Равные Солнцу

Севилян — «Возлюбленный», титул самого любимого и главного младшего супруга. Тархиб — «Желанный», фаворит, аналогичен женскому Метреси. Кефалет — жена или младший муж правителя, взятые в брак в качестве залога мира и гаранта безопасности. Дословно означает «Залог». Бекчи — должность Хранителя покоев при правителе. Анне — мать, титул хозяйки гарема, матери правителя. Кёле — рабыня, так и не попавшая на ложе господина, но перешедшая в услужение в качестве служанки к фаворитке или царице. Агасы — военачальник, генерал. Билге — должность советника при царе Сариисина, часто используется для общего обозначения сановников. Метреси — госпожа, титул фаворитки в гареме, даруется господином во время беременности или после рождения наследников. Рахип — жрец. Орталама — обращение к евнухам. Уста — «господин», вежливая форма обращения к знакомым и незнакомым мужчинам в Сариисине. Хак, хаки — воин, воины, стражи. Кафа — капитан стражи (городской, дворцовой). Бакир — медная монета в Сариисине Фида — серебряная монета в Сариисине Хазине — золотая монета в Сариисине ____________________________________________________________________________

Я хочу жить! Так, словно это последний закат. Слова — ножи Уже не ранят, я дальше листаю. И прошлого фейлы лишь укрепляют веру в себя, Скажу себе: «Давай сияй!» (…) Ты пе ты петарда И твоего света хватит на всех! Ты пе ты петарда Все идут вниз, а тебе наверх! LIDUS — Петарда

      На ватных ногах доковыляв до своих покоев, Хейст с трудом сдержался, чтобы не взвыть. Внутри него бурлил ураган из чувств, который грозился вырваться наружу.       Оказавшись в своей скромной обители, омега схватил со стола полный графин с вином и со всей силы швырнул его об пол. Из груди вырвался звериный рёв.  — Господин? — тут же подскочил со своего места Фёлсом. Метнулся к резко проснувшемуся от грохота Лъёлсу.       Мальчик испуганно и непонимающе смотрел на родителя, который опустился на пол, вцепившись в собственные волосы.  — Господин, что случилось? — раб побледнел, с ужасом глядя на слёзы, обильно текущие из глаз Хейста.  — Какая же он сволочь! — обхватив себя руками, омега согнулся пополам. — Я перед ним всю душу вывернул наизнанку, а он… Ему плевать на меня!       «Я так унижался, даже заставил себя пасть ниже некуда, а этот выродок еще морду воротит!» — билось в голове.       Нервно сглотнув, Фёлсом метнулся к столу. Налил в чашу простой воды и протянул её хозяину, глядя на него с сожалением:  — Успокойтесь, господин. Не стоит зря переживать. У вас глаза распухнут и голова будет болеть.       Борясь с желанием ударить Фёла по лицу, Хейст взял чашу и сделал несколько больших глотков. Его план был идеален. Ну какой альфа устоит, когда ему изливает душу, нежно и трепетно признаётся в любви омега, на которого первый давно имеет виды?       Правильно, никакой! Но Беренгар… Он словно издевался, ответив твёрдым «нет».       Обида, что план не сработал, разъедала душу.       Хейсту необходим этот брак. И всё ради мести, ради жажды власти. Ради собственного удовлетворения.       Поднявшись с пола, выронив из руки чашу, шатаясь, омега прошел к себе в спальню. Небрежно потрепал по волосам Лъёлса, который сжался на своей тахте, опасливо поглядывая на родителя.  — Я устал, — глухо произнёс Хейст, опустившись на свою постель. Даже раздеться и умыться не соизволил.       Ничего, он найдёт способ убедить Гара изменить своё решение. Если ничего не выйдет, то иного выхода нет, как избавиться от супругов императора. Ведь если Хейст так и не станет младшим мужем Беренгара, то после смерти последнего, опеку над Лъёлсом вправе взять Гамаль. И тогда именно Севилян станет регентом.       Скрипнув зубами, Хейст отвернулся к окну.       Мысли, бурлившие в голове, так и не позволили ему уснуть.

***

      Сделав глоток вина, Гар довольно улыбнулся.       Как же давно он хотел услышать эти слова от Хейста. И теперь, когда они были произнесены, альфа решил, что не пойдёт на поводу у солсетурина. По крайней мере, сейчас.       Ему было любопытно, что будет делать Хейст, когда ему ответили отказом.       Хотелось бы, чтобы омега не сдавался так легко, но всякое возможно. Именно в данной ситуации Беренгар не мог знать наверняка, чего ждать от Хейста.       И это забавляло, интриговало. Возможно, что если омега сможет его удивить, то так и быть, Гар исполнит его просьбу. В конце концов, императору давно хотелось сделать Хейста законным младшим мужем.

