Седьмое: Дождь
8 сентября 2019 г., 10:29
Красота в глазах смотрящего. Оскар Уайльд
Нельзя сказать, что в Юлиной семье всё было плохо. Даже наоборот, вполне себе приличные отношения: мать учила основам женских дел по типу хозяйства и ухода за домом, отец прибавлял своё отцовское воспитание и мелькал на фоне назидательным перстом. Но Юля никогда не чувствовала с их стороны любви. Может, та имела место быть, однако за полчищами других шкафных скелетов была слишком сера и незаметна. В семье всегда царило напряжение, почти ощутимое, можно потрогать руками — напряжение людей, пытавшихся выкарабкаться из грязи, и никому не было дела друг до друга отдельно, только в совокупности, чтобы на общее благо всё шло. Денег никогда не было вдоволь. Родители выбивались из сил, и Юля не винила их за невозможность проводить время с дочерью: они пытались добиться такого состояния, чтобы не приходилось голодать, а для того надо было впахивать. Они и впахивали. С ранних лет Юля росла больше в окружении сверстников, под присмотром учителей и знакомых, а родители выступали как элемент бумажный — как бы были, как бы периодически оказывали сильное влияние, но в основном просто существовали. Юля росла в небольшом городке неподалёку от центра области, их домик вечно был полон холода, отопление работало с перебоями, а всю еду отец заставлял съедать до последнего кусочка. Даже когда мутило так, что мир ходил ходуном. Даже когда от температуры и глотать не получалось. Юля заработала пищевое расстройство, только тогда родители немного отступили. Только в этой сфере, правда, ибо оставалось ещё множество всего. Например, любимая тема родителей. «Если уж мы не смогли пробиться в люди, то ты просто обязана!» — это превратилось в девиз. Юля была единственной надеждой своего рода. Когда собирались родственники или соседи, всем им громко рассказывалось, какая Юленька умница и каких высот она уже достигла. Муниципальные олимпиады? Школьные состязания? Активность в городе? Юленька такая молодец, светлое будущее ждёт! Родители всем в лицо тыкали фактами, а на объём стараний внимания не обращали. Юля убила нервную систему, в подростковые годы всерьёз задумывалась о том, чтобы вены перерезать или сигануть с крыши, чтобы хоть так от неё отстали, а по утрам была вынуждена снова быть лучшей девочкой. Давление от родителей она всегда чувствовала колоссальное, и потому остальное не имело значения. Стоило хоть в чём-то оступиться, как начинались истерики. Мать плакала, зажимала нос платком и повторяла, как ей за Юлю стыдно. Отец бросал холодные взгляды и игнорировал её, так и излучая мрачную ауру грозовой тучи, в которой бушуют раскаты. Юля рыдала в подушку и просила прощения, но это не действовало, слова не воспринимались, оставалось только больше стараться. И больше, и больше, и больше... Она вспоминает об этом по дороге к забегаловке — фаст-фуд распахивает двери, приглашая студентов. Хорошим решением с его стороны было строиться рядом с главным корпусом университета: от посетителей отбоя нет, особенно в обеденные часы. Толпы сметаются друг друга, строчки заказов с тарахтением вылезают из автоматов безналичной оплаты, на улице, где красуются два широких столика с зонтами-защитой, кучкуются нежелающие выбираться по дождь. Пёстрые флаги фаст-фудовской империи уныло обвисают под струями небесной воды, но горят оттого ещё более броско. Юля влаги не боится, но зонтиком всё же прикрывается, на зелёный свет перебегая дорогу наискось. Далеко не вся жизнь её протекает в пределах этого перекрёстка — с разных сторон тут универ, её дом и торговый центр, а с последней — автобусная остановка — но по крайней мере значительная её часть. — Юль! — открывается стеклянная дверь с наклейкой «на себя», и почти впритык оказывается знакомая мордашка: Серёжа, в отутюженных брюках и рубашке с галстуком под плотной ткани пиджаком, весь такой официальный, а встрече удивлён. Юля, останавливаясь напротив, слегка дёргает его за галстук. — Вау, праздник какой? — Нет, так... под настроение. А ты чего тут? — Есть пошла, — хмыкает Юля. Она от образа соратника