Калейдоскоп твоих мгновений

Ночь всё перевернёт и оставит боль на потом, Точно ещё повезёт с теплом... Animal ДжаZ — Три полоски

      Эта малютка такая упрямая. Юля усмехается себе под нос, вспоминая насупленную осторожность, с какой Даша на неё поглядывала — не хочет ни в какую, а заставить такого упрямого человека слишком трудно и стоит крови и ран. Ранить её Юля, конечно, не собирается. Нужен другой подход, а как понять, какой именно? Таких людей Ставицкая раньше не встречала, не знает даже, как себя вести. «Всегда можно быть собой», — выбирает она со смешком. Юля есть Юля. Что с ней ещё поделаешь.       После финала «Голоса» все расходятся, но «Аист» остаётся: они берут интервью, слушают рассказы остальных участников и только потом понемногу рассасываются. К полуночи Юля оказывается дома. Катя уже спит, свернувшись у самой стенке и замотавшись в своё одеяло, как бабочка в кокон; со стороны прихожей на неё падает прямой золотистый свет, они ведь головами к балкону и ногами к выходу спят, но богатырскую дрёму Кати это не разгоняет. Она только ворочается и недовольно причмокивает губами. Катя вообще любительница поворочаться, однажды, ещё когда только начинали жить вместе, Юлю во сне с дивана столкнула. Вспоминать об этом сейчас смешно; Юля снимает туфли, на ходу расстёгивает платье, распускает волосы. Гася свет, она проходит в комнату: двери нет, только арка. Садится на край дивана спиной к подруге.       Впечатления после мероприятий всегда остаются яркие, как оттиски на крашеной глине. Волнение финалистов и организаторов передаётся электрическим током, словно все связаны единой цепью, по которой сигналы перебегают. Лёгкое жжение под сердцем обещает запомниться, пылающий алый цветок на сцене, сменяемый другими, не менее прекрасными цветами. Юля должна была запоминать каждый такой вечер: её студенческая жизнь состояла из подобного, как паззл из элементов, и по возможности Юля никогда не пропускала масштабные проекты. Это напоминало ей, ради чего она старается. Почему продолжает. Студенты должны знать о том, что происходит в их университете, значит, кто-то должен был им рассказывать. А вместе с рассказом переживать все эмоции самостоятельно. Эмоции Юле нравятся. Они, по крайней мере, всегда разные и их нельзя на что-то обязать.       «Будь я постарше лет на двадцать, подумала бы, что у меня кризис среднего возраста», — хмыкает себе под нос девушка. Она поднимается на ноги, сбрасывая платье и убирая его на вешалку в шкаф. Идёт в ванную, но моется быстро, не задерживаясь. Вокруг всё ещё вспыхивают цвета, принесённые из актового зала — такие независимые и свободные. Ни о чём другом думать не хочется. Краткий анализ пережитого Юля отмечает у себя в голове и вздрагивает, в сравнении понимая, что лучше всего запомнила не песни, рекламу или шутки ведущих, а девчушку по соседству. С хрипловатым голосом и взглядом снизу, недоверчивым, будто не нравится ей смотреть на кого-то в живую. Юля уже сняла макияж и в зеркало не смотрит. Опускает ладони под тёплую воду из маленького крана и ещё раз старательно умывает лицо. Спать не хочется, слишком взбудоражена. Но если сегодня ночью она не ляжет, наверняка будет слишком много думать.       Одеяла у них с соседкой по квартире разные, и Юля заворачивается в своё. Оно лёгкое и пронизанное обещаниями согреть, но её всё равно потряхивает, как в зимней стуже. Прикосновения к коже не создают иллюзию объятий; Юля заворачивается плотнее и закрывает глаза. Тишина давит на неё — чужая и неприветливая, не имеющая своей воли или капли уюта. Было бы с кем молчать так, чтоб тепло окутывало и расслабляло... Юля так устала, хотя учебный год только начался. Так устала.       Она и просыпается с ощущением, словно вообще не ложилась. После вчерашних громкостей в затылке отдаётся слабой глухотой, точно через вату звуки пробираются. Катя хозяйничает у плиты: сегодня она встала на удивление рано. Русые волосы завязаны в высокий хвост, спальные шорты и майка спереди прикрыты фартуком — любит Катя такие детали.       — Ешь, — приказывает она, ставя перед едва очнувшейся и умывшейся Юлей тарелку с ещё шипящей яичницей. За столом найти место можно только для двоих, как им и нужно было. Сама Катя дожаривает свою порцию и опускается напротив, с удовольствием похрустывая костяшками и морща нос — у неё живая мимика. Брат Кати слабослышащий, так что она знает язык жестов. Юля уже наблюдала за тем, как на нём подруга разговаривает: пальцы, кисти, всё превращается в способ выражения, и фразы, произнесённые без звуков, завораживают.       — Спсиб, — бормочет Юля и приступает к еде. Поливает яичницу кисло-сладким соусом, тягучим и золотистым, и краем глаза наблюдает, как закипает чайник: он прозрачный, и потому видно, как ровный слой воды в нём расходится пузырями. Кухонный закуток в их студии аккуратный, они по очереди на нём прибираются, а готовит тот, у кого времени больше — в основном Катя. Юля может готовить, вполне, но предпочитает игнорировать этот навык и тратить свободные часы на более полезные занятия. Катя ругается, закатывает глаза, один раз в соседку полотенцами швырялась, но на том и закончилось. Когда готовить никто не хочет, они заказывают на дом или спускаются вниз, в кафешку, делают Кате заработок.       — Всё ещё думаешь Леманову затащить к нам? — любопытствует Катя в промежутках между тем, как отправляет в рот один за другим кусочки завтрака. Она больше привычна по фамилиям людей называть, говорит, запоминать так легче. Катя всё ещё в пижаме, Юля всё ещё в сорочке. Юле кусок в горло не лезет, но она понимает, что нескоро опять поест, так что заставляет себя жевать и глотать.       — Конечно, — кивает она.       — Чего ж она так тебе сдалась? Полька не так плохо фоткает.       — Поля фоткает не то. Нам бы все виды снимков пригодились.       «Какая ты бесполезная, — про себя проговаривает Юля, потирает лоб. — Прикрываешься делом, как будто оно на первом месте, а самой просто хочется узнать эту девчушку поближе, ха?» Она с трудом представляет, что может из этого знакомства выйти, но отчего-то тянет ведь. Они могли бы подружиться. Серьёзная и немногословная, может, Даша и не из тех людей, с кем Юле проще всего сходиться, но интуиция подсказывает — оно того стоит. В причинах, опять же, Юля копаться не любит. Она смотрит исключительно на основу.       Снаружи начинается дождь. Облака белые, и грозы никто не ждёт, но морось это не останавливает: падают с неба шуршащим градом мелкие капельки, понемногу, по чуть-чуть делая светло-серые тротуары в антрацитовые, маленькая капелька ничего не сделает, но коль их много — возможно всё. Юля выходит на балкон. Пол без подогрева, и здесь прохладно, зато голову проясняет. Юля смотрит во внутренний дворик, глубоко вдыхает прохладную сырость и возвращается в комнату. Она одевается, позволяет Кате поиграть со своими волосами, собрав в высокий хвост и перевязав блестящей резинкой. А там и занятия. Круг замыкается.       Сегодня монтируют вчерашний репортаж, и так Юля остаётся в универе до поздней ночи. Они сидят в своём кабинете, с ней советуются, она подсказывает, строчит между делом домашнее задание и ход проекта. Они приканчивают второй термос остывшего кофе, прикладываясь к нему по очереди; напиток холодный и невкусный, Лелька никогда не умела кофе как следует варить, но пить можно, да и выбирать не из чего. Чайник ставят трижды — маленький, с год назад притащенный Юлей из дома, разливают по одноразовым стаканчикам — прощай, экология. У некоторых есть свои кружки, специально тут оставленные. Можно подумать, на чаепитие собрались, а не работать, но без чая и жизнь не та, не то что работа. Юля поглощала одну кружку за другой и вымолила у уборщицы, заглянувшей в кабинет в десять, ещё полчасика, так что к полпервому они, наконец, закончили.       