***

      Гамаль был уверен, что всё страшное давно позади.       Верил, что больше в его жизни не будет боли и страданий. Вскоре должен будет разродиться своим первенцем Арам, который всю беременность стеснительно прикрывал живот и кривился всякий раз, когда кто-то пытался убедить его в «счастье» отцовства-материнства.       Середина зимы продолжала радовать мягкой погодой, относительно тёплыми днями, чуть прохладными ветрами, малым количеством снега. Но и только.       Именно этим, хорошим во всех отношениях утром, Гамалю доставили письмо из Масмави. Тубус из черного золота, повязанный белой атласной лентой заставил мужчину напряженно сглотнуть, пошатнуться.       Пальцы рук дрожали, а поперёк горла встал ком. Не нужно было распечатывать тубус, чтобы узнать о кончине его старшего сына, принца Шэхпера, который этой весной в возрасте двадцати пяти лет, по приказу императора Беренгара должен был стать королём Масмави.       «Нет… это не может быть правдой… Мой мальчик… Мой лев…» — шумело в голове Гамаля.        Тяжело опустившись в кресло, дрожащими пальцами он развязал белую ленту, вскрыл тубус и достал письмо.  — Нет… — прижав ладонь ко рту, Гамаль с трудом сдержался, когда прочел короткие строки послания.  — Господин? — Ветур обеспокоенно посмотрел на масмавийца. Повернулся к прочим слугам, шикнул на них. — Принесите вина и позовите Сафира. Быстро.       Глаза Севиляна стремительно наполнились слезами. Крупные капли, оставляя влажные дорожки на смуглых щеках, срывались с острого подбородка, падая на бежевый пергамент.       Помимо смерти Шэхпера, в письме говорилось и об убийце. Беременном Тархибе принца, которого до сих пор не казнили только из-за его интересного положения.       Сжав пергамент в руке, Гамаль поднялся с кресла. Его шатало. Кровь оглушительно стучала в ушах.       Разом позабылись выходки Саги, которым нужно было уделить особое внимание. Позабылись слухи о том, как до сих пор переживает из-за отказа Повелителя Хейст.       Осталось только оглушительное, раздирающее душу и сердце: «Шэхпер мёртв».       Гамаль был глух к голосам и звукам вокруг. Слеп к людям, что встречались на пути.       Его поникшая, резко ставшей сутулой, фигура двигалась по коридорам на негнущихся ногах. Пальцы, то крепко сжимали пергамент, то были готовы вот-вот разжаться, выронив письмо.       Остановившись у покоев мужа, Гамаль даже не взглянул на хаков. Вроде бы он что-то им сказал, но не помнил, не слышал собственного голоса.       Видимо, его внешний вид говорил о многом, потому что хаки отворили двери перед ним, украдкой глядя с сочувствием.       Войдя в покои, омега застыл посреди комнаты. Он смотрел на Беренгара, но не видел его. Перед глазами стоял лик его сына. Серьёзного и сосредоточенного львёнка, практически ничем не похожего на его настоящего отца-альфу. Смеющегося и улыбающегося принца Шэхпера, который радовался, когда его хвалили, обнимали или одаривали подарками. Величественного и гордого наместника Масмави, которому суждено было возглавить Сариисинскую Империю после смерти Беренгара.  — Гамаль… — Гар повернулся к супругу, отложив в сторону письмо, которое ему доставили из Масмави. — Мне жаль…  — Я должен уехать, — перебил его Севилян, чувствуя, как с уголков глаз срываются скопившиеся крупные слёзы. Слова давались с трудом. — Я должен быть в Масмави.  — Да, конечно, — альфа подошел к нему. Крепко обнял, стиснув зубы.       Как и Гамаль, Гар не находил себе места. Известие о смерти Шэхпера было внезапным. В это не хотелось верить. Не хотелось осознавать, мириться с тем, что старшего сына больше нет.       Сердце Беренгара разрывалось, невыносимо ныло. Переполнявшие его эмоции призывали перевернуть всё в покоях, немедленно седлать коня и отправиться в Масмави вместе с супругом, чтобы похоронить сына и наказать его убийцу.  — Этого не должно было произойти, — не выпуская Гамаля из объятий, прошептал Гар. Глаза предательски защипало. — Сначала Вайерд, а теперь Шэхпер…       Шумно вздохнув, омега сам отстранился. Утёр рукавом слёзы, размазывая сурьму и пачкая дорогой тёмно-зелёный шелк. Ему хотелось рыдать навзрыд, кричать о своей боли, оплакивая старшего сына. Но что-то сдерживало его, не позволяло пока выпустить накопившиеся эмоции.  — Я хочу уехать… — крепко сжав в руке письмо, Гамаль поднял глаза к потолку, пытаясь хоть немного унять поток слёз. — Сегодня же.  — Мы поедем вместе, — внезапно выпалил Беренгар.  — Нет… ты нужен здесь. Я сам со всем разберусь.       Гамаль не был уверен, что сможет сдержаться, чтобы не убить убийцу сына на месте. Подозревал, что даже интересное положение того омеги не сможет унять гнев Цветка Масмави, потерявшего еще одного своего ребёнка.       Гару удалось уговорить Гамаля дождаться следующего утра, чтобы отправиться в путь не на ночь глядя.       Новость о смерти Шэхпера взбудоражила не только весь гарем, но и дворец, столицу.       В гареме все старались помалкивать, не шептаться о случившемся, опасаясь гнева если не Севиляна, то Повелителя или того же Бекчи, который скор на расправу за слишком длинные языки.       Когда Гамаль собирался сесть в дормез, его нагнал прибывший в спешке Арам. Не обращая внимания на огромный живот, обливаясь потом и тяжело дыша, омега умолял отца взять его с собой в Масмави.       Ответ Гамаля был категоричен. Он опасался за здоровье теперь уже единственного сына, и переживал, что как бы тот не начал рожать в дороге. Поэтому Севилян не мог позволить Араму ехать с ним.       Супруг Бекчи упирался, даже попытался бежать за дормезом отца. Сьер подоспел к Араму, схватил за плечи и прижал к себе, успокаивая.

