Калейдоскоп твоих мгновений

И я бы остался с тобой на ночь, Если бы знал, как сохранить жизнь. The Fray — How to Save a Life

      На утро мир приходит в равновесие. За ночь выпадает снег. Он застилает весь двор разом, мягкий и пушистый, как будто на небесах ангелы подрались подушками; оседает серебряной пылью на усохших травинках, липнет к забору и скатам крыши, простыней обволакивает открытую часть крыльца. Сонно копошатся и собираются разбуженные ровно в десять новички, за ночь ставшие частью старших, ищут вещи в куче других, кто-то уже топает за заранее запасенными канистрами с водой, бранясь и обещая больше и капли алкоголя в рот не брать. Даша садится, потирая глаза, выпутываясь из широкого пледа; Юли рядом уже нет, она мелькает конским хвостиком у косяка — помогает Римме найти очки. И все равно улучает минутку оглянуться на Дашу и улыбнуться:       — Доброе утро!       Так естественно и просто, и сердце нараспашку — Даше мерещатся рамки, но эти рамки сместились всего за один разговор. И улыбка у Юли в кои-то веки искренняя. Не от привычки. Хотя, если так вдуматься, разве она всё это время улыбалась Даше не от души?       Они расходятся так же просто, как просыпаются. Даша вместе с другими новичками топает по выбеленной дороге вдоль проезжей части, головы болят у половины, одна девчонка хлещет воду. Юля остаётся позади — приводить дом в порядок; напоследок машет рукой, провожая глазами первокурсников. Даша снова в худи, а поверх — куртка. Она выдыхает облачка, тут же растворяющиеся в воздухе, и по гамме соответствует нагрянувшей негаданно зиме.       Вместе с зимой приходит новая волна зачётов, и становится не до увлечений. Даше повезло: у неё хотя бы ум склада нужного, и многочисленные расчёты даются легко. Вот только первый курс университета славится наличием бесполезных левых дисциплин — та же история России, неясно зачем включённая в образовательную программу будущих инженеров. Разумеется, Даша не выпускает из рук камеру, но на какое-то время приходится отложить полное погружение в творчество, а вместе с тем и урезать общение с Юлей. Они переписываются: первой всегда напоминает о себе Юля, донимает повседневными расспросами, и Даша отвечает, с непривычным для самой себя интересом расспрашивает в ответ.       Они видятся в коридорах главного корпуса, если пересекаются по парам; Юля обнимает при встрече, смыкая руки — гибкие, хлёсткие, как молодые ветви. Даша никогда не знает, как реагировать на эти спонтанные прикосновения, застывает неловко, но не вырывается. Подруга словно считает это своим достижением, ибо ухмыляется уж больно горделиво.       Так или иначе, Даша становится полноценным членом «Аиста» — а это значит, что на неё сваливается рутина. Она корпит в общежитии вечерами, готовясь к парам, но если не готовится — то неизменно на каком-то мероприятии. Лидер её щадит, не посылая в самую толпу, и по большей части Даша занимается с людьми: снимает отдельные интервью, присутствует на каких-то встречах. Медиаресурс не только развлечения студенческие комментирует, но и новости университета, и даже городские. К началу декабря Даша только более-менее улаживает режим и стабилизирует распорядок дня. И в изумлении понимает, как сильно всё изменилось.       Всегда неразговорчивая и малоэмоциональная, она тяжело сходилась с людьми в плане общения. Присутствие Даши не вызывает отрицательных чувств, но вместе с тем и доверие не просыпается. Было традицией знакомиться с моделями, но после фотосессий Даша связи с ними не поддерживала, хоть и запоминала каждое лицо. Однако теперь многое перевернулось с ног на голову — первым делом социальная жизнь.       