далека, даже юбочка на ней сегодня складчатая, как у японских школьниц, и слишком короткая для строгой формы. — Составить компанию? — улыбается Серёжа. Волосы зачёсаны назад, открывают лоб. Девушка чуть щёлкает ногтями по оправе его очков и отвечает весело: — Не-а, не надо. Доброго дня! Стряхивает с зонтика ворох капель, сворачивает его и шмыгает мимо товарища, сразу окружённая волной сухого воздуха; внутри тепло и пахнет едой. Народу полно, как и ожидалось. Не оглядываясь, но примечая глазами каждое встречное лицо, она лавирует между столиками и компаниями разного размера; наконец, спотыкается взор о то, что искала. Серебристая макушка, прямая чёлка. Серая джинсовка поверх голубого худи, серые джинсы. Юля торопится подойти и от души улыбается: — Привет! Долго ждёшь? Даша отрывает взгляд от смартфона, который до того держала в руках. Мотает головой, одним действием выражая «Не так уж долго». Напротив неё уже приготовленный заказ, ещё не остывший — чизбургер, стаканчик колы и маффин. Их местечко — столик на двоих в дальнем конце помещения, доверху забитого, и удивительно, как Даша сумела занять лакомый уголок среди этой кутерьмы. Видимо, навыками ниндзя обладает. Юля ставит на пол под столик сумку, прислоняет к стене зонтик и спрашивает, принести ли что-то. Даша снова мотает головой, и Юля с лёгким сердцем идёт до кассы. Можно воспользоваться автоматом, выбрать заказ молча и заплатить по карте, но разговаривать с людьми всяко приятнее. К тому же, сегодня смена Юлиной одногруппницы, и они успевают перекинуться парой будничных фраз, когда та стряпает список заказа — маффинов не осталось, так что приходится обойтись пирожком. Ждать надо долго, и она возвращается к Даше, садится напротив. Та протягивает маффин. Кексик в бумажной обёртке. — Возьми, — наконец, вслух произносит Даша. — Хм? — Юля склоняет голову набок. — В это время их всегда разбирают, — пожимает плечами девчушка-фотограф. — Ты слышала, что я его заказывала? — удивляется Юля, принимая подношение, но пока ничего не делая. — Нет. Просто... подумала. — Дёргается уголок рта. — Бери. Я всё равно такое не ем. В замешательстве Ставицкая благодарит. Маффины она и впрямь любит, вообще выпечку — маленькая любовь, пусть и нельзя на неё налегать из здравого смысла: надо беречь фигуру. Оглядывая Дашу и не находя у неё толком вещей, кроме привычного полупустого рюкзака, интересуется: — Ты что, так под дождём и ходишь? Опасно же, заболеть можно! — Не заболею, — отзывается та равнодушно. Она сидит нахохлившись, как воробушек, и остро поглядывают карие глаза-искорки. В помещении тепло, но джинсовка всё так же на плечах. — Иммунитет хороший. — Просто будь осторожна, ладнушки? — Юля улыбается мягко, но неожиданно для себя ощущает вполне полноценное беспокойство. Даша такая хрупкая, точно ли в целости и сохранности будет? У фотографа приподнимается бровь, и Юля, кашлянув, переключается на что-то другое: незачем разговаривать на явно неприятную тему. Вместо этого продолжается: — Надеюсь, дожди скоро закончатся. Волосы вьются, полкоманды кашляет, да и легко не оденешься — прохладно слишком. Тебе нравится дождь? — Не знаю. — Дашин взгляд задумчиво перебирается к стеклянной стене, за которой видно дворик и перекрёсток; Даша сидит лицом туда. — Нет. Под дождём всё движется. Ничего постоянного. Такой аргумент Юля слышит впервые, заинтересованно подпирает ладонью подбородок. Замечая её внимание, фотограф хмыкает: — Твой. — И поясняет: — Заказ твой. Забирай. Номер на табло она заметила первой. Юля торопится к зоне выдачи. С утра она была приятно удивлена, что Даша согласилась посидеть в обеденный перерыв здесь: после той ночи пару дней они не разговаривали, а встретиться хотелось — Даша же не отказалась на предложение, так что они и пересеклись. Возвращаясь с полным подносом и наполненным мириндой стаканом, Юля снова присаживается. — Тот парень, — Даша кивает в сторону дверей, где никого нет, — твой? Она осторожно пытается о Юле что-нибудь узнать, и та едва сдерживает умиление. Припоминая, спрашивает: — Такой русый, в очках и красивом