревает, что я не выстою этот бой? — шумно вздохнул омега, взъерошив собственные волосы. — Скорее, он не подозревает, а знает, что так оно и будет. К сожалению, Маариф опасный противник. И если верить тому, что ты вычитал в дневнике Ибрагима, то воин он тоже хороший.       Хейст закусил нижнюю губу. Макнул палочку для письма в чернильницу, принявшись выводить аккуратную вязь. — Перед боем постарайся ничего не есть и не пить. Мало ли, вдруг тебя решат отравить…  — Без тебя знаю, — фыркает омега, продолжая писать. — Не маленький, и не дурак, чтобы о таких очевидных вещах не знать. — Ну-ну, самый умный и осторожный, — недовольно цокает языком отец. Подходит ближе, чтобы рассмотреть, чем его отпрыск занят. — Что это? Завещание? Рано же ты себя хоронишь, Хейст.  — Не завещание, а дарственная на случай моей смерти. — Суть одна. Решил всё своё имущество завещать мальчишке? Ты же не любишь его. Ненавидишь.  — И что с того? Я не позволю государственной казне нажиться на моей смерти. — Знаешь, а смешно выходит, если честно. Мальчика ты ненавидишь, а воспитанием его занимаешься, воинскому делу обучаешь, о браке с сыном-омегой того масмавийца договариваешься, теперь еще и завещание… Я начинаю подозревать, что к сыну ты совсем не так равнодушен, как пытаешься казаться.  — Не выдумывай! Лучше не лезь под руку. Не до тебя сейчас.       Рагнар громко хмыкнул, вздохнул, потрепал сына по волосам, поцеловал в макушку: — Ты обязан выжить, Хейст. Обязан победить.       Омега ничего не ответил. Поставил подпись, а после запечатал письмо, перевязав его пурпурной атласной лентой. Откладывает завещание в сторону, прекрасно зная, что Беренгар обязательно прочтёт. И идёт затачивать Змея, чтобы проще было пустить кровь противнику.

***

 — Я надеюсь, что ты победишь, — голос омеги дрожит равно как и изящные пальцы. Он протягивает Великому Визирю чашу с ароматным виноградным шербетом.  — Иначе и быть не может, — самоуверенно и резко отвечает мужчина, полностью выпивая сладкую жидкость тёмно-багрового цвета. — Этот мальчишка не сможет меня одолеть.  — Да, так оно и будет, — согласно кивнул Гамаль, пряча в глазах довольный блеск.

