Второе: Объектив
20 августа 2019 г., 22:00
Как будто надо почти умереть, чтобы тебя полюбили. Как будто надо зависнуть на самом краю, чтобы тебя спасли. Ч. Паланик
Затвор щёлкает, обвинительно выдавая с головой того, кто скрыться и не пытался. Кит чуть не роняет сигарету от неожиданности, сразу переводит взгляд вправо, затвор щёлкает опять. По ту сторону объектива Даша пытливо вглядывается в получившийся снимок. Вокруг похрустывает, как свежее яблочко, живучая хлёсткая осень; красуется октябрь, наряжаясь в рыжие тона, потряхивает подолом пёстрого платья, пока не в силах ни целиком его окрасить, ни листья начать ронять. Зори стоят звонкие и свежие, дождиком и не пахнет. В безветрии тени кажутся короткими и незначительными, но подчёркивают оттеночно каждую фигуру на общей шахматной доске. — Что ты опять снимаешь? — с подозрением вопрошает Кит, щуря свои по-кошачьи раскосые глаза. Как-то Даша уже фотографировала его, ориентируясь на занятные глаза, но тогда ему было лет тринадцать, совсем ребёнок, а Даша только в руки камеру взяла — о мастерстве и речи не шло. Теперь он заметно возмужал, вымахал под сто девяносто (в сравнении с Дашиными ста пятидесятью пятью — внушительная разница), лицо стало жёстче, а глаза так и остались необычными, раскосыми. Надо будет целый фотосет ему устроить. На вопрос девчушка всё-таки показывает ему картинку на экране камеры: из лица видно только линию подбородка, дальше лишь шея в окружении капюшона, с выпирающим адамовым яблоком, и на фоне золотисто-рыжего вечернего неба свободной улочки — тлеющая сигарета. Руки Кита вряд ли можно назвать эталонно красивыми, но Даша никогда не искала красоту в шаблонах. — Сигарета? Серьёзно? — В чьей-то руке, — уточняет Даша, удовлетворённо выключая своё сокровище и позволяя повиснуть на ремешке на шее — но всё равно придерживая ладонью на всякий случай. Вокруг этого покоцанного от многократного использования предмета, который она изучила вдоль и поперёк, крутится вся её жизнь. Надо быть бережной. — Чудная ты, — ворчит Кит без недовольства. Со странностями подруги он давно подружился, к тому же, она терпела его несносный характер, было бы справедливо потерпеть немного и её. — Всегда с фотиком таскаешься. Типа, вооружён значит защищён... Или как там. — Подозреваю, ты тупой, — почти ласково замечает Даша. Она одёргивает на себе худи: несмотря на вечернее время и прохладу воздуха, девушка не мёрзнет, для этого надо для начала захотеть замерзнуть. — Но вообще... Сейчас, например, случайно момент поймала. А могла бы упустить. — И что? Жалела бы? — Не знаю. Я бы не поняла, что именно упустила. Просто не упускать приятнее. — Даша поглаживает кончиками пальцев бок объектива. Камера и впрямь дорогая — и по цене, и по восприятию. С ней огонь, вода и медные трубы пройдены. В философию сейчас пускаться настроения нет, но Кит и не требует долгих объяснений. Не прекращая курить, он предлагает и подруге сигарету, но та отказывается: она не так зависима и дымит по настроению, которое далеко не всегда располагает. Это в ранние подростковые годы отрывалась как могла. Теперь ей уже восемнадцать. Как бы она ни желала оставаться беззаботным ребёнком, ум уже складывается по-взрослому, а потому и мысли тянут грузом. Они уже покинули корпус, пары давно закончились, но не у всех есть желание возвращаться сразу после учёбы в душную общагу, пропитанную человеческими шагами и пыхтением на скользких лестницах. Киту всё равно, где мотаться, равно как и Даше, так что они просто направились бродить без конкретной цели. Иногда Даша бралась за фотоаппарат, но затем его опускала. Настроя снимать что-то нет. Должно быть, потому что она сбита с толку. — Ты всё об «Аисте» думаешь? — пытается ковырнуть Кит. Не любитель он лезть в чужие дела, но шаткое, неясное состояние подруги игнорировать не может и не хочет. Она, конечно, не мисс Общительность, но по фразе в полчаса и для неё маловато. Даша краем рта усмехается. Не столько об «Аисте» и их поиске новой крови, сколько об их главе. Та девушка, выловившая Дашу на втором этаже, так настойчиво зазывала под своё крылышко — и лучилась при этом, как тысячи зеркальных осколков. Симпатичная, хорошенькая, обращается с искренним энтузиазмом, без наигранности, и всё вроде бы хорошо. Но почему-то, едва её