***

      Кусая большой палец, Хейст пытался унять собственные мысли и тревоги.       Известие о смерти Шэхпера было неожиданным. В планы омеги не входило его убийство. Да, солсетурин думал о том, что было бы неплохо сделать принца калекой, чтобы он жил, но не мог занять трон в виду своей ничтожности. Но не убивать. А то кругом хватает умников, которые с лёгкостью заподозрят во всех смертях детей императора того, чей отпрыск по итогу унаследует трон.  — Столько шуму из-за этого? — фыркнула Сага, вольготно развалившись на кушетке в общей комнате гарема. — Всего-то?  — Госпожа, проявите хоть немного сострадания, — нахмурился Рахим-орталама. — Умер первенец Повелителя, и Севилян…  — А мне-то какое дело? — резко сев, девушка замахнулась, собираясь ударить евнуха, но тот успел увернуться. — Мои дети живы и здоровы. Почему я должна скорбеть из-за чужих выродков?       Рахим побагровел, надулся.       В принципе, Сага права, но в гареме не принято говорить о подобном вслух так открыто. Всё же смерть детей правителей та еще трагедия.       Хейст уже собирался вернуться к себе, когда в гарем вошел Сьерстакт. Альфа окинул наложников и наложниц оценивающим взглядом, подошел к отцу.  — Повелитель желает видеть тебя, — как можно более равнодушным тоном сказал он, стараясь не показывать, как всё это раздражает.       Если Хейст и удивлён, то виду не показывает. Он всё равно собирался проведать Гара, чтобы одним из первых выказать соболезнование, попытаться утешить.  — Зачем он императору?! — тут же противно взвизгнула Сага, встав между отцом и сыном, повернувшись лицом к последнему и уперев руки в бока.  — Госпожа, ни я, ни Повелитель не обязаны отчитываться перед вами, — нахмурился Сьер, сжав кулаки. — Если Повелитель желает кого-то видеть, то значит, что так нужно.       Фыркнув, Хейст обошел фаворитку. Направился к выходу из гарема, не горя желанием выслушивать глупые претензии эггрундки. Удивительное дело, что с появлением Саги, Аста стала не только тише вести себя, но и вообще старалась не выходить из своих покоев, держась поближе к детям. Словно чувствовала, что соперница может что-то сделать.  — Нет! — топнула ногой Сага. — Никто не пойдёт к императору. Я — его женщина, мать принцессы Эстер и…  — Никто, — как отрезал, сказал Хейст, остановившись. Обернулся, посмотрев на удивлённую девушку. — Ты родила лишь дочь, а значит, что твоё положение крайне шатко. Ты — никто в этом гареме, пока не родишь сына альфу или бету.       От наглости солсетурина, Метреси часто и шумно задышала носом. Уже было сделала шаг, чтобы нагнать ненавистного омегу и отвесить ему пощечину, как её плечо до боли стиснул Сьерстакт, останавливая.  — Госпожа, не делайте то, о чем потом рискуете пожалеть, — отчеканил альфа, с трудом сдерживаясь, чтобы не оттолкнуть Сагу.       Возмущенно пыхтя, открывая и закрывая рот, словно выброшенная на берег рыба, девушка пропустила момент, когда Хейст удалился.       Оказавшись в коридоре, омега помрачнел. Он-то надеялся, что хоть немного сможет подтолкнуть Сагу к более решительным действиям против Асты, а эггрундка, не то что-то заподозрила, не то просто была труслива и не способна идти на крайние меры ради достижения своей цели.

***

 — В Йезе сказано: «всякий, кто прольёт кровь невинных, будет наказан. Понесёт кару страшную, от которой не оправится», — четко и с выражением наизусть зачитал строки из Священного Йезе Уруз-рахип. — Но ваши походы, Повелитель, были богоугодными, ведь они были против неверных. Однако, вам следует больше жертвовать на храмы.       Беренгар наградил рахипа тяжелым взглядом. Культя неприятно ныла. Внутри императора бушевали эмоции. Смерть старшего сына стала ударом для Гара.       Но было кое-что еще. Ему начало казаться, что его дети не просто так умирают.       Начало казаться, что кто-то намеренно убивает принцев.       Но кто?..  — Ваш Тархиб прибыл, Повелитель, — доложил хак, который не то имел наглость войти в покои императора без стука, не то сам Беренгар просто не услышал этого.  — Пусть войдёт, — позволил альфа, перевёл взгляд на верховного рахипа. — Уруз, вы свободны.  — Еще раз примите мои глубочайшие соболезнования, Повелитель, — поклонившись, бета попятился к дверям. Выходя в коридор, бросил подозрительный взгляд на Хейста, проходя мимо него.       Омега же на рахипа даже не взглянул. Вошел в императорские покои.  — Гар, мне очень жаль, — опустив взгляд, он позволил скорби отразиться на лице.  — Жалость не вернёт мне сына, Хейст, — опустившись за стол, на котором стоял графин с крепким красным вином, Беренгар наполнил две золотые чаши. — Выпей со мной. Компания мне не помешает.       Хейст сел напротив него, пригубил вино. Ему и самому не помешало бы немного расслабиться.  — Помнишь, когда-то я говорил, что ни один из детей Гамаля никогда не получит трон? — горько усмехнувшись, альфа залпом осушил свою чашу. — Это сбылось… Сначала умер Вайерд, а теперь — Шэхпер. Все мои сыновья: альфы и беты умирают один за другим. Из-за этого не трудно поверить в проклятие. Сафак, Вайерд, Ильгар, Шэхпер… Их больше нет.  — Принцесса Ламия тоже умерла, — напомнил омега.  — Да, дочь Карам… Я боюсь, что когда настанет моё время, то некому будет даже трон передать.  — У тебя еще есть Аскер и Лъёлс. Целый гарем красивых омег и женщин, которые с радостью родят тебе еще детей.       Беренгар наградил его тяжелым взглядом, поджал губы.  — Легко говорить тому, у кого никогда не было родительских инстинктов. Скажи мне, Хейст, что ты будешь чувствовать, если узнаешь, что кто-то из твоих сыновей умер? Что ты сделаешь, когда тебе принесут их хладные тела?  — Смерть неизбежна, но я буду стараться, чтобы мои сыновья прожили как можно дольше, — после минутного размышления ответил Хейст. Ему не нравился этот разговор.  — Как ни старайся, а не всегда удастся защитить родных от смерти, — император налил себе еще вина, мрачно посмотрел на культю и поморщился. — Скоро должен будет явиться один мастер. У меня появится новая рука. По крайней мере, никто больше не будет пялиться на моё уродство.  — Ни один шрам не способен сделать мужчину уродом, — сделав глоток, проговорил омега.  — Только если этот мужчина не омега, — подхватил Беренгар. Внимательно наблюдал за тем, как глаза Хейст недобро сверкнули, а на лице отразилась недовольство. — Останься со мной сегодня, Ужик. Боюсь, что один я не справлюсь…       На мгновение у Хейста закрались подозрения, что если император не наложил руки на себя после того, как стал калекой, то может сделать это теперь, после смерти Шэхпера.       И в самом деле, любой другой давно бы предположил, что он проклят, потому и лишается отпрысков.