***

      Внутренний двор дворца был заранее подготовлен для проведения боя. Земля тщательно убрана от листьев и травы.       Билге и прочие придворные столпились под навесами, озабоченно перешептываясь. Беренгар с верховным рахипом, Хранителем покоев и Ормарром расположились на большом балконе северного крыла.       На другом балконе с западного крыла столпились все обитатели гарема, включая евнухов и рабов. Наложники и наложницы прикрыли волосы и лица вуалью, но даже так умудрялись привлекать внимание к своей прекрасной персоне. Еще бы, ведь не каждый день простым смертным удаётся лицезреть обитателей императорского гарема.       В первом ряду стоял Гамаль, жадно впиваясь глазами в выходящих на подготовленное место для боя мужчин.       Доспехи им никто не позволил надеть. Из одежды лишь свободные светло-коричневые льняные штаны и белоснежные хлопковые рубахи, на которых лучше были бы заметны следы крови.       Биться предстояло на мечах, чью заточенность заранее проверил кто-то из Сынов Смерти.  — Ты поплатишься за своё злодеяние, — прорычал Озджан, нисколько не скрывая своей ненависти.  — Хорошая фраза, я её тоже где-то вычитал, — огрызнулся Хейст, ухмыльнувшись. Поудобней ухватил рукоять Змея, решив дать противнику возможность первым напасть. Просто хотел посмотреть на что способен альфа, чтобы знать, как действовать в дальнейшем.  — Ублюдок! — оскалившись, Маариф пошел в атаку не дожидаясь приказа от императора. Он не слышал ни шума вокруг, не видел ничего кроме ненавистного солсетурина, которому хотелось выпустить кишки.       Гнев, ненависть, жажда мести застилают взор, туманят разум, когда первые капли крови проступают в прорези левого бока противника.       Хейст шипит, отступает назад. Сам удивляется тому, как не успел вначале уйти от удара. С досадой понимает, что Озджан быстр.       А тот, почувствовав запах крови и ощутимый вкус недалёкой победы, принялся кидаться на Хейста, жаля.       Клинки стонали, высекали искры, сталкиваясь друг с другом.       Поднималось облако пыли из-за слишком резких и быстрых движений.       Сердце Хейста бешено колотилось в груди, порой уходило в горло, в виски. Набатом била кровь, пульсировала.       Рывок в сторону, чтобы в последний момент уйти от чужого клинка. Быстрое отступление, откинуть корпус тела назад, дав мечу Озджана возможность пронестись всего в паре миллиметрах от носа, а не перерезать глотку, как изначально должно было быть.       Альфа двигается быстро, легко и уверенно. Словно и не вёл праздную жизнь во дворце, словно всё время проводил на плацу, изводя себя тренировками. Зато по сравнению с ним Хейст казался неумелым юнцом, который не способен даже отбить удар правильно.       И это злило, раздражало.       Пока только и оставалось, что пытаться уклониться от вражеского клинка. Попытки атаковать в ответ ничем хорошим не заканчивались. Озджан слишком быстро уходил в сторону, сразу же выставляя меч, чтобы нанести очередное ранение Хейсту.       Резко уйдя в сторону, омега сумел таки ранить противника. И не куда-то там, а вспоров правое бедро, переходя на ягодицу, из-за чего Великий Визирь яростно взревел.  — Убью! На куски порву, паскуда! — выл альфа, резко рванул вперёд, выставив перед собой меч.       Хейст не успевает уйти, но клинок проходит между предплечьем и боком, лишь слегка оцарапав кожу. Удар кулаком в челюсть обескураживает, а удар в солнечное сплетение выбивает из лёгких воздух.       Отступив назад, кашляя, пытаясь сделать хоть вдох, омега успевает блокировать удар, когда меч Озджана едва не опустился ему на голову.  — Дурак Нарий! — зло рычит, брызжет слюной Великий Визирь, чьи глаза налились кровью. — Если бы он тебя убил изначально, то Дилара была бы жива. Ненавижу!  — А ты иного и не заслуживаешь, — ощерился омега. Мышцы ныли от напряжения, пот застилал глаза. Жарко, как же сегодня душно! — Поверь, ты еще должен радоваться, что твоя шлюха с выблядками умерли быстро и их никто не насиловал, не рвал на куски. А может стоило?       Альфе окончательно сносит крышу. Он начинает допускать ошибки, размахивает мечом без разбору. Пропускает момент, когда кулак солсетурина впечатывается в его лицо, разбивая нос и выбивая пару зубов.       Озджан сплёвывает кровь с зубами, и ударяет Хейста по уху, вкладывая в удар всю силу.       Омега громко выдыхает, пошатывается. Голова звенит, раскалывается. Рука судорожно сжимает Змея, подрагивает.

***

      Вокруг царит тишина. Обитатели гарема, придворные, стражники — все хранят молчание, все затаили дыхание. Понимают, что близится кульминация.       Гамаль впивается пальцами в мраморные перила, нервно закусывает язык. Переводит тревожный взгляд с двух бойцов. Изредка с мольбой косится на балкон императора, тщетно надеясь, что в последний момент тот остановит поединок.       Беренгар не замечает никого вокруг. Всё его внимание сосредоточено на Великом Визире и солсетурине. Сам с трудом сдерживается, чтобы не подорваться с места, не вмешаться.       С тревогой император видит пять крупных пятен на белоснежной рубашке Хейста, которая потемнела в некоторых местах из-за пота.       Всё меньше верится в победу солсетурина. Озджан слишком хороший противник. Слишком хорошо обучен. На его стороне сила, опыт, скорость. Он точно знает куда бить и с какой силой.  — Похоже, что Алкхалид на стороне Великого Визиря, — довольно тянет Синдри, не замечая брошенных на него испепеляющих взглядов. Ему нет дела до Ормарра и Беренгара. Всё, что его заботит, это бой.  — Будешь болтать, я тебя тоже выставлю на бой, — пригрозил Гар, впиваясь пальцами в подлокотники трона.       Подался вперёд, когда Озджан пинком в живот отбросил Хейста в сторону. Взметнулось облако пыли.       От напряжения и тревоги император с трудом сдержался, чтобы не прервать битву. Он не хотел смерти Хейсту. Не хотел лишаться своего меча. Не теперь, не сейчас…