заметив, Даша подумала: «Она вообще спит?» — Та непоседа, Юля, — протягивает она вслух. — Много о ней знаешь? — Воу, Дари — да захотела узнать о ком-то! Ё-моё, что за времена, мир меняется!.. — Щас отхватишь. Кит машет руками, сдаваясь. Для такой худощавой шпалы он слишком много двигается, создается ощущение поспешности и беспорядка. Впрочем, Даша знает его до последнего лоскутка: часто раздражающий, насмешливый и разнузданный, Кит всё-таки неплохой человек. И хороший друг. Прямо сейчас важно, что он часто и много треплется с людьми, даже с незнакомыми, попросту их не запоминая, а потому много об универе узнал уже за первый месяц учёбы. — У неё фамилия Ставицкая, вроде. Юля Ставицкая. Она глава «Аиста», главный там энтузиаст. — Кит почёсывает затылок, точно это действие пробудит память. — Она по всему универу скачет, где только не засветилась. Учится на журналиста, на третьем курсе. Она пишет новостные репортажи и берёт интервью, а вообще, говорят, хороший лидер, всю команду сама собрала и вперёд тащит. Парни к ней часто клеятся, но её заместитель или кто он там всегда выгораживает. В общем, медийная личность, всех знает. Даша запомнила Юлю с первого взгляда, восстановить изображение не сложно. Аккуратные стрелки от лучистых светло-карих глаз, подведённые и покрытые блеском губы, идеально скрывающий тёмные круги хайлайтер. Длинные волосы, даже в хвосте почти до поясницы, чёрные у корней и сиреневые к концам. Воздушная блузочка со свободными рукавами, заправленная в клетчатую юбку с высокой талией. Туфли-лодочки. Цветастый и качественный маникюр. Она похожа на модельку из журнала или Инстаграмовских трендов — Даша таких немало повидала с тех пор, как поступила, только вот обычно так хорошо следят за собой младшие курсы, а не третий. Должно быть, потому что постоянно снимается. Но что важнее внешних показателей... Аура. Аура этой девушки ощущалась так отчётливо и ярко, словно действительно существовала. Невозможно было проигнорировать эту сияющую, ослепительную особу — бойкая, солнечная, с улыбчивыми глазами и задором, пылающим в зрачках, она всё вокруг зажигала, заставляя играть другими красками, куда насыщеннее и привлекательнее. Должно быть, Юля из тех, что не могут и час просидеть без движения, несомненный лидер, звёздочка, тянущая за собой. Неудивительно, что ей сложно отказать. Только не Даше: Даша словно сразу озноб коснулся, стоило заглянуть в эти по-честному приветливые глаза. Какая разница, сколько эта журналистка спит? Но ведь разница есть. Больше всего Даше не нравится не то, что её явно ещё попытаются втянуть в секцию. Даже не то, что Юля с таким энтузиазмом готова её принять. А то, что внутри прочно, словно якорем ко дну, засело неистребимое желание, встречавшееся так редко и оттого воспринимавшееся дико: Даша хочет её сфотографировать. Подобрать ракурс, цвета, секунду, потому что Юля — такая яркая — и на снимке может эту яркость выказать. Это могла бы быть лучшая Дашина фотография. Она сжимает в пальцах камеру, что костяшки почти белеют, и угрюмо, нахмурившись и закусив губу, смотрит на объектив. Кит замирает и замолкает, верно почувствовав атмосферу момента, и — слава всем богам — ничего не произносит. Порывается было что-то сделать, но сам себе отрицательно качает головой и останавливается. Так они и стоят посреди тротуара на далёком городском переулке; трёхэтажные дома архитектурной части города отражают разливающийся осенний закат, и два силуэта с до забавного заметной разницей в росте кажутся почти неживыми... — В конце концов, — мягко похрипывает Никита, — никто не заставит тебя делать то, что ты делать не хочешь. Даша касается его благодарным взглядом и снова поднимает камеру — ей нравится палитра неба. Не то чтобы она снимала исключительно людей, просто природа вызывает в ней куда меньше восхищения. Небо — одно из немногих исключений. Оно всегда разное, как и люди. Фотоаппарат снова щёлкает, утягивая в свою ловушку новое мгновение; Даша прикрывает глаза. Для некоторых всё просто. Если видишь, что человек хорошо фотографирует, почему бы не позвать его к себе? Не нужно даже прикладывать столько горячности, сколько было в голосе Юли, когда та заявила: «Я тебя забираю». Даше и так понятно, что задеть или разозлить её Ставицкая не собиралась. Она, должно быть, из