***

      С момента известий о смерти Шэхпера и отъезда Гамаля в Масмави, прошло чуть больше седмицы. Именно тогда у Арама начались роды.       Кто-то бы сказал, что они начались слишком рано, но на самом деле они случились в срок. Сама беременность была выявлена на достаточно большом сроке, и месяца до 5-го живот омеги практически не вырос.       Приставленные к нему лекари и слуги, тщетно пытались успокоить своего господина, который истошно выл от боли и метался по покоям. Выпитые настойки и маковый отвар не приносили облегчения, а заставляли Арама сыпать проклятиями на головы всех и вся.       Кое-как, но принца удалось уложить на тахту. Четверо крепких рабов-евнухов удерживали его руки, пока лекарь делал надрез по «омежьим линиями». Резал он по вертикальной «линии». Подмастерья спешно водили по краям раны кусочками льда, чтобы не открылось слишком сильное кровотечение.       Арам выл и скулил, обливаясь потом. Он не слышал того, что говорили вокруг.       Всё, что ему хотелось, это чтобы роды поскорее закончились. В эти тяжелые минуты ему не хватало рядом отца-омеги, который бы утешил, прикрикнул на лекаря и рабов.       Казалось, что прошла вечность, прежде чем всё закончилось.       На новорожденного Арам даже не взглянул, предпочтя наконец-то потерять сознание.       О чем лекарь с пеной у рта пожаловался Сьеру, негодуя с поведения омеги.  — У моего супруга были тяжелые роды, — одёрнул бету Хранитель императорских покоев. — Вы его напоили различными травами и еще чего-то хотите?  — Д-да, господин, — тут же пошел на попятную лекарь. — Может, вы и правы. Но ведь…  — Моему супругу нужно время, чтобы отдохнуть и привыкнуть. Найдите ребёнку кормилиц.  — Н-но, господин… У вас родился замечательный сын, омега. Вы ему даже имя не хотите дать?       Поморщившись, Сьерстакт фыркнул, но всё же пожелал взглянуть на сына.       Руки дрожали, когда лекарь передал ему крошечный свёрток. Маленькое сморщенное существо, которое тихо хныкало, демонстрируя беззубый рот, казалось таким беззащитным и слабым.       Сьер прислушался к себе. Пусть он и был холоден к Лъёлсу, но был уверен, что всё будет иначе, когда появятся дети от любимого омеги. Да, альфа был рад рождению законного ребёнка, но и только. Не было ни восхищения, ни щемящего чувства в груди, ни безмерной любви. Просто радость, что сын благополучно родился, не принеся слишком много страданий Араму.  — Я постараюсь полюбить тебя, — едва слышно прошептал Сьер, поцеловав младенца в лоб. Он не хотел быть таким же, как Хейст. Нет, он не такой! Он будет любить своих детей, никогда не позволит им чувствовать себя одинокими, никому не нужными. Нужно лишь время, чтобы привыкнуть.       Чуть склонив голову на бок, Сьер с любопытством стал разглядывать сына.  — Говхар, — сказал он, повернулся к лекарю, передавая ему обратно ребёнка. — Моего сына будут звать Говхар. Пусть кормилицы и слуги хорошо заботятся о нём.  — Да, господин, будет исполнено… — бета бережно прижал свёрток к себе, но всё равно покосился на Бекчи.       Не обратив на это внимания, Сьер вошел в покои Арама.       В спальне пахло потом, кровью и травами.  — Откройте окно, тут не хватает воздуха, — велел альфа.       Слуги поспешили исполнить приказ, распахнули большое окно, которое находилось напротив большой тахты, на которой лежал бледный омега.       Сев на край постели, Сьер взял левую руку Арама в свою, поцеловал тыльную сторону ладони:  — Ты хорошо постарался, Арам. Теперь у нас есть замечательный мальчик-омега.       Лоб Арама был покрыт испариной. Его грудь тяжело вздымалась.  — Поправляйся, — прошептал Сьер, наклонившись, чтобы коснуться губами щеки супруга.       Больше всего он боялся именно за Арама, а не за ребёнка. И если бы с омегой что-то случилось, Сьер бы не стал медлить. Удавил бы и ребёнка, и лекарей.