Как повезло, что их обитель находится отдельно, с собственным выходом во двор, откуда не сложно умыкнуть наружу, на улицу. Юля выпускает всех засидевшихся коллег и запирает сначала кабинет, затем уголок корпуса. Ей доверяют охранники, и она ещё ни разу не провалилась. Юля вздыхает, выглядывает из-под козырька над выходом, сжимая в руках ключи.       Снаружи капает дождь. Ночь уже окрасила город, чёрно-золотистая, полосатая в просветах автомобильных фар и броских вывесках магазинов. Симпатично, даже атмосферно, но у Юли голова кружится — ей совсем плохо. Сразу наваливается всё, а от мыслей, в отличие от диалогов, не сбежать, не укрыться, они неизменно настигают. Хочется закрыть уши, остановиться посреди дороги — пусть видят, пусть объезжают, пусть разобьют её вдребезги, она рассыпется блестящими обломками, острыми, как ножи, и сама же себя изрежет. Призрак превратится в лохмотья, а звуки так и не донесутся. Хоть так её никто не тронет. Как же Юля устала...       «Перестань», — одёргивает она себя, злится, хмурится. Это неправильно, она не должна так думать. Это же Юля, она не должна уставать. Кометой нестись вперёд, вот и всё, что нужно от её выдержки, пусть перегорает сияющий хвост, пусть все штурвалы отлетят. Держись же, ну. Ты будешь в порядке. Так надо.       Дождь шуршит в паре шагов, протяни лишь руку — и поймаешь тяжёлые ленивые капли. Они падают с интервалом, точно тучи тоже утомились, совсем не как незримая морось — тут видно каждую капельку. Падают и растворяются в черноте асфальта. Университет погружён в тишину, ждущий наступления утра, когда его вновь заполнят чужие судьбы, и Юля поднимает голову.       К этому зданию она прикована собственными намерениями, чужими ожиданиями, но вопреки неволе полюбить его сумела. Не будь этой любви, она не выдержала бы и года в его стенах. И как Юля, лишённая поддержки отовсюду, которой в лицо всегда бросали «Выбирайся сама», нашла поддержку в университете? В безграничных возможностях, которые он давал, она нашла лучшее решение спастись. В конце концов, это подарило ей собственное «я». Такое нельзя не ценить.       Юля раскрывает аккуратный зонтик, который притащила ещё утром, чтобы не промокнуть, и убирает в карман кардигана ключи. Ей почему-то не хочется домой, хотя там можно выспаться как следует и нет раздражающих факторов — к Кате давно привыкла. На минутку мелькает спонтанное желание переночевать в универе, но Юля с досадой отметает эту мысль: нечего подставлять персонал, который вообще ключи на руки студентам выдавать не имеет права. Надо идти. Над головой перестукивает неспешной дробью ночь, и Юля идёт вдоль улочки, не торопясь домой, хотя планирует туда свернуть.       Планирует до того момента, пока не замечает человека. Люди в городе — это, вообще-то, нормально, но в час ночи обычно мало кто фанатеет от прогулок. А даже если б фанател, Юля бы прошла мимо, каждому своё увлечение и способы вдохновляться. Только вот этого ночного странника она узнаёт в профиль, едва взглянув, потому что уже с неделю ищет именно его взглядом. Это так странно. Но как выходит. Юля замирает, не двигаясь, и просто смотрит. Она же не улыбнётся сейчас. Не сумеет. «Зачем ты появилась здесь?» — стонет подсознание, понимая, что если Юля сделает шаг, точно обратно не ступит.       И — она делает. Назло самой себе. Приближается и чуть вытягивает руку, чтобы зонт накрывал теперь их обеих. И молчит. Ей нечего говорить, хотя ещё днём она бы обязательно подыскала слова, чтобы поздороваться.       Даша поворачивает голову, не удивлённая, как будто знала, что всё так случится. Лицо у неё не серьёзно-нейтральное, а совершенно живое. Задумчивое, и в то же время в уголках глаз скопилась мутная, колкая горечь, похожая на боль в горле — и не вылечить никак, и стенать не перестаёт. Она промокла до нитки, белые прядки льнут к лицу, словно потерявшиеся лоскутки зимы, на ресницах капли. Кофта не облепила её полностью, фигура всё так же спрятана. Серые джинсы насквозь сырые, в кроссовках хлюпает вода. Даша не дрожит. Холод её словно совсем не касается. Осень вроде как, но она не мёрзнет. А на шее — фотоаппарат в водоотталкивающем чехле. Она, видимо, бродит по городу в поисках моментов. Ловец снов наоборот.       