***

      Во рту вкус крови. Терпкий, с металлическими нотками.       Раны саднят, печёт. А рука так и не выпустила меча. Пироп в навершии хищно сверкает, просит крови и клинок вторит ему, требует отнять чужую жизнь.       Вот только судьба-злодейка явно против. Насмехается, заставляет упасть на землю, подняв облако пыли.       Озджан рычит, хрипло дышит. Дыхание у него перехватило. Он дёргает за ворот, словно бы тот впивался в шею.       Хейст поднимается, не спуская с клинка противника взгляда. Пошатывается, сплёвывает на землю. И поднимает глаза. Удивлённо вскидывает брови.       Озджан дёргает за воротник, судорожно сглатывает. Раздраженно передёргивает плечами, собирается напасть, уже зная куда ударить, но отвлекается.       Дышать тяжело, словно бы что-то сдавило горло или застряло в нём. Глаза альфы широко раскрываются, лицо краснеет.       Пользуясь моментом, Хейст рвётся вперёд. Надеется, что это не какая-то шутка, которая может стоить ему жизни. Рубит мечом по ведущей руке Маарифа, срывая с его губ крик боли, выбивая оружие. Остриё Змея вгрызается в кость, рубя её напополам. Из раны хлещет кровь, которая тут же пропитывает терпким ароматом воздух.       В висках набатом бьётся кровь.       На мгновение все звуки словно стихают. И этого мгновения достаточно, чтобы Хейст успел пырнуть Озджана под грудью. Пинком в живот заставить упасть на землю. Альфа воет, не знает, за что первее схватиться: за практически отсеченную руку или горло, в котором что-то застряло.       Омега действует быстро. Главное, чтобы никто ничего не понял. Чтобы все решили, что Великий Визирь просто заигрался, забыл об осторожности.       В уголках рта Озджана начинает появляться кровавая пена.       Плохо. Очень плохо.       Но Хейст не спешит его убивать. Нужно сделать всё, чтобы по лицу никто не мог определить, что Маарифа отравили.       Недолго думая, омега опускает ногу в сапоге с кованной подошвой на лицо противника. Снова и снова, вкладывая в это всю свою силу. Наслаждается, упивается происходящим, слушая, как хрустят под подошвой кости, как хлюпает ртом и носом Озджан, который явно не верит в своё поражение.       Внутри Хейста всё клокочет. Кровь! Он жаждет крови. Теперь, когда он практически победил, хочется связать Озджана, подвесить под потолком и пытать. Пытать как дядю Ивара, как Касыма, лишь бы заставить страдать и самому упиваться своей местью.       Омега рычит, брызжет слюной, уже не контролируя ни словесный поток, ни рвущийся из груди смех: злой, страшный, леденящий душу.  — Так кого ты там убить обещал, выродок? Забыл с кем связался, тварь? Что, не вышло? Обидно, наверное, да? Тебя ведь какая-то паскуда одолела! Великий Озджан Маариф, потомок бывшего царского рода побеждён грязным солсетурином — это ли не насмешка богов, судьбы и кого-то там еще?       Каблук с чавкающим звуком опускается на подбородок альфы. Тот еще пытается подавать признаки жизни, хватаясь здоровой рукой за штанину Хейста, а калеченной бестолково размахивая. Озджан воет, давится кровью и слюной, противно булькает.       Омега убирает ногу. Встречается с горящим ненавистью и злобой глазом орехового цвета, который еще не успел заплыть синяком. Во взгляде читается обещание о мести, но Хейст прекрасно понимает, что ничего этого никогда не будет.       Заносит Змея, вонзая его в горло Озджану, и дёргает несколько раз влево-вправо, расширяя рану, заставляя кровь еще обильнее течь. Альфа хрипит, булькает, дёргается, но затихает лишь после того, как клинок солсетурского меча вгрызается в горящий злобой глаз, проникая в мозг.       С чавкающим звуком остриё покидает тёплую плоть, окропляя землю кровью.       Тяжело дыша, Хейст отступает чуть назад.       Мало… Нужно еще. Нужно больше крови. Больше смертей.       Хочется убивать, рвать и пытать.       Но нужно взять себя в руки, успокоиться.       Не с первого раза Хейст понимает, что чей-то голос объявляет его победителем и что суд Алкхалида завершён. Не спешит выпускать Змея из руки, продолжая его держать так, будто собирается еще кого ударить.       Хаки не рискуют подходить близко, мнутся на месте, переглядываясь.       Постепенно морок отступает, позволяет разуму проясниться.       На негнущихся ногах Хейст направляется к дверям, ведущим в восточное крыло Гурура. Бросает взгляд на балкон, где столпились наложники и наложницы. Гамаль спешно удалялся.       Солсетурин громко хмыкает, поднимает глаза в сторону императорского балкона. Увы, эмоций на лицах четырёх альф он не может распознать. Но надеется, что сейчас ему никто не выпустит стрелу в спину. А почему бы и нет? Как раз лёгкая мишень, которую можно убить одним-двумя меткими выстрелами из лука.       Но ему позволяют дойти до дверей. Более того, позволяют подняться на второй этаж и пройти в собственные покои, где его уже ждал главный придворный лекарь Сафир Карталь.  — Сначала вас бы не помешало помыть, кафа, а потом раны зашивать, — сообщил обычно дерзкий и высокомерный бета, оглядывая солсетурина. — Вернер, вы не могли бы…?       Вернер появляется словно из ни откуда.       Хейст не спорит. Позволяет увести себя в хаммам. Не обращает внимания на боль от ран. Отрешенно смотрит куда-то в пустоту, пока его отмывают, а Вернер что-то бубнит.       Словно в тумане омега доходит до своих покоев. Не слушает того, что говорит Сафир, который сам взялся обрабатывать его раны и зашивать их, если то требуется, конечно.       Мысли сейчас не здесь. Они остались рядом с телом Озджана.       Кто-то смог отравить Великого Визиря. И это очень хорошо. Ведь только благодаря этому Хейст смог победить.  — Может… чего желаете, кафа? — интересуется бледный Вернер.  — Вина… самого крепкого, — хрипло отвечает Хейст, не глядя на него. — И опиума…  — Если желаете, то я могу предложить вам отвар из ромашки и мяты, — поджимает тонкие губы Сафир, — он поможет вам расслабиться. Совсем не обязательно пить эту отраву.  — Твоего совета не спрашивали, — устало бросает омега. Сил нет даже на то, чтобы гаркнуть.       Лекарь бурчит, пытается читать нотации о вреде опиума и подобных ему веществ, но вскоре возвращается Вернер и Хейст уделяет внимание лишь лаудануму и красному забористому вину.

