Калейдоскоп твоих мгновений

Небо падает на тротуар. Мы те, кто счастье никогда не пробовал. pyrokinesis — достучаться до небес

      «Выездом» оказался выходной, какой считался бы обычным для компании друзей из какого-нибудь американского сериала. Эта традиция существовала ещё до прихода Юли в «Аист», но была активно ею подхвачена и превращена в настоящий ритуал. Если изначально на выезде журналисты-фотографы просто заселялись в арендованный дом и культурно (и не очень) в нём выпивали, то теперь устраивалась и прелюдия: те, кто вступил в этом семестре, проходили квест по городу, заботливо подготовленный энтузиастами из старших, ориентированный, разумеется, на мастерство съёмки. Кроме того, была образовательная часть — тут уже кто на что горазд. И практика, где новички применяли полученные знания. А всё, что касалось отметки «18+», начиналось уже после. Поначалу такая система по вкусу многим не пришлась, но Юля привыкла работать с недовольными людьми и со временем перетянула на свою сторону все голоса.       Теперь свежая кровь медиаресурса отправилась изучать городские лабиринты, а Юля принимается за работу. Домик они выбрали за городом, одноэтажный, с двумя всего комнатами — кухней, растягивающейся на просторы, достойные дискотеки, и такой же большой спальни. Тут стоит настоящая печка с исходящим расслабляющим теплом красной кладки; диван, раскладушка, два матраса, куча простыней — пожалуй, все поместятся, если спать дружной кучей, как обычно и бывает. Стены из светлого дерева; Юля, закатав рукава худи и убрав волосы в высокий хвост, отправляется развешивать «доску». Импровизированной доской служат куски ватмана, наклеенные на стену и держащиеся на скотче на добром слове; пока Юля рвёт зубами скотч, не обнаружив под рукой ножниц, её дорогие коллеги тоже занимаются приготовлениями.       — Ваня варит макароны и сосиски, — бодро сообщает Катя. Она в спортивных штанах и кроп-топе, в доме ориентируется, словно провела тут взаперти несколько лет, а не прикатила час назад на такси, поделив оплату с Юлей пополам.       — Надеюсь, в разных кастрюлях? — уточняет Юля с лёгкой настороженностью. Не то чтобы она придерживалась стереотипов, но представить взъерошенного мулата-хикку за готовкой трудновато. Ответом служит отражение той же тревоги на лице Кати: подруга шустро разворачивается и зайчиком уносится на кухню проверять, точно ли Ваня в курсе, что в одной ёмкости два блюда не варганят.       «Даша, кажется, не привередливая, — размышляет тем временем лидер чёрно-белых пташек, проверяя скотч на крепкость и на всякий пожарный прилепляя ещё пару полосок. — Понравится ли ей квест по городу? Вроде пешком везде ходит. Наверно, и такое расстояние не будет проблемой». Разум сразу рисует образ Даши, только совмещённой с Дашей-путешественницей из мультика. Ну а что? У Даши, которая Леманова, волосы хоть и не такие прямые, а примерно такой длины. Бредёт там где-то малышка по переплетениям светофорных дорог, с рюкзаком за плечами и неизменной камерой на шее... С сосредоточенным выражением детского лица, напряжением в стеклянном позвоночнике и вкрадчивым, бесшумным шагом...       «Может, я в ней ребёнка родного вижу? — вздыхает Юля, покидая тёплую уютную комнату и окунаясь в гам кухни. — Действительно? Она младше меня, ещё и хрупкая такая. И одинокая». Шёпот сознания, что Юля ничуть не лучше, растворяется в неуёмно ярком свете дня. Все шторы раздвинуты. Кухня купается в последнем солнце уходящей осени.       — Снег выпадет в следующие выходные, — авторитетно сообщает Серёжа, водя большим пальцем по экрану смартфона. — Если повезёт, не растает.       — Ветер нынче холодный, — зевает до щелчка челюсти Янка. Ярко-розовый ёжик волос напоминает диковинную траву в саду, который не знал ноги человека. На солнце её по-пацански зачёсанные вихры рыжеют, как раскалённая весна. — Так и дует. Ничё не растает, я вам скажу.       — Ветер у тебя в голове, — ворчит Катя. Они с Янкой цапаются через слово, но Юля лично наблюдала, как перед преподами Катя выгораживает безрассудную и заносчивую сокомандницу; женская дружба острее мужской вражды бывает, а верности в ней не меньше.       На розовую макушку девчушки-съёмщика опускается нераспакованный ватман. Юля цокает языком и оставляет подарок так, на грани равновесия и падения:       — Если уж что и рассказываешь, подготовься. Ты ведь про освещение новичкам глаголишь, сама-то готова?       — А то, босс!       Обращение «босс» на слух привычно. Юлю как только не называли, даже нелестно, но сейчас она даже не знает, примет ли такую формальность от Даши. С этой невысокой Белоснежкой хочется даже не столько взаимодействовать по работе — скорее просто разговаривать. Давно ли Юля чувствовала такое неистребимое желание просто с кем-то общаться? Вообще чувствовала ли? И не вспомнить.       Однако Даша, как и остальные ребята, о которых тоже надо думать, придут через несколько часов, а пока шлют отчёты в соцсетях и получают новые задания, а Юля снуёт по дому и готовит к приходу гостей. Успевается и проследить, чтобы Ваня не сжёг чужую посуду, и заварить на всех организаторов выезда какао, и помочь с оформлением помещения, хотя что тут оформлять — кучу ноутбуков расставить и подключить. Будут монтировать прямо в таких походных условиях, что поделать. С другой стороны, так даже мило, своя атмосфера помещение наполняет. Юля с гордостью оглядывает каждый угол и наконец приземляется на жёсткую скамейку рядом с необъятной стиральной машиной — прямо на кухне.       В телефоне среди привычных забитых до отказа бесед новое сообщение в диалоге. Даша. Без подписи и комментария — фотография до румянца смущённого неба, прикрывающегося облаками, что вот-вот готовы разразиться снегом. Зима ближе, чем кажется, но через фильтр чужого видения она совсем не страшна.       «Очень красиво», — Юля улыбается. Сидящий рядом Серёжа бросает на неё косой непонимающий взгляд, но воспитание запрещает ему заглядывать в чужие сообщения. Так и остаётся в недоумении, с каких пор у подруги столь нежное выражение рябит в глазах.       Проектор отсвечивает наклеенные ватманы — вполне пригодно для приятного вечера. Свалившись на печку и обложившись подушками, как в большом гнезде, старшие члены «Аиста» смотрят диснеевские мультфильмы; только Юля мимоходом раздаёт задания где-то шатающимся новичкам и любуется молчаливыми снимками, отправляемыми Дашей отдельно от необходимых. В беседу ресурса скидываются фото, где ребята строят чирлидерскую пирамиду, подбирают правильное освещение для аттракциона с кривыми зеркалами, делают романтическую рекламу автобусов, но в личные сообщения приходят виды города, неба над ним, зябнущих в преддверии холодов рябин. Мультфильмы Юле не больно-то интересны. Она разглядывает мороз, застывший в трещинах между плитками набережной, и скользит взглядом по ровной глади самого озера. Мелкие волны остановились в момент движения. Чудный калейдоскоп мироздания раскрывается новым узором.       До арендованного домика компания измотанных и голодных ребят добирается к шести часам. На их щеках — остаточный ветер, в зрачках инеем колются созвездия, а ругани и улыбок полно. Ходить не нравится, столько ногами работать не нравится, телефоны поразряжались, их вообще покормят? Юля помогает развешивать куртки по нескольким всего вешалкам, уже ломящимся от количества верхней одежды; пальцы спотыкаются о пальцы, но Даша свой воротник не выпускает. Вскидывает глаза на Юлю; умные, серьёзные глаза — в них тоже звёзды.       — Привет, — улыбается Юля непроизвольно, не заставляя себя быть любезной. — Фотографии чудесные.       — Привет. — Даша вспоминает, что надо разжать ладони, и уступает руководителю почётное право разбираться с вещами самой. — Спасибо. Это чей-то дом?       Вращает головой. Вокруг снуют остальные новички, так и норовят перетянуть внимание, но абстрагироваться от них на удивление легко.       — На два дня сняли. Тесный, но уютный. — Юля с гордостью расправляет плечи. — Не замёрзла?       — Нет. Я привыкла пешком много ходить, — дёргает Даша плечом, подтверждая прошлые догадки. — Так что теперь?       — А теперь, снежинка, у нас образовательная часть! — заглядывает через Юлино плечо Серёжа. Показывает большим пальцем себе за спину: — Проходи. Надо начинать уже, а вы и чаю ещё не попили, и не поели. Катя бутерброды настрогала.       — Если что, я веган, — слышится со стороны.       — Кто угодно станет веганом, разок попробовав Катино мясо, — бормочет в ответ кто-то из старших. Судя по звуку следующей секунды, ему прилетает по голове чем-то, вызывающим металлический гул. Ну, или сама голова чугунная.       Юля помогает всем обустроиться, вместе с остальными таскает еду и кружки, пока румяные и довольные новички не устраиваются все. А дальше начинается самая упорядоченная часть выезда — любимое время Серёжи, которого хлебом не корми, дай поумничать. Из уважения к лектору остальные старшие на момент тренинга сваливают, если то не практическая часть, но Юля даже остаётся, наблюдая за новым набором. Даша на всё реагирует внимательно и осторожно, слушает и помечает, в выданном подарочном блокноте шустро что-то черкает. Серьёзный подход к делу. На сердце становится тепло.       Вечер вообще проходит, по меркам Юли, замечательно. Новички живенькие, открыты новому, соглашаются поднимать скилл, даже если уже знают основы или какие-то тонкости сверху. Атмосфера дружеская, если кто решает почесать язык между делом, не препятствуется, если процессу рабочему не мешает, и воспоминания наверняка останутся приятными. Полночь близится, а вместе с ней старшие достают пластиковые стаканчики, временно забивая на экологию, и совсем скоро — час икс. Тот, который считали целью выезда, что является лишь частью правды.       В конце концов, можно сколько угодно глаголить про здравый смысл студентов, романтизировать здоровый образ жизни и превозносить учебную эстетику, но истина остаётся практически неизменна: студенты любят алкоголь. Зачастую больше любых буйных школьников. Разве что относятся к нему спокойнее и по большей части понимают меру. Те же двадцать лет — это возраст уже почтительный, кости ломит, плечи болят, тут особо незагуляешь. Зато выпить в приятной компании всегда заходит.       Так что никто не удивляется, когда старшие приносят долгожданные стаканчики с конкретно разведенной традиционной русской выпивкой — водкой. Конечно, в стаканах больше яблочного сока, чем алкоголя, но после долгого дня и это радует. Непьющих не обнаруживается, хотя какой-то там веган и создает проблему на ровном месте:       — А если кому-то плохо будет? Мы же за городом!       — Именно поэтому и за городом, — подмигивает Янка. — Нормальные вписки только за городом и проходят... Ой, Юльче, не бей, ладно, не вписка это! Да не парьтесь, короче. Если кому-то будет плохо, вот вам водичка и тазы. И дикая природа.       — Зашибись, — ворчит несчастный новичок. Юля и Катя рядом заходятся переливистым смехом.       Теперь нет разделения на курсы и объём опыта: приехавшие отдохнуть агенты медиаресурса свободно разбредаются, не делясь на компании, но создавая собственную большую и сплоченную. Серёжа достает гитару, Ваня подтягивает ноты, помещение наполняется не только теплом человеческого присутствия, но и мягкими мелодиями с давно знакомыми всем словами.       Юля воспринимает алкоголь нейтрально: ей нужно много и долго пить, прежде чем хоть как-то подействует. Раньше это вызывало лёгкое сожаление — даже не напиться нормально — а теперь считается выгодой. Юля в окружении ребят из команды и, как их лидер, не имеет права терять лицо. И всё же крепкий напиток расслябляет, сбрасывает с плеч извечное напряжение, свернувшееся, как шипастый дракон.       Отпивая понемножку из собственного стакана, Юля проходит ряд рассевшихся на полу ребят и оказывается у той самой широкой печи. На кладку настелены пледы, чтобы не было неудобно развалиться. В рядок, как воробушки, мостились бы новички, но слишком жарко. Лишь несколько смельчаков могут здесь находиться, и в их числе обнаруживает Даша. Не в привычном худи, а в том, что скрывалось под ней — свободная вишнёвая футболка, очевидно мужская, спадает с очерченных узостью плеч, надёжно пряча всё остальное. Из-под футболки, которую вполне можно окрестить туникой, выглядывают острые худые колени. Юля опускается рядом.       — Ты и жару хорошо переносишь? — спрашивает она дружелюбно. От алкоголя голос становится мягче, гибче, как плавящийся летом крем.       — Мне вообще температура не страшна, — отзывается Даша, предварительно не оглядываясь, не ворча на особое к себе внимание. — Никогда не замерзаю, да и от жары голова не болит. Неправильный какой-то организм, да?       Так перед Юлей открывается неожиданный факт: алкоголь развязывает Даше язык. Не то чтобы глобально, так как смысл своих слов Даша ясно держит под контролем, но самих слов становится больше. Как будто они рвутся из гортани, слишком долго там запираемые, отчаянно мечтают выбраться и взлететь, теснятся, вот и сходят потоками. Даша ещё пытается их подавить, недостаточно пьяна, чтобы спускать себе поблажки, и всё же Юля эти слова почти видит. Они разноцветные, как осколки. И отчего-то очень болезненно искрят.       Аисты тянут «Восьмиклассницу» дольше, чем прописано по строчкам, но кого это волнует? Правила устанавливают они сами. Здесь, за городом, куда не дотянется вчерашний день и где не имеет значения завтрашний, Юля позволяет себе немножко забыться. Совсем капельку. Хоть раз за долгое время позволить себе отодвинуть оковы, ослабить кандалы. Всё равно здесь никто не знает её настоящую.       А Даша смотрит. Смотрит пристально, и хотя невозможно по её отстранённому бледному лицу понять, о чём она думает, Юле становится вдруг страшно. Страшно — и в то же время до сумасшествия спокойно. Из всех, кто тут находится, вообще из всех, Даша единственная видит то, что не могут заметить другие. Для неё не существует «образа Юли» вообще. Существует только «Юля». Она как будто изначально видела в ней не все привычки и кровью и потом построенный каркас, а его изнанку. Переплетённые нитки. Клей между кирпичами.       — Откуда же ты вообще взялась такая? — качает головой Юля в тихом забытьи. Ей должно быть плохо и тревожно от того, что кто-то её чувствует. Подсознательно вглядывается в её слабости, минуя защиту и отвлекающий блеск. Должно быть как-то пугливо, но выше и шире этих предполагаемых чувств раскидываются иные. Благодарность. Комфорт. Доверие.       Хрупкая девочка в безразмерных толстовках и с камерой в тонких аккуратных руках чуть улыбается. На её сомкнутых без силы и напряжения губах ждут своей очереди новые слова, но сегодня Даша не хочет говорить. И Юля принимает это решение, как принимала и когда они обе были трезвыми.       Потому что Даша совсем не отказывается с ней поделиться душою. Просто не сейчас. А если хочешь приручить зверушку, надо запастись терпением — повезло, что у Юли с терпением всё хорошо.       И они сидят с другими ребятами из «Аиста», мурлычут старые родные песни под умело исполняемые аккорды, плещется жидкость в стаканах — концентрированное осеннее солнце. Покачиваясь в такт строкам, движется плавно маленькое дружное море, и Юля задевает плечом Дашу и остаётся так, хотя плечо у Даши жёсткое и острое.       Мирные посиделки длятся и длятся. Снаружи холодает: зима ближе к с каждым листом календаря, о чём не перестает напоминать, зато домик оправдал звание теплого. Даже душновато становится. Перед сном, часа в три ночи, всех прогоняют на крыльцо, и ребята переминаются с ноги на ногу прыгают, устраивают догонялки. Часть на ходу трезвеет. Часть курит и стряхивает пепел в темноту за перилами. Даша стоит ровно, не шатаясь, и Юля решает, что не нужна в качестве поддержки, так что ещё минут пять служит подставкой под локоть заметно перепившей Риммы.       Загоняют обратно — спать. Катя и Ваня всем постелили, пока другие старшие присматривали за молодыми, и теперь можно укладываться. Юля тщательно следит, чтобы крыльцо покинули все, на дорожке в деревенского типа уборную никого не осталось и никого не тошнило. Спроваживает всех и поводит плечами. В них чувствуется тупая боль, давнишняя, на которую в трезвом состоянии Юля давит до полного забывания.       — Откуда я такая, — повторяет вдруг Даша, замирая на пороге. Она кутается в одолженный у печки плед. Усаживается на леденющую уличную лавку и поджимает ноги. Юля как кошечка делает осторожный шаг вперёд — и всё же оказывается рядом, под тем же тяжелым теплейшим пледом. С такого расстояния видно изгиб шеи Даши. Худые позвонки, обтянутые бледной кожей, уходящие за ворот вишнёвой футболки. — А ты-то откуда? Такая. Никак не могу понять.       — Какие события сделали из меня идеальную пай-девчулю-активистку с прекрасной репутацией и высоким навыками коммуникации? — поигрывает бровями Юля, но свести в шутку не получается. Притворства Даша не принимает, чуть опускает веки, из-под которыми тёмными, как драгоценные камни, зрачками отражает блеск единственного наддверного фонаря. — Ох-ох.       — Ох-ох, — с соглашающейся интонацией повторяет Даша. — Какие события. Какие люди. Почему ты вообще занимаешься этим.       — Мне нравится и мне подходит, разве недостаточно? — Юля жмурится. В висках позванивает, но далеко и слабо.       — Достаточно, но не чтобы так погружаться. Ты... Ты вся светишься. Так красиво. — Даша вздыхает. Мимика и жесты у неё сейчас похожи на детские, исчезает замкнутость и плавная закрытость. Заранее траектория движений не намечается. Живёт здесь и сейчас, как не делала при Юле раньше.       — Всегда такой «красивой» была, — протягиват Юля, опираясь щекой в прохладное плечо Даши. Та вздрагивает, но не прогоняет.       Приходится немного изменить позу, чтобы было удобно так сидеть, но зато не холодно. И до дрожи приятно ощущать тепло так рядом. Тепло человека, который не безразличен и не вынуждает относиться к себе хорошо.       — Ну, биография не то чтобы пёстрая. Однородная. — Юля потирается скулой о ткань футболки. — Моя семья бедная. Не прям очень, не нищая, но было много ограничений. Иногда не было денег платить по счетам. Мой отец, веря в свою удачу, проиграл в казино слишком много. А ведь даже ездил в город, мол, заработать. Вернулся, сделав нас бедняками. Мама простила. А я была мелкой и не понимала, что такое безответственность. — Юля фыркает, будто отгоняя от носа пыльцу: — Но вообще-то я не о них хотела говорить, точно.       — Ты — часть родителей, — философски замечает Даша. — В буквальном смысле. Генофонд, все дела.       — Для родителей я была не частью, а надеждой, — бормочет Юля. Сжимается диафрагма, хочется кашлянуть, но кашель передавливатся сожалением. Как бы она ни сбегала, ей всё ещё больно. Всегда. — Ничего криминального. Просто они очень хотели за мой счёт исправить свои ошибки. Чтобы я была лучше, умнее, популярнее. Одевали меня дёшево, но воспитали чувство вкуса. И постоянно помыкали. То сделай, это. Чтобы дальше продвинуться. Выше. Чтобы стать лучше. Лучшей. Вообще лучше всех.       — Попахивает абьюзом.       — Возможно, одна из форм. Меня рвало от волнения на контрольных, если получала ниже девяноста девяти процентов. А они орали. Мать запретила отцу меня бить, но однажды сама руку подняла. Когда я пробник по математике написала на шестьдесят. Била по лицу и повторяла, какое я ничтожество. Но да ладно, я не обижаюсь. Не понимаю просто. Зачем рожать ребёнка, если он никогда не будет соответствовать всем ожиданиям? Даже если попытаться сделать из него идеал. Как из меня.       Юля сухо усмехается. Действие алкоголя, видимо, понемногу растворяется, потому что становится легче соображать, а по пояснице крадётся перманетная усталость. Везде достигать самых высот. Ну конечно. Как она могла забыть.       — И вот, — с горечью продолжает Юля, почему-то не в силах и без желания остановиться, — в мечтах родителей Юлия Ставицкая должна была получить золотую медаль, первой в списке поступить в университет, получить блестящее образование и продолжить впечатляющую карьеру. Ах, да, как я могла запамятовать: ещё надо выйти замуж за богатого, солидно мужчину, нарожать ему не менее амбициозных детей. Ах-х, Даш, как же они в этом просчитались!       