костюмчике? А, нет. Это Серёжа Андреев, психолог с третьего курса. Он мой первый заместитель. — Она смешливо дёргает плечом: — Я ж на ногах двадцать четыре на семь, откуда у меня время на отношения? А именно Серёжа — просто приятель. Ну, что твой Кит. Только у вас, кажется, ближе отношения. Он ведь?.. Хочется дополнить про «знает ту историю», но Юля притормаживает себя. Вряд ли будет приятно Даше выслушивать напоминания. Вопреки ожиданиям, девчушка отвечает совершенно спокойно: — Он в курсе всего. Мы с детского сада дружим. — Щурится слегка, будто про себя посмеивается: — Не осторожничай. Это прошлое, его вспоминать не больно. Юля тепло улыбается и берётся за картофель фри. Голод не тётка, есть охота страшная, так что об остальном чуть позже переговорят. — У вас, физтеха, вроде больше пар в третьем корпусе, не? — Юля запивает. — Да. В главном только некоторые предметы. — Сегодня, например? — Сегодня все в третьем были, — отзывается Даша, и глаза Юли округляются. — Так ведь он на набережной, — сбитая с толку, припоминает Юля. — Чего ж ты сюда пришла? Даша поднимает брови, мол, догадайся сама, и этим ещё больше сбивает. Двадцать минут ходу ради того, чтоб с Юлей посидеть? Если б Ставицкая знала, что у физтеха пары сегодня в родном корпусе, так далеко бы не звала... Улыбка сама просится на лицо. Занятная девочка. Сидеть с Дашей приятно. Приятнее, чем с кем-либо, как неожиданно приходит на ум: так спокойно, будто не с посторонним человеком, а с кем-то давно знакомым, кому можно довериться. Даша никуда не торопит, ни к чему не обязывает, и её мир настолько сильно отличается от мира Юли, что в том находится странная гармония. Они живут по разным устоям, следуют разному направлению стрелок компаса, а потому друг с другом им легче, чем с другими знакомыми. Юля никогда бы не подумала, что с особой, принадлежащей другой реальности, будет комфортнее, чем со своими привычными соратниками. А Даша слушает — внимательно, вдумчиво, и сама выделяет в интонациях Юли то, что на самом деле важно, и на такое отвечает — тоже серьёзно. Её серьёзность не рабочая, не деловая, где ищется выгода, плюсы и минусы, а в самом восприятии Юлиных речей, голоса и мыслей. Будто у всего этого есть цена. «Чудная ты, действительно», — улыбается про себя Юля и продолжает говорить и спрашивать. — Значит, некоторые люди, как бы, «особенные»? — уточняет она. — Те, кого прямо нужно сфотографировать? — Не то чтобы нужно, скорее важно. Для меня, — кивает Даша. — Сложно представить такого человека, — посмеивается Юля, откидывает со щеки волнистую прядку. — Пример можешь привести? Даша будто колеблется, но шикает на себя и говорит с провалившейся невозмутимостью: — Тот парень, который давал интервью после «Голоса», например. И... ты. — Я? — Немного внезапно. Юля растерянно улыбается, склоняя голову набок. Внешний мир её уже не интересует: концентрируется на собеседнице и больше ни о чём, кроме неё, не размышляет. — Почему же? Воробушек хохлится, глаза отводит, в этот раз не сверкая храброй прямотой, как было до того. В Даше борются две стороны, и она замирает, смотрит на уже доеденный обед — снова поднимает лицо. — Потому что ты «особенная», — тихо произносит фотограф с чутьём духа и слегка улыбается — лишь краешками губ, ненакрашенных, с ободранной нижней. — Тебя невозможно забыть. — Даша переводит задумчивый взгляд на стеклянные двери, и стекло отражается в зрачках, как лабиринт зеркальный. — Я могу это показать. Чтобы это было не ощущением, а материальным, запечатанным чем-то. Фотографией, которую видно неподвижно, понимаешь? Тогда даже тот, кто случайно на тебя посмотрит, через фотографию, даже не в живую, видел бы по-настоящему тебя, это как аура, вот и... Она сбивается, как бегущий задевает ногой случайный камень, спотыкается и с полного хода прерывается на остановку. Речь Даши была тороплива, она повторялась и перескакивала с фразы на фразу, глаза горели, так неожиданно для её повседневной отстранённости — и вдруг всё перегорает, сияние гаснет, с лица схлынывает краска и вновь возвращается. Даша краснеет и опускает