***

      Гар громко выдыхает. И не заметил, как дыхание затаил. Не заметил и того, как сердце пропустило несколько ударов, прежде чем забиться вновь.       Теперь уже со смесью интереса и тихого ужаса наблюдал за тем, как его любовник добивает Великого Визиря. Слышал, что тот что-то громко говорит, явно обращаясь к проигравшему, но слов разобрать не мог. Зато отчетливо слышал смех. Громкий, безумный, такой обычно звучит на грани нервного срыва.       И от этого стало не по себе.       Слишком часто за последние сутки Беренгару становится не по себе от Хейста и его выходок. Но об этом никому не надо знать.       Да, меч закалён, но клинок его отравлен, а на долу у него разрастается ржавчина, черная, опасная, которая в рану способна занести смертоносную инфекцию. Если хозяин случайно порежется, то рискует потерять руку от яда и инфекции.  — Суд Божий свершился! — поднявшись с трона, громко объявил император, не отводя взгляда от Хейста, который отступил от трупа. — Алкхалид разрешил всё по-своему. Да пребудет душа Озджана Маарифа в покое…       Гар хмурится, наблюдая, как солсетурин направляется к дверям восточного крыла, пошатываясь, держа меч так, словно собирается дальше биться.  — Ормарр, Сафир ждёт снаружи. Пусть немедленно ступает в покои Хейста и встречает его там. Вернера тоже туда направь.  — Да, Повелитель, — кланяясь, кафа дворцовой стражи спешно удаляется исполнять приказ.  — Это не справедливо, — шипит Синдри, скрипя зубами. — Мы все видели, что побеждал Маариф. Это он должен был уйти с этого боя живым. Здесь что-то не так.  — Бекчи, Господь рассудил иначе, — буднично ответил Эрдем, — и не вам судить Его выбор. Значит, господин Великий Визирь не был честным человеком, раз закончил жизнь так плачевно.  — Но…  — Синдри, не перестанешь болтать, я объявлю тебя тайным младшим мужем Озджана и заставлю носить траур, — леденящим душу голосом сказал Беренгар, с удовольствием наблюдая, как возмущенно открывает и закрывает рот кальтовец.       Покинул балкон. Сразу же заспешил в покои любовника, чтобы проведать его. Хотел убедиться, что с Хейстом всё в порядке. Что раны не смертельные.       Странно это, заново начинать испытывать когда-то утраченные чувства к одному и тому же человеку…