тех людей, что подвластны порыву и уверены в своих желаниях, вот и не сомневаются через шаг. Даша не такая, её одной линейкой с Юлей не измерить. Объяснить, почему в «Аист» Даша не вступит, тоже не выйдет толково. И всё-таки Даше было бы проще отбросить произошедшее, если бы не это дурацкое воспоминание — эта девушка... и её улыбка. Когда-то Кит верно сказал, что у Даши чрезмерная тяга к людям именно через объектив. Иногда аж мозг переклинивало истовым желанием сфотографировать кого-то: для Даши подобное было, пожалуй, самой яркой (и единственной яркой по-настоящему) эмоцией. С этим бороться просто невозможно, и обычно Даша в таких случаях могла адекватно мыслить, предлагать устроить фотосесиию, снимала даже бесплатно. А что с Юлей делать? Она может что угодно потребовать? «Хочешь меня отснять — вступи в команду», и что? Даша не может. Но и отказаться от порыва для неё тяжело. «Какая же я никчёмная», — думает девушка, потирая кончик носа. Она уже чувствует, как устала — месяц учёбы прошёл довольно спокойно, а проблемы никуда не делись. Под каркасом зияет пустота, выпитая до дна бессонница, и Даша не представляет, как поступать, руки опускаются уже. Она ни к чему не стремится, ничему не препятствует, просто — оставьте её в покое. Хоть немножко. Дайте в себя прийти. Но нет, миру неустанно нужно напоминать Даше, кто она такая и что её окружает, правдой в лицо бить до невидимых синяков. Её вновь и вновь ставят перед условием: не зазнавайся. Ты никто и зовут тебя никак. Фотограф проводит пальцами по щеке и стряхивает незримую паутину. — Давай в общагу, — предлагает она другу. Тот хоть и тупой временами, а всё ж в правильные моменты не найдёшь никого, кто так же чувствовал бы настроение. Из всех людей он, должно быть, единственный более-менее близкий у Даши остался. И пусть его она не подпускает к сердцу, с ним спокойно. Так же спокойно, как одной. Они направляются к остановке — можно и пешком дойти, но займёт около часа, а Даша явно хочет поскорее уже лечь. Вокруг всё пылает красками: лишь с краёв начинающие золотиться зелёные листья отбрасывают мозаичную тень на тротуары, проезжие части темнеют в общей гамме, небеса раскрываются пламенем — манят оглушающей рыжиной, облака близ городских крыш розовеют и скатываются в багряную вату у самой границы с землёй. — Вообще ты талант такой гробишь, печально, — болтает Кит. Он высокий, в маленьком забитом автобусе ему неудобно: приходится сильно сгибать ноги, даже так макушка торчит над сидениями. Когда-то он не стригся с полгода, зарос, как домовёнок, и казался палкой с гнездом на конце; сейчас стрижётся коротко, но всё равно выпирает среди ровненьких рядов. В автобусе почти пусто, он покачивается на многочисленных поворотах и расходящихся кольцах. Кит костлявый, он держится за спинку перед собой, чтобы его не заносило то в одну, то в другую сторону. Даша сидит аккуратнее, и в отличие от этого кузнечика колени она сдвигает; открытые подворотами щиколотки чуть обдувает, когда двери распахиваются на остановках, широкое худи прячет надёжно от чужих взоров всё остальное; Даша на ногах держит камеру — бережно, как ребёнка, ладони по бокам положив. На неё тряска воздействия почти не имеет, только голова туда-сюда покачивается, в уличном вечернем свете серебром отдают волосы. — Я снимаю людей, а не их тусы, — пожимает плечами фотограф. О работе «Аиста» она имеет вполне чёткое представление: университетские мероприятия, концерты и проекты, организованные местной самодеятельностью под эгидой профкома, всевозможные другие вещицы, связанные с деятельностью университета. Даша и так не блещет общительностью, а шумные компании с большим количеством человек ей крайне не интересны — тяжело воспринимать столько со всех сторон хлещущих эмоций. Привычнее концентрироваться на чём-то одном, единственно направленном чувстве, а не сразу на множестве. Даша многое в себе не переносит. Её многое раздражает, многое она начисто и ненавидит, но одно готова признавать без скромности и бахвальства — талант есть. Отшлифованный в мастерство, наращенный стараниями и постоянными пробами — она испытала все режимы, все возможности и способы передавать атмосферу, она не просто тот, кто память заполняет без толку, но и художник. Там подкрасить, там подчистить. Это занятие