***

 — Где он?! — с трудом справляясь с собственными эмоциями, Гамаль влетел в гарем масмавийского дворца Хилал. — Где эта сука?!       И пусть омеге его возраста не престало так выражаться, Цветок Масмави плевать хотел на порядки и этикет. Внутри него всё клокотало. Он просто не понимал, почему убийца его старшего сына не гниёт в темнице, а наслаждается жизнью на шелках в тепле?  — Умоляю вас, господин, будьте благоразумны! — главный гаремный евнух едва не цеплялся за одежды Гамаля, не то желая его остановить, не то успокоить.  — Прочь! — рявкнул омега, ударив надоедливого кастрата по лицу, разбивая ему нос.       Разгневанной Фурией он влетел в покои, которые охранялись вооруженными стражниками, огромными альфами-евнухами.  — Где… — Гамаль замер на середине комнаты, с удивлением уставившись на беременного омегу. — Лан? Ты…  — Не скажу, что рад нашей встрече, достойный Севилян, — замарадец поднялся с кресла, насколько ему позволяло положение, неуверенно поклонился.  — Ты… — сжав кулаки, Цветок Масмави подлетел к Лану, отвесил ему сильную пощечину, схватил за грудки, встряхнул. — Как ты посмел, выродок?! Ты убил моего Шэхпера!  — Господин, успокойтесь! — догнавший евнух, вцепился в рукав Гамаля. — Умоляю, господин…  — Ваш сын это заслужил, — с ненавистью процедил Лан, поморщившись.  — Дрянь! — ударив его в этот раз кулаком по лицу, разбивая скулу, масмавиец нехотя отступил назад. — Благодари Солнцеликого Гюнеша, что ты брюхат, иначе бы давно лишился головы.       Сделав глубокий вдох, Гамаль перевёл взгляд на стражников:  — Я хочу допросить убийцу моего сына. Наедине.       Лан молчал, глядя себе под ноги. Он и сам прекрасно понимал, что пока он не родит, то его никто не тронет. Хотя, глядя на Гамаля, замарадец начинал в этом сомневаться.       Стражники принесли в центр комнаты деревянное кресло. Заставили Лана сесть и привязали его руки к подлокотникам, затянув верёвку как можно туже. Омега поморщился от дискомфорта, оскалился.       Внутренности завязались в узел, к горлу подступил неприятный ком. Лану стало страшно, хотя изначально он был уверен, что стойко вытерпит всё.       Дождавшись, пока стражники и евнух выйдут, Гамаль опустился в кресло напротив. У него руки чесались не просто избить, а убить Лана. Но приходилось сдерживать себя.  — Как ты оказался здесь? — вцепившись в подлокотники кресла пальцами так, что костяшки побелели, Гамаль пристально посмотрел на замарадца. — Насколько я знаю, тебя должны были отослать обратно в Замарад. Или нет?  — Я… не захотел возвращаться в Замарад, — поджав губы, ответил Лан. — Там меня ничего хорошего не ждало. А я хотел жить, поэтому сбежал. Думал начать новую жизнь в Масмави.       Севилян поморщился. Не особо он верил в эту историю с побегом. Скорее кто-то помог Лану, иначе бы ему не удалось так легко сбежать из-под носа хаков.  — Как ты попал во дворец? В гарем моего сына?  — Меня заприметил главный евнух этого гарема, — буркнул Лан. — Обещал помочь найти работу, обустроиться на новом месте. А он привёл меня сюда. К этому похотливому самцу!  — Бедный обманутый омежка, угодил в логово льва, — фыркнул Гамаль, не веря словам замарадца. — Тебе лучше сказать правду. Поверь, существует множество способов, как превратить жизнь омеги в ад, но при этом сохранить его беременность. Ты выполнял чей-то приказ? Кто-то велел тебе убить Шэхпера?  — Нет… — отрицательно замотал головой Лан, не отрывая взгляда от старшего омеги.  — Тебя сюда Хейст отправил? — Севилян затаил дыхание. Больше ему некого было подозревать, учитывая, кто сейчас сидит перед ним. — Это он тебе приказал?  — Нет! — слишком резко ответил замарадец, дёрнувшись. — Мой муж никогда бы ничего подобного не приказал мне!  — Тогда зачем? Почему? Почему ты убил моего сына?  — Я лишь защищал себя! Себя и своего ребёнка.  — От чего? — Гамаля начинало раздражать, что ему приходилось вытягивать из Лана информацию по крупицам.  — От смерти! Шэхпер хотел убить меня и моего ребёнка.  — А чего ты ожидал, когда понёс? Или тебе не объяснили, что пока жив император принцы не имеют права заводить детей?       Лан вжал голову в плечи, отвернулся.  — Не верю я, что ты просто защищался, — встав с кресла, Гамаль подошел к нему. Наклонился, заглядывая в мечущиеся серо-голубые глаза. Ухватил Лана за указательный палец, резко надавил, прижимая его к внешней стороне ладони.       Замарадец вскрикнул, дёрнулся. Ему показалось, что он отчетливо слышал хруст сломанной кости.  — Ты будешь жить, но лишь до тех пор, пока не родишь, — зашипел Гамаль, размышляя о том, что Лану скоро будут без надобности руки. — Но не думай, что я оставлю тебя в покое. Я сделаю всё возможное, чтобы ты начал молить о смерти, но ты её так легко не получишь.  — Вы… — стиснув зубы, Лан жалел, что был привязан к креслу. Желание напасть на Гамаля, вцепиться зубами ему в глотку, и расцарапать лицо было невыносимо сильным. — Вы такой же ублюдок, как и ваш император! Всё из-за вас… Из-за вас был разрушен мой брак, моя жизнь!  — Ах, вот оно что, — усмехнувшись, Цветок Масмави выпрямился. — Всё это из мести. Бедный обиженный омежка. Неужели ты не знал, что мстить нужно так, чтобы никто не понял, чьих это рук дело? Чтобы тебя не поймали.       Лан стиснул зубы, демонстративно отвёл взгляд.  — Глупый мальчишка, — поморщившись, Гамаль направился к дверям. — Убив Шэхпера, ты не отомстил Повелителю за расторгнутый брак, а подписал себе смертный приговор.       Лан бросил ему в спину что-то на замарадском, но Севилян не счел нужным обращать на это внимания. Всё, что его волновало, это месть. Месть за убитого сына.