Ей приходится общаться с людьми, но при этом не переходить собственные границы принятого, оставаясь в зоне комфорта. В основном Дашу используют как камеру и монтаж, а с ней в паре отправляют кого-то общительного. Возможности поработать с Юлей всё нет, что нагоняет тоску, но тогда Даша решает выжать максимум из возможности и принимается за дело с потрясающей точностью в исполнении — она ведь не зря сюда пошла. Учится снимать видео и интервью, брать нужный ракурс при разговоре, не просто фото обрабатывать, а сразу составлять цветастые живые ролики. Навыки растут и обещают развиваться дальше. Даша смотрит на последнюю публикацию в группе новостей — там ролик, который сняла и частично смонтировала она. Внутри нарастает потихоньку, как очень упрямый одуванчик, гордость.       Теперь Даша знает по лицам и именам довольно много людей. Она привыкла ходить по универу, глядя перед собой и не обращая внимания на встречных, но тут меняется обыденность, и взгляд невольно выцепляет из толпы. Кто-то вечно с Дашей здоровается, но она не останавливается, взмахом ладони отвечая на радостные голоса; кажется, её запоминают как члена «Аиста». Пиар её творчества идёт и более активный: Юля скидывает в группу отдельным постом ссылку на Дашины контакты. Искать моделей теперь не приходится: они пишут сами, в основном раз в неделю кто-то да появляется, и с вырученных денег Даша оплачивает общагу заранее.       И такие перемены — за краткий срок! Внутри мало что сдвигается, а вот будни плещутся красками. Калейдоскоп вертится так быстро, что Даша не успевает рассмотреть полутона. Она щёлкает затвором, смыкается капкан над новой секундой, которую больше нельзя будет потерять. Фотография хорошая, но Даша думает, что Юля бы смотрелась лучше.       Снега становится всё больше. Он сугробами захватывает город, строит баррикады на дорогах, превращает прогулку до продуктового в опасное путешествие — где-то под ним ещё не укрепившийся лёд, вода стынет и только внешне прикрывается налётом белого пуха. Даша ступает по тропам осторожно, как акробат в цирке, и впервые благодарит телосложение за то, что она такая маленькая и лёгкая — даже если упадёт, костей не поломает. Более того, она без труда держит равновесие даже на самых скользких участках, так что каждое утро становится свидетелем грандиозных падений высокого Кита; пока Кит матерится и ржёт, Даша успевает поснимать его на компромат для внуков и трижды проплясать вокруг, хвастаясь кошачьей грацией.       Город морозится, как разлюбленная девушка, кутается в снежную шаль. Даша носится с фотоаппаратом как угорелая: ей нравится, как солнечный свет ложится на ещё не до конца проледеневшие листья, не спрятавшуюся под сугробы траву, ещё не оголившиеся ветви рябин. Она устраивает несколько фотосессий, прежде чем Кит за шкирку не утаскивает её в общежитие, кляня на чём свет стоит и запрещая сегодня ещё куда-либо нос высовывать.       — Продолжишь таким же темпом — свалишься от переутомления! — заявляет он и нарезает лимон в чай.       — Не свалюсь, — бурчит Даша, тем не менее, позволяя себя побаловать. Она сворачивается на кровати Кита, пружины не провисают под малым весом, одеяло пахнет чужаком. Кит, несомненно, парень. Группа думает, что Кит и Даша встречаются. Только это ошибка: между ними никогда не было ничего больше дружбы. Кит безответно влюблён в другую девушку, а Даша попросту не интересуется отношениями. Да и товарища знает слишком хорошо, чтобы с ним что-то строить. Может, если бы она знала, каково иметь брата, сравнила бы... такие мелочи.       — Свалишься, — предрекает Кит. Громко ставит перед ней щербатую кружку с эмблемой школьной олимпиады по физике. — Вот попробуй только кашляни, я тебя на шарфе повешу.       — Не поднимешь, я пинаюсь.       