***

      Давно в этом месте не было весны. Вдалеке крестьяне вспахивают земли, готовятся к посеву. Стражники помогают зарубить самых жирных свиней и нескольких коров, ведь скоро праздник — Цветев день, который считается официальным праздником весны.       Хейст помнит, как мать по детству рассказывала, что Цветев день наступает после того, как на деревьях начнут распускаться почки, приятно благоухая, а в полях зацветут первые цветы.       Цветев день чисто деревенский праздник, знатные люди, которые находятся ближе всех к королю, обычно не праздную его. Да и зачем? Только чернь и может радоваться таким мелочам, как распускание почек и первые цветущие цветы.  — Ну, значит мы чернь, — пожала плечами мать, за год до того, как умерла.       Даже тогда, когда отцу пожаловали поместье, которое должно было стать родовым гнездом Миркюров, они продолжали праздновать Цветев день.  — Да, мы воины, празднуем лишь победы в войнах, но ведь нет ничего дурного, чтобы отпраздновать победу одного времени года над другим, ведь так? — как-то сказал Рагнар, когда Лъёлс спросил о праздновании первого дня весны.       Лъёлс… бегает по полю, радостно смеясь, пытаясь догнать бабочку, которая дразнила, не пыталась летать слишком высоко.       Маленький рыжеволосый огонёк с большими светло-карими глазами, пахнущий тыквой. Маленький альфа, который никогда не вырастет.       От этого Хейсту становится грустно. Он бы хотел взглянуть каким бы мог стать его брат. Сколько ему сейчас было бы? Восемнадцать или девятнадцать? Да, девятнадцать, пока. В таком возрасте самое оно искать невесту или младшего мужа, нести воинскую службу…  — Лъёлс, — едва слышно зовёт Хейст.       Мальчик замирает, перестаёт бегать за бабочкой и оборачивается.       Птицы резко замолкают, будто вымерли. Смолкли голоса. Лишь ветер стал сильнее завывать, пугающе, недобро.  — Брат… — Лъёлс отступает, с ужасом смотрит на старшего брата. — Нет, не подходи!  — Ты мне не рад? — горько усмехается омега, делает решительный шаг вперёд.  — Не подходи! — вновь кричит мальчик. В глазах так и плещется животный страх. — Ты меня пугаешь. Ты больше не тот. Ты стал чудовищем! Чудовище!  — Чудовище? — искренне удивляется и недоумевает Хейст. — Глупый, с чего такие выводы?  — Ты — чудовище. Страшное и безжалостное чудовище. Только и знаешь, что убивать да сеять разрушения!  — Лъёлс?       Хмурясь, омега озирается. Молодая зелёная трава пожелтела, деревья почернели, словно обуглились. Руки Хейста по локоть в крови, а с пальцев льются густые ручейки, скапливаются на серой земле, образуя лужу у ног.  — Ты — не мой брат! — кричит Лъёлс, с трудом сдерживая рвущиеся наружу слёзы. — Чудовище! Видеть тебя не хочу. Убийца!       Он бежит прочь, по склону к реке.       Оскалившись, начиная испытывать раздражение, Хейст бежит за ним. Сам не замечает, как отталкивается ногами от земли, кидается на младшего брата так, что они кубарем падают вниз к самой кромке воды, внезапно покрывшейся тонким слоем льда.  — Пусти! — плачет и трепыхается Лъёлс. — Мне страшно. Не делай мне больно, братик. Не надо…  — Да не собираюсь я делать тебе больно! — рычит омега, краем глаза заметив странную рябь, что потревожила ледяную гладь. Отпускает маленького альфу, подойдя вплотную к реке. В неё можно смотреться как в зеркало, и то, что видит Хейст, ему не очень нравится.       