долгое, изнуряющее, но душе даёт самый лучший отдых. Однако никакой навык не работал бы, не будь природного чутья — и его наличием Даша имеет полное право гордиться. Может, она и всякие вечеринки-праздники снимать могла бы, не спотыкайся всё о собственную нелюбовь к компаниям. Дашу не грызёт совесть за отказ, лишь неясное, размытое сожаление терзает душу, словно она упускает что-то очень важное; более того, упускает намеренно, зная, что чуть стоит пальцы расслабить — оно выпадет, и всё равно намеренно смотрит, как падает, падает, разбивается... Кончики пальцев поглаживают поцарапанную много раз поверхность фотоаппарата. Юля улыбается, глаза её сверкают ярчайшими бриллиантами, и в этот момент она на всё прекрасное в мире похожа — и это всё превосходит. Если бы Даша смогла в тот момент поднять камеру... Человеческая открытость — сложная вещь, не прижмёшь за хвост, толком не заметишь. Все в своих панцирях, обросли хитиновым покровом и не желают его снимать; сказки про то, что по глазам правду всегда видно, не действительны в реальности, и потому Даша смотрит лишь через линзу — тонкий барьер между ней, жестоким уродливым миром и тем, что на самом деле дорого и важно. Искренность, существующая лишь в живые, быстротечные секунды. И по снимку — вроде бы бездушному, неподвижному, молчащему — можно порой понять правду куда более глубокую, нежели та, что описывается мимикой или словами. Даше не нравится ложь, не нравится высокомерная привычка одно выдавать за другое, её гложет любопытство врождённое и неувядающее — понять, о чём не могут сказать вслух. О чём люди думают. Что люди чувствуют. «Наверно, я так пытаюсь понять, что делать с собственной никчёмностью, — устало думает девушка, покачиваясь в душном, заполненном вечером, точно пролитым коктейлем, автобусе. — Нормально ли это, в порядке ли я. Так только у меня или у всех». Но вряд ли она когда-либо получит ответ на этот вопрос. Даше восемнадцать, а загоняется она, как столетний аскет, постигающий тайны мироздания, мироздания человеческого и оттого практически напрасного. Здание общежития похоже со стороны на обычный дом — заурядный и не выделяющийся среди своих собратьев. Таксисты вечно промахиваются, решая, что общага должна выглядеть симпатичнее, и останавливаются у соседнего корпуса какого-то управления; на деле же тут всё спокойно и равнодушно. Стены то ли коричневые, то ли серые, и на своих обитателей не смотрят, упуская само из существование — тянутся к просторному небу своими пятью этажами, будто не знают, что никогда не дотянутся. Со стороны фасада хвастаются густой листвой рябины и берёзы, высокие, до дальних этажей, и сорят мелкими веточками на узкий кривой тротуарчик, обиженно царапают краешками козырёк, мешающий ми добраться до широкого, почти торжественного крыльца с парковкой для велосипедов и дверями внутрь. Кит электронным ключом открывает маленький домофон и проходит вперёд, придерживая длиннющей рукой врата, чтобы подругу-коротышку не пришибло. — Надо было тебя пропустить, — хлопает он себя по лбу. — Гномы вперёд! — Слышь, ты не эльф, ты просто деревяшка, не зазнавайся, — фыркает Даша. — «Я есть Грут». Вахтёрша встречает их настороженным взглядом: ещё не выучила по лицам, хотя Кит и с ней умудрился уже поболтать одним вечером. Турникет покорно пищит под напором бляшки на ключе, тут Дашу наконец-то пропускают вперёд. Она придерживает камеру, пока они добираются до своего этажа, минуя одноликие лестничные проёмы с растительностью в горшках и скользкими кривыми ступенями разной длины. Пятый — последний, вот и физзарядка скакать снизу вверх и обратно несколько раз в день. Комната Кита почти в конце, а Даша обитает почти у кухонки, так что раньше отсеивается. Напоследок друг лишь придерживает её за плечо: — Погодь-ка. Коридоры в общаге мытые, но из-за слишком ровного узора плиток на полу и пустых, голых стен кажутся похожими на коридоры в психбольнице. Эхо здесь от каждого звука нещадное гуляет, и Даша резко отодвигает руку, недовольная прикосновением. Лампы выключены, из света — только наружный закат. Золото и рыжина, от пола отражаются прямые лучи, и Даша щурится — попадает в зрачки, назойливо вторгается в неё сияние, не имеющее к ней никакого отношения, и от этого болит голова. — Ты уверена, что не хочешь к