***

      Усыпальницу принца Шэхпера возвели в Главном саду дворца Хилал, рядом с усыпальницей Сохрэба-Менеха. Практически идентичное строение из мрамора кораллового оттенка, только имеющее золотые и янтарные вставки в колоннах, поддерживающих козырёк над входом.       Внутри стены были отделаны цельными плитами янтаря, по периметру висели масляные лампы. Усыпальницу наполнял аромат мирта и лаванды.       Гамаль проглотил подступивший к горлу ком, заставил себя опуститься на колени. Холодный светлый гранит был ощутим даже сквозь толщу белоснежных траурных одежд.       Большой гроб из розового дерева, покрытый лаком, наполненный оружием, одеяниями, украшениями и золотым венцом, которые принадлежали принцу Шэхперу при жизни, был помещен в обсидиановый саркофаг. Там же была урна с прахом из цельного куска лазурита.  — Я плохой отец, — положив ладонь на крышку саркофага, Гамаль поднял глаза к потолку усыпальницы, расписанному изображением Солнцеликого Гюнеша, который управлял солнечной колесницей, запряженной тройкой огненных лошадей. — Я не смог защитить тебя, сынок. Сначала я потерял Вайерда, а теперь и тебя.       Несмотря на боль от утраты, глаза омеги оставались сухими. Их жгло от непролитых слёз. Возможно, что если бы он разрыдался, дал выход своему горю, то стало бы легче.       Гамаль пытался это сделать, но ничего не выходило. Горло сжимала невидимая рука, заставляя часто сглатывать.       Придворные лекари твердили, что Шэхпера отравили. Но прежде чем яд начал действовать, Лан-Тархиб нанёс несколько ударов в грудь остриём заколки для волос.       Шумно вздохнув, Гамаль сжал ладонь в кулак, ударил им со всей силы по крышке саркофага. Боль от смерти сына превращалась в неутолимую жажду крови, в сильное желание убивать и пить чужие муки.       В свете масляных ламп сапфировые очи вспыхнули кровавым светом.

***

      Глотая злые слёзы, Лан баюкал правую руку. Боль и обида разъедали душу, заставляли еще сильнее ненавидеть законного супруга императора, Гамаля-Севиляна.       Прошли всего сутки с приезда масмавийца, а Лан уже успел пострадать. Нет, его не били. А просто напоили большим количеством макового отвара, после чего лекари отрезали ему все пальцы на правой руке.       Первое время после пробуждения омега не понимал, что произошло, тупо глядя на окровавленные бинты, туго перетягивающие кисть. А потом, когда полоски марли были сняты, юноша побледнел от ужаса.       Пальцы были отрезаны под самое основание. Мозг пронзила вспышка боли. Маковый отвар переставал действовать, позволяя Лану ощутить боль, которая до этого притуплялась.       Прижимая искалеченную руку к груди, громко всхлипывая, замарадец не понимал, почему всё идёт не так, как ему хотелось бы.       Расставаться с мужем было тяжело. Всё то время, что Сарда-уста вёз его в Масмави, Лан разрывался между желанием наплевать на всё и вернуться к Хейсту, своему Тайяну.       Омега прожил в Масмави лишь несколько месяцев, прежде чем его заприметил евнух из гарема принца Шэхпера. Юноша думал начать искать работу, но понимал, что его с трудом куда-нибудь возьмут из-за того, что сам омега ничего не умел.       Евнух действительно обещал ему работу и щедрое жалование. Всего-то надо быть красивым и услаждать взор принца, которого все в Масмави между собой называли царём.       Едва Лан понял, что к чему, как решил, что боги даровали ему уникальную возможность отомстить. Отомстить за свой разрушенный брак, отомстить за своего мужа. Отомстить императору Беренгару, который разрушил их с Хейстом жизнь.       Целью Лана стал Шэхпер. Разве есть что-то, способное принести большую боль, чем смерть одного из детей?       На тот момент у Шэхпера уже были двое Тархибов и одна Метреси, которые носили свои титулы фаворитов отнюдь не за рождение детей. Евнухи постоянно напоминали о том, что по законам омеги и женщины не имели права даже забеременеть от принца, пока жив император. Или пока Повелитель не решит дать дозволение.       Лану даже стараться не пришлось, чтобы привлечь внимание принца. Его раскосые серо-голубые глаза, белоснежная, словно лучший фарфор, нежная кожа, изящная тонкая фигура и плавные, полные грации и изящества движения так разительно отличались от смуглокожих и широкобёдрых обитателей гарема, которые делали слишком резкие движения.       Лан был прекрасным журавлем в змеином логове.       Шэхпер сразу заинтересовался новеньким, в первую же ночь вызвал к себе.       Омега был покорен и ласков на ложе, подавляя растущее внутри отвращение.       Тело принца было лишено боевых шрамов, страшных увечий. Оно было идеальным, подтянутым, жилистым. Короткие черные волосы, чуть длиннее линии ушей и тёмно-синие глаза кричали о его родстве с первым законным супругом императора, Гамалем-Севиляном.       Шэхпер был хорошим наместником. Он не посылал никого, если где-то случались редкие вспышки мятежей, он сам ехал туда. Лично осматривал свои владения, наведывался в деревни и соседние города, чтобы убедиться, что народ Масмави не испытывает нужд.       Шэхпер думал о народе, что трогало сердца его поданных.       Вот только как альфа он был не так хорош. Лан почти сразу заметил, что принц относится к своим наложникам весьма потребительски. Да, он одаривал их подарками, но никогда не видел в них собеседников, любовников или возлюбленных.  — К чему обременять себя ненужными чувствами, когда даже положение принца шатко? — как-то холодно ответил Шэхпер на вопрос Лана о том, есть ли среди наложников кто-то, кто нравится альфе.       Всего через месяц замарадец стал фаворитом, Тархибом принца. На удивление, никто из троих фаворитов Шэхпера его не трогал. Да и смысл? Пока принц не получит трон не имеет смысла ломать ногти и рвать волосы. В любой момент альфе может наскучить кто-то из них, и тогда будет шанс попытать счастье в выгодном браке или гареме какого-нибудь высокопоставленного билге, где и пригодятся силы безжалостных диких зверей.       Сложнее было исполнить вторую часть своего плана. Лан знал, что всем обитателям гарема ежедневно давали отвар кысыжа, не позволявший понести. Омега был вынужден выпивать эту горьковато-травянистую отраву, но почти сразу же прятался где-нибудь в саду или дальней части гарема, чтобы вызвать у себя рвоту.       А потом он нашел более удобный выход из ситуации. Жалования, которое выплачивалось фаворитам, хватило, чтобы можно было подкупить одну служанку. Жадная до денег девчонка с радостью согласилась время от времени выбираться в город, чтобы купить «менгене» — настойку, которая не позволяла омеге пахнуть альфой и, которая сводила на «нет» эффект от употребления кысыжа.       Лан знал, что рискует многим. Ведь, если станет известно о его положении, то плод вытравят, а его самого либо продадут в рабство, либо в бордель. Это в лучшем случает. Хотя, такого омегу проще убить. Но ради мести Лан был готов и не на такие жертвы.       Долгожданная беременность наступила спустя достаточно длинный промежуток времени. И как только Лан догадался о своём положении, то решил действовать.       Яд всё так же любезно приобрела служанка, что ежемесячно пополняла запасы замарадца настойками «менгене».       Всю еду принца всегда пробовали рабы, поэтому Лану пришлось добавить яд позже. После того, как они с Шэхпером останутся одни.       Незаметным движением вылив прозрачную жидкость из крошечной склянки, омега дождался, пока принц сделает пару глотков вина и только потом сообщил о своей беременности.       Лан вздрогнул, когда в покои вошли двое рабов.  — Цветок Масмави сказал, что тебе нужно хорошо питаться, — сказал один из них, полный омега-кастрат, неуважительно обращаясь к Тархибу на «ты», тем самым показывая, насколько ничтожен замарадец в нынешнем положении.  — Пусть подавится ваш Сорняк! — выпалил Лан, сильнее прижимая к груди изувеченную правую руку. — Клянусь, он вскоре отправится вслед за своим ублюдком!  — Мы, ему, конечно, передадим твои слова, — оба раба переглянулись, поставив на круглый столик поднос с салатом, фруктами и пловом. — Но не боишься, что для тебя это станет последним, что ты скажешь?  — Прочь! — истерично взвизгнул Тархиб. — Вы забыли, кто перед вами? Я — Хонгуи Лан, выходец из знатного замарадского рода Хонгуи, бывший супруг Хейста Миркюра! И не вам, жалким рабам, решать, что меня ждёт!       Рабы нахмурились, но поспешили уйти. Ведь если у Лана случится выкидыш, то виноватыми посчитают именно их. А кому хотелось умирать из-за слабого тела истеричного омеги?       Как только захлопнулись двери, Лан с отвращением посмотрел на принесённую еду.       Разумеется, что узнав о его беременности, Шэхпер пришел в ярость. Отвесил пощечину и угрожал удавить вместе с ублюдком, и тогда Лан ударил его несколько раз своей заколкой. Остро заточенная шпилька нефритовой заколки легко вошла в плоть альфы, а затем начал действовать яд.       Когда в покои ворвались стражники, то Шэхпер задыхался и корчился на полу.       Скорее всего, его, Лана, убили бы на месте, если бы он не закричал о своей беременности. Несколько лекарей придирчиво его осматривали, и после подтверждения беременности, убийцу принца заперли в его же покоях до дальнейших разбирательств.       С досадой Лан размышлял о том, что не додумался понести от какого-нибудь стражника или слуги. Тогда бы он еще больше смог отомстить семье императора Беренгара.       Впрочем, и сделанного достаточно.       Оставалось лишь надеяться, что император Беренгар страдает от утраты своего сына так же, как и Гамаль.