Юля не улыбается, и Даша не улыбается тоже. Внимательно разглядывает её и поднимается на ноги. До этого она сидела на бордюре, решив, что и так промокла.       В час ночи хорошие девочки должны дома спать, но...       Они не сговариваются, просто идут. Неспешно, неторопливо, поглощённые тенями. Дождь перестукивает по покрытию зонта. Он тёмный и сливается с небом. Когда-то Даша читала рассказ про мальчика, у которого на внутренней стороне зонта были нарисованы звёзды, но у Юли там лишь чернота. Зато сухо, и только теперь пробирает, робко крадясь, неприятная прохлада.       Даша не знает, зачем сюда пришла. Ей просто захотелось прийти, и она пошла на поводу у своего желания. В конце концов, этот город Даша знает отлично, как саму себя, и не нуждается в навигаторе, чтобы выбрать направление, компас тоже ей не друг; ноги привели к главному корпусу, подчиняясь душевному порыву, а тут появилась Юля.       Юля — не такая, как обычно. Она не улыбается. Её веки полуопущены, вид задумчиво-отстранённый, и только теперь, когда под ногами, синхронно с вращением земли, стелется асфальт, она понемногу оживает. Только глазами. Лицо у неё по-прежнему такое, какое она бы наверняка никому не показала по своей воле. Измученное. И домой она не спешит.       — Ты вообще спишь? — спрашивает Даша то, что давно хотела спросить.       — А надо? — слегка хмыкает Юля. Ладонь на ручке зонта сжимается крепче.       — Нормальным людям — да.       — Я — нормальный человек? — в уголках её глаз подводка кажется продолжением городской черноты. — Ты — нормальный человек? Мы все?       Даша молча качает головой. И вспоминает первый и единственный мотив, по которому пришла. Переступает с ноги на ногу. Они стоят на пешеходном переходе, и автомобилей совсем нет; пустая, чистая дорога, над домами — перевёрнутое дно, фонари желтеют вдоль тротуаров. Сбоку от университета одна улочка, наискось — маленький торговый центр, напротив — автобусная остановка и парк.       Хотя угрозы быть сбитыми нет, они выжидают, пока не загорается зелёным светофор — одинокий схематичный силуэт человека. И шагают в сторону парка. Там темнее, там фонари стоят реже. Даша помнит, что если пройти ещё подальше, там будет ручей, огромная ива, окружённая скамьями, как оградой клумбы, и посыпанные гравием дорожки для прогулок. Оглядывается на Юлю. Та потирает левый висок ладонью — с той стороны, с которой заканчивается зонт. Явно пытается собраться, но не получается.       — Не насилуй себя, — тихо говорит Даша. — Я не из тех, перед кем нужно быть сильной.       Юля бросает на неё острый, пронзительный взгляд — словно пытается рентгеном просветить. Она обескуражена внезапным заявлением, ещё больше — тем, что Даша так чутко уловила настроение и его смысл. Неловкий смешок срывается с замёрзших губ.       — Это вся моя жизнь, знаешь ли. Всегда нужно быть сильнее самой себя... Извини. Не хотела тебя этим грузить.       У Даши дёргается уголок рта. В полумраке это едва заметно.       — Не извиняйся, — просит она. Не отрешённая, не пытающаяся закрыться, точно темнота подарила ей раскрепощённость. От неё веет спокойствием и в то же время кучей сомнений, переплетающихся и связанных друг с другом. Она покашливает в кулак, в лёгких сквозит сырость. — Можешь грузить. Всё равно я... тоже так могу.       — Ладно. — Юля сама себе кивает. — Будем грузить друг друга. Странная сделка.       — Какая есть.       Перед Дашей стоит оттеночный, далёкий образ. Тонкие черты лица, чуть вздёрнутый нос, веснушки. Вьющиеся, взъерошенные, как будто в них птичка поселилась, русые волосы. Пирсинг в носу и в губе, смеющиеся карие глаза. Его глаза всегда смеялись, что бы он ни делал. Рассказывать его историю? Это сложно и долго, и слов у неё не найдётся. Даша не очень ловка в сложении басен. И не представляет, сколько значимости вкладывать в выражения, пытаясь описать, почему и как.       