ним? — спрашивает Кит. Кошачьи серые глаза пытаются вскрыть защиту, как плохая открывашка не подходящую ей банку. — Это лично моё дело, а не твоё, — огрызается Даша. — Ты всем так говоришь. — И никогда не скажу иначе. — Она отворачивается к двери и достаёт ключи: раз та заперта, значит, соседки гуляют. — Бывай. Она всё равно знает, какое выражение сейчас увидит на лице Кита — оскорблённое стремление помочь. Вот только в помощи она не нуждается. Спасение утопающего — дело рук самого утопающего, нечего лезть в чужой водоём, если в собственном ещё захлёбываешься: у Кита самого не всё радужно и блестяще, пусть со своими проблемами разберётся. «Не прикасайся!» — так и кричит подсознание, заткнуть его не получается никакими силами. Даша заходит в комнату и сразу затворяет за собой дверь. Соседки забыли окно закрыть, а ветер дует прямо к ним, и теперь здесь холодно. Что поделаешь. Даша сбрасывает уличную одежду, убирает на свои полки в шкафу, бережно ставит камеру в тумбочку и заворачивается в кофту — крупной вязки, широкая и способная вместить троих таких, как костлявая угловатая Даша, она быстро согреет. Фотограф садится на свою кровать; блуждающий взор натыкается на прикленную у кровати соседки пробковую доску. Пришпилены фотографии и бумажные заметки, проведены ниточки и ленты, высовываются краешки мелких открыток. Стена памяти настоящая. Все задерживают время по-своему. Даша откидывается на спину, поджимает ноги в коротких домашних штанах и высоких пушистых носках и заходится коротким сном, так и не приносящим облегчения. Отовсюду что-то да шумит — никакой тишины, но это абсолютно не мешает, и только сквозь дрёму Даша слышит, что возвращаются соседки — закадычные подруги, почти всё время забывающие о существовании третьей соседки, хоть то и не плохо, они переговариваются, закрывают окно, которое и Даша не закрыла... «Ты уверена, что не хочешь к ним?» Много он понимает. Это не он тогда из сил выбивался, не он потом всё терпел... Да и как объяснишь? Проще промолчать. Так Даша обычно и поступает. Она ничуть не честнее тех, кого постоянно фотографирует. Она просыпается посреди ночи — режим сбит окончательно, а потому нет смысла как-то пытаться его контролировать. Даша садится на кровати, ерошит волосы, щёлкает челюстью в зевке — в холоде она всегда высыпается лучше. Вокруг всё та же общажная комната. Два стола, один из которых отведён под посуду и мультиварку, с холодильником и двумя широкими шкафами для вещей. Три кровати, скрипучие и старые, на которые лучше бы самим матрацы покупать, но денег на такой у Даши не нашлось — обходится чем есть. Соседки спят, обе: одна крашеная в рыжий, другая тёмненькая, и Даша не собирается их напрасно тревожить. Друг другу они не мешают, не препятствуют и уживаются вполне нормально прошедший месяц. Иногда случаются дни вроде таких, когда режим полностью сбивается. Обычно Даша следит за тем, сколько и как спит, так что не страдает привычками вскакивать посреди ночи, как сегодня, или прыгать из одного жизненного ритма в другой. Но что делать, если хоть временами, а мешаются мысли, не дают уснуть, даже из-под одеяла вытаскивают, не позволяя цепляться за благополучно растворяющиеся сны — думы тяжёлые, неподъёмные, они увлекают в свой омут и никак не желают отпускать. Даша не ставит чайник, чтобы не разбудить соседок, и просто сидит на своей кровати, прислонившись к стене. У неё болит голова, а перед глазами стоит всё одно и то же, словно зацикленная плёнка на старой видеокамере. Напрасно. Наивно. Дурочка. Даша закрывает лицо ладонями и слушает звон в висках. Ей совсем ничего не хочется. Только чтобы всего этого не было. Но просьба столь огромна, что нет возможности её осуществления — иначе подчистую пришлось бы стирать всё нажитое, пережитое, ещё не дошедшее до настоящего. Совесть не грызёт, грызёт непомерное чувство стыда. Как бы далеко она ни сбегала, всегда оказывается, что тени совсем рядом — стоит обернуться и сразу пропадёшь. «Ты теперь моя». Юля просто не представляет, с чем собиралась иметь дело. С горьким смешком Даша разворачивается и заползает обратно под одеяло, сворачиваясь клубочком и прижимая к груди побаливающие от холода запястья. Ей не спится, а тем временем ночь идёт. Когда-нибудь закончится. Когда-нибудь всё обязательно закончится.