***

      Сидя в кресле, попивая слабое фруктовое масмавийское вино, Севилян наблюдал за тем, как лекарь исполняет его новый приказ.       На этот раз Лана напоили маковым отваром до полной потери сознания. Но на всякий случай его привязали к тахте.  — Я закончил, — сообщил пожилой альфа-кастрат, который много десятилетий был гаремным лекарем в Хилале. — Когда он очнётся, то некоторое время придётся поить его опием, пока раны не начнут затягивать.  — Он не скинет? — равнодушно спросил Гамаль, выпрямившись в кресле.  — Опий и кое-какие травы не позволят ему испытать слишком сильное эмоциональное потрясение, равно как и ощутить физическую боль, которая может спровоцировать выкидыш. Вам не о чем волноваться, господин.  — Вот и отлично, — отставив в сторону серебряный кубок, омега встал и подошел к связанному замарадцу. Со зловещей усмешкой оценил труды работы лекаря-мясника.       Сейчас на Лана было страшно смотреть. Налысо его остригли еще ранним утром, но это никак не портило вида красивого лица беременного омеги. Однако теперь, когда лекарь отрезал ему оба уха, часть носа и ложкой осторожно изъял левый глаз, Лан выглядел жутко. Но это лишь малая часть того, что его ждёт.       До родов еще добрых три с небольшим месяца, а за это время с человеком можно сделать всё, что угодно.  — Глаз и часть волос должны быть немедленно отправлены в Сариисин, — приказал Гамаль. — Думаю, что кое-кто очень «обрадуется» такому подарку.  — Вы это хотите отправить Повелителю? — не скрывая любопытства, спросил лекарь.       Севилян коротко, но пугающе рассмеялся, отрицательно покачал головой:  — Нет. Императорскому Змею.