Если убрать его из рассказа, так мало останется, но суть ведь сохранится? Юля ждёт, догадываясь, что услышать может нечто важное, и Даша благодарна ей за терпение. Весь этот порыв — всего лишь попытка оправдаться. Да, никчёмно. Да, очень глупо. Она не ребёнок, не мышка, чтобы прятаться, не пугливая зверушка. И судьба дважды не повторяется. Но всегда остаётся от прошлого то, через что перешагнуть не способен сразу — и это было не так давно, чтобы Даша уже оправилась.       — Я объясниться хотела, — глухо проговаривает фотограф. — Почему отказываюсь.       — Хотела бы я сказать, что приму и без объяснений, — мягко произносит Юля, — но я не такая. Я до последнего буду стоять на своём. Так что выслушаю. Это ведь требует от тебя много храбрости, да? Всё хорошо. Я выслушаю.       Не то чтобы храбрости — Даша не чувствует страха или дискомфорта. Юля, конечно, разговорчивая и навязчивая, но она не похожа на того, кто растрещит чужой секрет на весь универ. Слепое доверие уже приводило Дашу к беде, но, может, в этот раз будет иначе. Душа отчаянно молит: доверься ей. Эта девушка не такая. Может быть, Даша сильно ошибается сейчас, но — глядя на утомлённую надломленность Юли, она не хочет бояться. Ошибаться так ошибаться. Не в первый раз. Даша готова принять боль, если той суждено вернуться с новым предательством.       — В общем, когда мне было тринадцать, я вступила в фотокружок, — чуть неловко начинает Даша. Как пересказывать свою историю так, чтобы не было совсем скучно? Чтобы донести смысл? Она не знает. Прежде она ни разу не рассказывала об этом. — Просто секция в местном доме культуры. Кроме меня там были ребята разных возрастов, от моих тринадцати до восемнадцати. Там не было определённого руководителя, только куратор. И неофициальный лидер, самый активный...       ...Валя. Смешливые карие глаза и ухмылка от уха до уха. Мешковатые свитера, узкие джинсы, облегающие худые и прямые, как палки, ноги, и вечно пластыри на пальцах. Он умудрялся резаться всем, что попадалось на глаза. Однажды рассёк себе десну шоколадкой. Совершенно безнадёжный в этом плане человек.       — Он учил меня выбирать ракурс, я часто его фотографировала. Он был из тех, кто... Если честно, я до сих пор не очень понимаю. Кажется, он называл себя «гендерквир» и что-то добавлял про нон-бинарность. Не мужчина и не женщина. Мы могли сами выбирать, как обращаться — «он» или «она». Ему было всё равно. Ещё и имя такое — Валя. Я так и не узнала, какого он пола по паспорту. Но это было не важно. Он умел позировать на фотографиях и всегда получался как живой. Это он развил во мне чувство, когда можешь уловить правильный момент.       Юля не перебивает. Для неё такие понятия не в новинку — уже приходилось встречаться с людьми, не подходившими под описания среднестатистических. Таких часто гнобят и избегают, но Юля не относилась к ярым фанатам «нормы». Норма каждому своя.       — Всё было хорошо. Я там была до пятнадцати или шестнадцати... Уже не помню точно. Просто чем больше времени проходило, тем всё становилось хуже. Валя был не таким, как ты. Когда он сталкивался с чем-то, что не мог сразу осилить, он просто бросал на полпути.       Как ребёнок, поднимающий ладошки, как котёнок с «у меня лапки». Лишь бы не быть ответственным. Как будто это его не касалось.       — Таких разов получалось всё больше. Нам давали задания снимать всякие штуки про город — вроде молодёжного проекта. Но никто не торопился работать. Вместо этого отправляли меня. А я... я не сопротивлялась. Даже не думала, что это плохо. У меня тогда в семье было неспокойно. Пыталась спастись в делах. Но все эти вещи занимали очень много времени, я выбивалась из сил. Одна. Там было человек десять, но я была одна. А Валя говорил, что так нужно и что я на это гожусь лучше, чем они.       