глаза, теряется, подавленная. Так замолкают люди, которых уже затыкали. Те, от кого уже отмахивались. Или те, кто не знает, как восхитительно выглядит со стороны. Перед Юлей мечется стрелка, и поймать удаётся за правильный конец. — Ты так вдохновляюще об этом рассказываешь, — с искренним восхищением произносит она. Лукаво щурится. — Так может, поснимаешь меня? Очень хочется увидеть, что ты имеешь ввиду. Я бы с удовольствием побыла моделью, если ты хочешь. Даша смотрит ей в глаза, как доверчивый ребёнок, смущённая, но отчаянно пытающаяся держаться уверенно. — Я хочу, — улыбается она кратко. — Вот и прекрасно! Забьём время... С любым студентом, по статистике, можно поболтать об учёбе — нейтральная и доступная тема, так что Юля о том и говорит, хотя изнутри подпекает желание всё-таки перейти на более личное. Что Даша имела ввиду под «неподвижностью»? У неё какие-то свои счёты со временем? Несколько дней назад она душу распахнула, а сейчас не удосужилась объяснить, и Юля сдерживает желание хлопнуть себя по лбу. Сама-то не краше! Ничего толком о себе и не рассказала. Только слабость продемонстрировала, когда улыбаться не могла, и заставила беспокоиться почти чужого человека. Умница, нечего сказать. Даша не столько словам доверяет, сколько чему-то остановившемуся, не так ли? Юля переводит взгляд с лица собеседницы на её рюкзак. Улыбается: — Может, сделаешь пробный снимок? Интересно глянуть, что выйдет. Даша не раздумывает, сразу кивает. Камера у неё действительно с собой, в том самом рюкзаке; выуживает специальную сумочку, снимает крышечку с объектива, настраивает. Громоздкий фотоаппарат в узких ладонях. Направляет на Юлю — без вспышки, только секундный щелчок. Так, будто Даша заранее знала, в какой момент фотографировать. — Покажешь? — Юля аж через стол перегибается, чтобы взглянуть, но Даша резко придвигает камеру к себе и качает головой. — Нельзя пока. — Тень улыбки касается её глаз. — Потом покажу. Значит, ты согласна на фотосет? — Дожди ближайшую неделю всю идти собираются, — припоминает Юля, несколько огорчённая, но решающая довериться профессионалу: знает Леманова, что делать с фотоаппаратом. Вспышка в голове: — Ну конечно! Почему бы нам не пойти сейчас? — Прямо сейчас? — уточняет Даша. На её месте любой мог бы усомниться, удивиться или задуматься, но эта девчушка вовсе не проявляет недоумения: так, будто всё естественно и нормально. Поднимается и выуживает из рюкзака защиту от воды, чтобы камеру не повредить. Она озаряется сиянием, смешливым и радостным, и просто говорит: — Пойдём. Они выскакивают прямо под дождь, хлопает, расправляя стержни, зонт, простирается над головой чёрное покрывало; вокруг светло и людно, но кому это мешает? Даша выскакивает из-под защиты, и её омывает прохладная осень, но ничто не может потопить в её глазах такой восхищённый энтузиазм, что даже Юля не возражает. Она всего лишь улыбается, привычно и бодро, пока копируется её лицо, преображаясь в пиксели, и азарт согревает изнутри. Зонт снова сложен, и Юля подставляет лицо прямому ливню. Вымокает пальто, ноги в тонких кружевных колготочках, складки чёрной юбки, заправленная в них рубашка: Юля не застёгивается. На её щеках, вниз сбегая по скулам, дождь, и вовсе не стоит слёзы под ним прятать, как гласят романтические цитаты. Юля вовсе не плачет. Она улыбается, и холодная влага стынет в уголках губ, на ресницах, не смывая тушь, сбегает от уголков глаз, и всё становится прозрачным, таким чистым. Город подвижен, ничего постоянного под небесным плачем. Юля распахивается небу, блаженно прикрывает глаза, и её пробирает до последней косточки, до беглого разговорчивого нерва. Отводится лицо левее и вбок, стекают струйки по кривой, и в одно мгновение всё замирает — над камерой, не подводя защитой объектив, на Юлю смотрит Даша. «Никто так не смотрел», — понимает Юля, и вниз проваливается глухота. Затихает шум воды, перестают отвлекать огоньки застывших в пробке автомобилей, универ не маячит на фоне ровными высокими сводами. Даша смотрит на Юлю как на величайшее чудо, и взор её полон такой нежной трепетности, такой