Шрам на правой скуле кажется алым, будто недавно только начал заживать. Кожи нет, вместо неё змеиная чешуя. Багровые волосы с редкими седыми прядями переходят на почему-то обнаженное тело, покрывая его в некоторых местах густым мехом. Из-под верхней губы торчат острые иглы-клыки, смотрящие вниз. Склера пожелтела, радужка стала насыщенного кровавого цвета, разделённая надвое овальным черным зрачком.  — Чудовище, — выдыхает Хейст. Отрывает взгляд от реки, чтобы увидеть на противоположном берегу огромного медведя с тёмно-красным мехом и волчьей головой, с морды которого смотрели горящие глаза золотистого оттенка.       И сам собой из груди вырывается смех. Сначала нервный, неуверенный, а после громкий, зловещий.       Лъёлс смотрит на него с ужасом, отступает назад.  — Ты не должен был стать таким, брат, — качает он головой.  — А каким я должен был стать, Лъёлс? — змеёй шипит Хейст, высовывая раздвоенный язык. — Слабым? Тихим? Забыть всё и начать жить сначала? Нет. Я не такой. И таким никогда не буду. Только чудовища выживают в этом мире. Чудовищ боятся, пусть и ненавидят, но боятся. И это хорошо. Это правильно. Страх делает людей покорными. Если надо, то я буду чудовищем. Ради выживания, ради достижений целей. Я согласен стать чудовищем. Пусть я потеряю всё человеческое, но слабаком никогда не стану!  — Хейст… — поджимает дрожащие губы Лъёлс, прижимая кулачки к груди. Мотает головой, не желая принимать слова брата за правду.       Чья-то тёплая ладонь ложится на лоб. Хейст морщится, тихо стонет, с неохотой открывая глаза. И первым делом замечает склонившегося над ним Беренгара.       Сон? Давно ему не снились такие сны. И особенно давно ему не снился Лъёлс. Как-то было не по себе от всего этого.       «Совесть что ли пытается начать меня мучить? — про себя хмурится омега, а потом усмехается. — Убью суку, чтобы нервы мне не трепала».  — Хейст? — голос Гара тихий, тревожный. — Ты смеялся во сне. Да так жутко, что даже Вернер не рискнул к тебе подойти.  — Правда? — кривит губы в жеманной улыбке солсетурин, пытается сесть, но голову тут же пронзает сильная боль. Что-то сдавило виски, заставляя морщиться, так что он лёг обратно. — Неужели меня так боятся?  — А ты еще начни этим гордиться, — закатывает глаза альфа, отнимая руку. Шумно вздыхает. Награждает тяжелым взглядом. — Я был уверен, что ты проиграешь. Все были уверены, что Озджан тебя убьёт, а оно вон как вышло. Даже удивительно.  — А что такого? Просто я решил его вымотать, показать, что я слабее, чтобы он расслабился, — врал Хейст, нисколько не испытывая зазрений совести. От правды никому лучше не будет. — Как видишь, мне это удалось.  — Хороший вышел спектакль, — недоверчиво протянул альфа, нагло потеснив омегу на тахте и устроившись рядом. Обнял, поцеловал в висок. — Но в следующий раз предупреждай меня. Мало удовольствия нервничать и седеть из-за несносного мальчишки.  — О, ты так за меня переживал, я аж польщен. Вот только, что-то я не вижу у тебя прибавившихся седых волос.  — А ты хочешь, чтобы я совсем побелел?  — Нет, тебе не пойдёт. Не люблю блондинов.       Беренгар тепло улыбается, трётся своей щетиной о щеку Хейста, что-то урчит. А затем замирает, обнимает и молчит, о чем-то задумавшись.  — Зимой я хочу поехать в Эггрунд, — спустя несколько минут говорит император. — Поедем вдвоём. Есть одно место, в котором я давно хотел оказаться.  — Хорошо, — согласно кивает омега, позволяя себе расслабиться и просто насладиться неожиданной лаской.