Даша передёргивает плечами. Ей тяжело говорить, ещё тяжелее выражаться правильно. Она не хочет перекладывать вину на ребят, тем более, сама не заметила подвоха, сама повелась на их похвалу. Продолжает через силу:       — Когда всё совсем скатилось, я не выдержала и просто ушла. Ни с кем связь не поддерживала, никто меня и не звал. Лучше быть одной, чем тащить на себе сразу всех. Кружок развалился через год или около того. Не знаю. Я с Валей больше не общалась. — Она ёжится, добавляет ещё тише: — Это, наверно, не так уж плохо звучит...       И замолкает. Дождь перекрывается мягким негромким голосом Юли:       — Вовсе нет. Я понимаю, как это тяжело. — Даша вскидывает на неё глаза. Юля слабо улыбается. — Отлично понимаю.       — Тебе тоже приходится так?       — Нет. Сейчас — нет. Раньше приходилось. Когда я пришла в «Аист»... всё было, как у тебя к концу. Никто ничего не хотел. А я горела идеями. — Взгляд её устремляется в темноту и отражается в ней. — Наверно, зря я тогда объявила, что справлюсь с любым препятствием. Но если б я так не сделала, сейчас ничего не было бы. «Аист» не такой, как твои ребята. Мы стараемся все вместе.       — Но ты же почти не спишь.       — Потому что сама такое выбрала. Я не делаю всё за всех, у каждого свои задачи. — Юля поводит плечом, на котором висит сумка, будто оно затекло. — Я так от другого сбегаю. Когда появляется свободное время, в голову всякое лезет. А мне это противопоказано.       Она поворачивает голову к Даше, вновь улыбается. Зонтик не очень широкий, и они шагают так близко, что соприкасаются руками. Ночь молчит и тихо-тихо дышит вокруг. Город стынет во мраке. Очи фонарей безэмоциональны и пусты.       — Спасибо, что рассказала. Теперь я понимаю твоё нежелание к нам идти. И всё-таки... Я не тот человек. И «Аист» — не те ребята. — Юля протягивает свободную руку и крепко сжимает ладонь Даши, заставляя её вздрогнуть. Юлин взгляд светится изнутри, разгоняя сумерки. — Я никогда не взвалю на тебя больше, чем ты сможешь вынести. Не дам тебе дойти до грани. Обещаю.       «Ты ведь пришла за этим, — думает она про себя. — Потому что на самом деле отчаянно хочешь, чтобы я не переставала тебя звать». Дашу, если честно, так просто понимать, даже когда она не произносит слова вслух. Юля чуть склоняет голову: должно быть, Даше надо ещё раз всё взвесить. И она только улыбается:       — Я живу в соседнем доме, на самом деле.       — Живёшь? — удивляется невесть чему Даша.       — Ага. Квартирку снимаем вместе с Катей — вы знакомы. Может, зайдёшь?       Даша ведь вся промокла. Ей бы вытереться да в сухое переодеться... Это единственное, что Юля способна предложить, пусть и существует куча проблем: например, та же Катя. Перехватывая это, Даша мотает головой.       — Такси вызову, — говорит она.       Но Юля настаивает, чтобы вызвала уже сейчас, и они ждут на остановке напротив универа. Даша живёт в общежитии, его адрес Юля сразу узнаёт по звучанию, и всё равно — ночью нечего скитаться, тем более такой хрупкой девчушке.       Автомобиль подъезжает, и вздохи смешиваются. Юля шагает ближе и совсем слегка обнимает Дашу — та аж застывает от неожиданности, напрягаются плечи, какие же они у неё узкие и острые. И так же быстро отпускает, чтобы не беспокоить сильнее, белокурая первокурсница-фотограф и так порядком в замешательстве.       — Отпишись, как доедешь, — назидательно требует Юля.       — Ты уже спать будешь...       — Не буду. Отпишись. Хорошо?       Даша молча кивает. Глаза у неё уже не такие потерянные, и она чуть щурится, напоследок лишь выдаёт:       — Пожалуйста, выспись. Ты не станешь слабее, если попробуешь заботиться о себе.       Её слова тонут в черноте, но Юля зацепляет их сознанием и вздрагивает. Мир вертится, ночь густеет, наполненная несуществующим смыслом, и дальнейшая дорога — всего лишь к знакомому подъезду. Юле наконец-то хочется спать. И немного подумать. И ещё много чего сделать. Но сначала она дождётся сообщения Даши, а затем... да, затем она пойдёт спать. Давно пора было.       Да и она пообещала, в конце концов.