любви к каждой черте — не Юли, а секунды, в которую та прекраснее любого спасения. Даша смотрит на мгновение живое, блистательное, и всё равно, что это Юля и кто она. Однако да. Прежде никто так не смотрел. Никто не погружался в остановленный вздох с такой всепоглощающей к нему любовью. «Кто ты такая». Юля забывает дышать. Фотоаппарат в руках Даши щёлкает сам по себе, отзываясь на интуитивное нажатие пальцев, и Юля знает, что это лучший снимок из всех, что с ней делали. Даже без редактирования, даже без предварительного просмотра. Просто он есть. И на нём Юля. Но главное — он есть. Губы озябшие что-то пытаются сказать, хотя мысли за ними не поспевают, и вдруг мир отмирает, вновь возвращаясь к течению, а дождь такой ледяной, хлещет по раскрытому телу, и Даша тоже промокла насквозь — к лицу липнут серебристые от сырости прядки, джинсовка потемнела, но фотограф не дрожит. Бережно держит камеру и не сводит сияющего взгляда со своей модели. А Юля бы и рада как-то пошутить или отвлечься, её пугает такая раскрепощённость вечно замкнутой девчушки, только не получается почему-то. Всё разбивается голосом со стороны: — Даша! К ним подбегает мальчишка лет десяти, незнакомый, в синей курточке и высоких сапожках, и Юля переводит на него взор, пойманная врасплох, а Даша, выдернутая из иллюзорной сказки, содрогается — узнаёт. И не то чтобы этой встрече не рада, но точно все краски от неё разом отливают. Она ненамного-то выше этого мальчика, и они совсем не похожи: у него тёмные кудряшки и прямой нос, и он точно будет высоким, вот только у Юли сердце протяжно сжимается. Есть в этих двоих нечто большее, чем внешнее сходство. В них одна кровь. — Сава? — Даша вздрагивает снова.. Не улыбается, но мальчишка улыбается за неё, широко и восторженно, счастливый встрече. — Что ты тут делаешь? — Мы классом собрались на экскурсию! — объявляет он, и подсознательная память подсказывает: сегодня начальная школа приходит посмотреть университет изнутри. Их учитель был настойчив, хотел показать ребятишкам будущее. У них даже своя программа развлекательная есть. Их сегодня снимает Серёжа, вот что он так нарядился. И Полина, она сама вызвалась, любит с детьми работать. — У тебя уже закончились уроки? — Пары. Да, закончились. — Даша приподнимает руку, точно собираясь коснуться его макушки, и фантомом Юля замечает неосуществлённое желание: взъерошить непослушные волосы, улыбнуться хоть через силу, что-нибудь... Но она не двигается, а рука безвольно повисает. — Сав, не заставляй учителя ждать. Беги обратно. — Ла-адно, — протягивает мальчишка, цепляется за неё сам, в порыве детском обнимая. — Приходи скорее, Даш! Она не отвечает, только провожает глазами, как несётся обратно к группе детей мальчик в синей куртке. Юля замечает над той компанией знакомого, но запрещает себе сейчас отвлекаться; делает широкий шаг к Даше и раскрывает над ними дождь. Лицо у девчушки нейтральное, без эмоций, но будто чувствуется, как опустились невидимые ушки и поник хвост, и взгляд у неё пустой, с непереваренной горечью, и ничего с тем не поделать. — Кто это был? — тихо спрашивает Юля, стараясь не давить на больное, ласково почти. — Младший брат. — Даша отвечает отрывисто и резко разворачивается. Теперь видно её лишь со спины. — Фото вышлю. До встречи. На её рюкзаке всего два значка: один изображает беспокойные морские волны, второй — синюю галактику на фоне бесконечной черноты. Попрощаться Юля не успевает: фотограф с золотыми руками и неясной растерянностью на сердце шагает прочь. Только один раз оглядывается. В её глазах боли больше нет, но выражение их Юля не успевает толком увидеть. Да и можно ли читать по взгляду у человека вроде Даши? Она не выдаст того, что не хочет выдавать. Просто так получилось, что их внезапно столкнуло с чем-то, с чем у неё не всё гладко. «Что ж ты за человек такой? — думает Юля, и растёт беспокойство. — Хоть бы поговорила». Тревога увеличивается, приобретая оттенок вовсе не повседневно-доброжелательный. Она хочет понять, но понять пока не может. Пока не позволит сама Даша. Позволит ли когда-нибудь?..