***

 — Я тебе говорю, мне так страшно никогда еще не было, — громко шепчет Вернер, поёжившись. Кожа покрылась мурашками. Волосы на затылке зашевелились. — И я сейчас не про его тело. Хотя, оно явно достойно внимания. Не знаю, где все эти годы он был, но кожа покрыта ужасными шрамами. И на груди… Из прекрасного, только татуировка в виде гадюки.       Умолчал он лишь о том, что помимо всего прочего любовник императора еще и скопец. Но об этом никому не надо знать. А те слуги, что помогали Вернеру отмыть взмокшего и раненого солсетурина, немые, так что не проболтаются.  — Если бы ты видел, как он размозжил лицо Маарифу, то еще больше бы испугался, Вер, — мрачно ответил Ормарр, помогая любовнику избавиться от одежды. Прижал обнаженное тело к себе, водя пальцами по ровной спине вдоль позвоночника.  — Не сомневаюсь, но мне хватает и его взгляда, — бета вздрагивает. Тело тут же наливается приятной истомой. — Я больше ловлю себя на мысли, что рядом с нашим императором обитает опасное чудовище. Монстр, на которого нет управы.  — Ну, пока что Повелитель как-то справляется с этим «монстром», держит его на коротком поводке, так что бояться нечего, — альфа больше не настроен вести этот разговор, поэтому как только Вернер собирается сказать что-то еще, то мгновенно затыкает ему рот поцелуем.       Поговорить они и потом успеют. Тем более, что впереди у них еще много времени.       Вернер не противится, с удовольствием принимает грубую ласку альфы, обвив его шею руками. К своему стыду замечает, что лицо начинает привычно пылать. Так происходит всегда, когда они с Ормарром остаются наедине.       Вернеру уже давно за тридцать, а самому альфе чуть немного за сорок, но это не убавляет их робости и стеснения, которые присущи зачастую больше влюблённым юнцам.       Бета позволяет уложить себя на лопатки, на мягкий ворс цветастого ковра. Раздвигает ноги, приподнимая зад, чтобы под поясницу положили пару подушек. Ормарр наваливается сверху, двумя пальцами растягивает анальное отверстие любовника, заставляя его постанывать.       Когда же подколки Ормарра и холодные замечания Вернера переросли в нечто, что толкнуло их в объятия друг друга?       Бета точно помнил, что где-то два с половиной года назад ворвался в покои кафы дворцовой стражи с претензиями, мол, тот выставил у западных ворот каких-то идиотов, из-за чего из гарема сбежала рабыня с каким-то евнухом. Вернер грозился, обещал устроить так, что плеть — будет малым, что испытает на своей спине альфа.       Ормарр тогда лишь криво усмехнулся, ударил евнуха кулаком по лицу, а затем прижал к стене, встряхнул и зарычал в ответ, обещая рассказать Повелителю, что его главный слуга по ночам выбирается из Гурура, чтобы посещать бордели.       Крики с угрозами и взаимными оскорблениями становились громче, мужчины сцепились в драке. Но победа в любом случае была на стороне Ормарра, поскольку он был сильнее и умел драться. Ему ничего не стоило скрутить рвущегося Вернера, прижать руки к стене на уровне головы.       Бета помнил, что их лица были близко-близко. Злые серые глаза смотрели в суровые тёмно-синие. Мужчины дышали шумно, практически в губы друг другу. Кто первым подался вперёд — до сих пор непонятно. Но поцелуй выглядел как еще одна битва. Они покусывали губы друг друга, каждый пытался протолкнуть язык в рот другому, и при этом смотрели глаза в глаза с еще большей яростью.       Поцелуями дело не ограничилось. Вернер не стонал под Ормарром, а рычал, выл, извивался, царапая спину и плечи альфы, оставляя кровавые борозды.       Утром было стыдно. По крайней мере, Вернеру. И он был зол, обвинял Ормарра в том, что тот его совратил. Альфа смеялся, обнимал, прижимая бету к себе, а потом вновь взял, уткнув лицом в подушку.       Так и начались их отношения, которые они тщательно скрывали на людях.       Убрав пальцы, Ормарр заменил их собственным членом, сразу же взяв быстрым темп. Перехватил запястья Вернера, прижимая их к полу. Впился жадным поцелуем в его губы, глотая стоны.       На этот раз они не забыли запереть смежную дверь, чтобы никто их не потревожил.