Но тут она резко себя тормозит. Даже если Даша это замечает, на том акцент не делает. Юля чувствует влагу в уголках глаз, солёный привкус на губах, смотрит в темноту предзимнего двора. А потом начинает чувствовать и что-то ещё. Из внешнего мира; внутренний-то и сам ворочается, кипит в накопленной горечи. Ещё что-то — это узкая ладонь, почти невесомо проводящая по её волосам. Ласково и утешающе, как не могут выразить слова человеческие. Это Даша гладит её по голове.       — Натерпелась ты, — с честным до обнажения сочувствием произносит девчушка. — Реализовывать свои мечты в детях — это неправильно. Только портит этому ребёнку будущее.       — Хех, но я-то в итоге хорошо учусь. И поступила вот. И наверняка получу прекрасную работу.       — Если ценой своего внутреннего «я», то зачем оно всё нужно? Ментальное здоровье потрёпано. Блевать от волнения — это не признак, что всё хорошо. — В тон Даши неуловимо прокрадывается недовольство. Даже злость. Юля утыкается ей в плечо теперь носом, не замечая, плачет или нет. Стало как-то неважно.       — Ты умеешь слушать, — проговаривает она едва слышно. — Это так здорово.       — Редко умею. Только когда значимо. Когда не бессмысленно. — Даша убирает ладонь, выравнивая плечевой пояс. — Ты не обязана быть идеальной. Понимаешь ведь?       — Понимать разумом и считать на подсознательном уровне — разные вещи. — Юля медлит и договаривает: — Только не трещи об этом, пожалуйста. Я верю, что не станешь. Но на всякий случай.       — Не буду. И шутить тоже. — По голосу чувствуется, что Даша улыбнулась, но поднять голову, чтобы это увидеть, нереально. — Я с тобой. Я не стану причинять тебе боль. Ты же мне не стала.       Когда под стеной ливня, отграниченная от него лишь раскидистым зонтом, промокшая насквозь Даша вспоминала первых людей, что научили ее держать в руках камеру. Юля помнит это — даже исчезни в этом мире всё материальное и нет, сотрись имена человеческие и их поступки, всё равно будет помнить. Звёздные сапфиры глаз и выбеленные тоской пряди. Даша тем меньше похожа на ребёнка, чем глубже погружается в себя, и в то же время обретает совершенно детские черты. Девочка-диссонанс. Хотя теперь Юля всё же назвала бы её «девушка».       — Спасибо, котенька, — вздыхает Юля. Алкоголь понемногу выветривается, становится холодно. На новое обращение Даша реагирует задумчивым хмыканьем, но не исправляет.       Открывается дверь домика, высовывается гнездо... точнее, голова Вани, как всегда встопорщенного. Он критически оглядывает последних оставшихся и замечает:       — Вы опоздали. Теперь места только на печке, а там и с пледом жёстко.       — Переживём, — зевает Юля, отрываясь от плеча Даши. И впрямь они надолго задержались: в домике уже темно, все улеглись. Девушка поглядывает на свою тихую собеседницу: — Пойдём спать?       — Угу, — отзывается Даша. Ещё с месяц назад она бы просто кивнула. Юля улыбается, встает на ноги и за руку тянет подругу в дом. Ваня закрывает дверь, отрезая их от морозной ночи, что никогда не сможет испугать.       Печка уже не жаркая, остывает, чтобы до конца духотой не добивать. Пространства на её выступе мало, хорошо, что Даша маленькая, а Юля стройная. Один плед стелют, укладываются — Даша спиной к печи, Юля рядом накидывает на них второй плед, широкий, как одеяло. И придвигается ближе, потому что иначе велик риск свалиться во сне. Это был бы плохой пример для новичков.       Дыхание соприкасается с дыханием. Даша долго смотрит на Юлю, затем мягко улыбается: её улыбка тает в темноте, но остаётся запечатленной в сознании. Точнее и ярче, чем могла бы быть на снимке. Всё-таки и безграничное мастерство не может передать всё целиком.       Юля улыбается в ответ и подтягивается, лежа теперь вплотную. Соприкасаются локти, под подушку обе убирают ладони. Ни о чём не думается, а потому ночь принимается смиренно; сон бархатно укутывает поверх пледа — и всё становится хорошо.       Всё будет хорошо.