***

      Крепко сжимая в руках палку, мужчина старался двигаться бесшумно, быстро и ловко, повторяя все когда-то выученные движения. Контролируя собственное дыхание, он постоянно прислушивался, боясь упустить момент, когда кто-то попытается войти в спальню.       Ночь, когда Гар не звал его к себе, была единственной возможностью, чтобы потренироваться. И толстая палка, которая служила якобы для того, чтобы гонять нерадивых рабов, на самом деле заменяла меч. Весила она так же, как и Змей, который теперь бережно хранился в пустующих покоях, которые когда-то принадлежали Хейсту.       Тайные тренировки позволяли не только поддерживать форму и не забыть, как пользоваться мечом, но и хоть немного выместить гнев, дать волю эмоциям.       Как мог Хейст поддерживал Беренгара после смерти Шэхпера. Был рядом, подбадривал, и что в итоге?       А ничего!       Пару раз Хейст снова поднимал тему свадьбы, и оба раза Гар усмехался, говоря «нет».       «Да что тебе вообще нужно, выродок?!» — вновь закипая от гнева, омега размашисто ударил невидимого противника сбоку.       После каждого «нет» он шел к себе, громко стенал и спрашивал Фёлсома, чем он плох, что император отвергает его. Бедный бета, всякий раз он растерянно смотрел на своего господина, не зная, как реагировать на подобное.       А еще бедный бета всё же не умел держать язык за зубами. С кем-то из других рабов он поделился тем, как Тархиб сильно любит императора и переживает из-за равнодушия последнего. Так что вскоре весь гарем судачил об этом.       По идее, эти слухи должны были дойти до Беренгара.       С одной стороны это радовало Хейста, а с другой — заставляло убедиться, что никому нельзя доверять.       Рагнар стоял в углу, наблюдая за движениями сына. Иногда в полголоса хвалил, а иногда отчитывал, если омега делал что-то не так.       Стук в дверь заставил Хейста замереть. Метнуться к тахте, аккуратно поставить за спинку палку и быстро выровнять дыхание:  — Войди.       Через приоткрытую дверь просунулась заспанная физиономия Фёлсома.  — Господин, за вами пришел Бекчи. Говорит, что Повелитель вас зовёт к себе.  — Сейчас? — удивился солсетурин, бросив взгляд на окно. Насколько он знал, то была уже глубокая ночь. — Хорошо, я буду готов через пару минут. Можешь не помогать.       Бета лишь кивнул, уходя.       Гадая, что же потребовалось Сьеру и Гару в такой поздний час, Хейст спешно переоделся. Простая льняная рубаха, мокрая от пота, была заменена на шелковые черные шальвары и тёмно-фиолетовую бархатную тунику с узкими рукавами. — Не нравится мне это,  — буркнул Рагнар, вслух озвучив тревожную мысль сына. — Будь осторожен. Сомневаюсь, что царь зовёт тебя для траха.  — Надеюсь, что эта ночь не окажется последней, — прошептал омега, спрятав в рукаве тонкий короткий стилет.       Покинув спальню, миновав зал, он вышел в коридор.       Сьер выглядел хмурым, чем-то озабоченным.  — Что потребовалось Повелителю в такое время? — поинтересовался Хейст, разглядев на лице сына черные синяки под глазами.  — Это я хотел у тебя спросить, чем ты успел его разгневать? — зло прошипел альфа, грубо схватив отца под локоть и ведя за собой.  — Разгневать? — удивился мужчина, нахмурился, вспоминая, чем имел неосторожность вызвать недовольство императора. Вроде бы, он вёл себя тихо, не ввязывался в гаремные разборки между Сагой и Астой, никуда не совал свой нос, да и с Сессизом в последние несколько месяцев не встречался, чтобы поручить Сарде какое-нибудь задание.  — Из Масмави только что прибыл гонец, — всё же решил пояснить Сьер, со всей силы впившись пальцами в руку Хейста. — Беренгар сейчас в бешенстве и велел привезти тебя. Не догадываешься, в чем причина?  — Мне известно сейчас столько же, сколько и тебе, — вздохнул Хейст, не обращая внимания на боль.       Оскалившись, альфа резко вжал его в стену. Ухватил за плечи, стиснув их.  — Долго ты собираешься тянуть? — быстро зашептал он, глядя в глаза родителя. — Когда ты уже убьёшь его?  — Заткнись, дурак! — сквозь стиснутые зубы зашипел омега. Ударенный о мраморную стену затылок неприятно ныл. — Если решил такими выходками погубить себя, то валяй! Но не смей меня тянуть за собой, мальчишка.       Скрипнув зубами, Сьерстакт отстранился от него, толкнул в плечо, вынуждая идти вперёд. Он просто не понимал, почему Хейст до сих пор медлит и не спешит убивать Беренгара.       На удивление стражники в императорские покои пропустили только омегу, а Бекчи преградили путь.  — Мы сожалеем, но Повелитель изъявил желание видеть только своего Тархиба. До утра вы больше не понадобитесь Повелителю, Бекчи.  — Вот как? — хмыкнул Сьер, но не стал спорить. Отступил. На мгновение у него в голове промелькнула мысль, что может он зря взъелся на Хейста и того Гар действительно вызвал отнюдь не для наказания.       А вот внутри Хейста всё сжалось от напряжения, когда он подслушал этот разговор.       Отпрянув от дверей, он прошел до середины зала.  — Хейст, — улыбнулся Гар, повернувшись к нему лицом. Подошел, погладил по щеке. — Прости, что разбудил, но есть кое-что, что нам нужно с тобой обсудить.  — Что же? — вопросительно вскинул бровь солсетурин. Попытался посмотреть за спину императору, разглядеть то, что стояло на письменном столе.       Удар кулаком пришелся точно в челюсть, заставляя взвыть, отшатнуться.       Рот омеги стремительно наполнялся кровью.