Приходит уведомление на телефон. Даша тянется к нему, норовя посмотреть, как Кит перехватывает смартфон и дразнит, покачивая его в руках:       — Отдохни ты хоть на полчаса, трудоголик! — взгляд его падает на экран. — О, тут даже повод есть. Ты как, к гостям готова?       — Чего? — откликается Даша, пытаясь у него своё сокровище выудить. Пихает локтем под рёбра и таки выхватывает драгоценность. Зрачки расширяются: это Юля, и она говорит, что проходит мимо общежития — заглянет. В гости. В общагу. Даша застывает посреди чужой комнаты: безразмерная футболка, домашние затасканные бриджи, на ногах только махровые тапки. По привычке аккуратная до предела, причёсанная даже в бытовой обстановке, и всё-таки... Охватывает неясная тревога, Кит косится с подозрением и хмыкает.       — Валяй-ка к себе в спальню, — предлагает он. — Я вам чай занесу. Буду типа дворецкий.       — Будь типа декорацией, не вмешивайся, — фыркает Даша. Она стремительно сворачивает из одной комнаты в другую. Соседок на месте нет, и это к лучшему. Или, наоборот, лишает причины отказать Юле в визите. И что она забыла в этом районе? Привести себя в порядок Даша не успевает: плохо представляет, как. Это ведь странно, если она оденется официально, когда находится «дома».       Захватив свой пропуск, она торопится вниз, на первый этаж. Коридор напоминает школьный, ещё и стены увешаны плакатами и объявлениями, лоскутками жизни универа. На вахте дежурит улыбчивая добрая женщина, часто пускающая без ключа тех, кого помнит в лицо; Даша здоровается с ней сдержанным кивком. Она уже ждёт, и хотя явного волнения вроде нет, внутри что-то замирает, когда двери отворяются.       Юля в прямом бежевом пальто, из-под которого выглядывают клетчатые серые штаны и полусапожки на каблуке. Волосы в высоком хвосте. Даша милостиво позволяет себя обнять, в этот раз, приученная, уже не дёргаясь.       — Я принесла консервированные персики! — щебечет Юля, протягивая вахтёрше пропуск Даши вместе со своим студенческим. Как всегда, ни извинения за внезапность, да и всё воспринимает как естественность. Домашний и довольно затасканный вид Даши её не беспокоит, хотя сама Ставицкая выглядит как на банкет: под пальто чёрная укороченная футболка, ленточка чокера на шее. Как будто лето снаружи, а не по календарям наступившая зима. Глаза неброско подведены, толика румян на скулах. Не слишком яркая, но как всегда ослепительно бойкая. — Ты любишь персики? Голову-то поломала, но ты вроде только про груши говорила, что не любишь.       — Не знаю, как любить, — вздыхает Даша, — но ем.       Когда приходит Юля, приходится много говорить. Всё ещё непривычно. Невольно начинаешь назад оглядываться: чистый подъезд, скрипящие подошвы, прощальные объятия... Она с детства молчаливая. Не умеет толком выражать чувства так, чтобы быть понята. Возможно, в этом плане фотография — её единственный шанс проявить впечатление.       — Ты в общаге не жила? — спрашивает Даша вдруг. Помнит, что Юля снимает квартиру рядом с универом, но отчего-то нужно именно спросить.       — Перебивалась недолго на первом курсе, — морщит лоб та. — Э-э, около пары месяцев, вроде. Потом как подрабатывать пошла, сразу съехала. Повезло, что Катя нашлась и смогли вместе снимать. В общежитии, если честно, не очень приятно. Не получается расслабиться.       Даша даже понимает спустя пару минут, почему: они всего лишь поднимаются на нужный этаж, а уже встречают двоих Юлиных знакомых. Конечно, как тут отдохнёшь, если сплошь кругом мордашки универские! Прямо-таки знаменитость. Практически страшно за собственное будущее: Даше вовсе не улыбается, что её будет узнавать каждый встречный, вздумается ей в туалет выбраться.       — Ты прости, что так без приглашения навязалась! — посмеивается Юля, и хотя говорит она в шутливом тоне, окидывает подругу взглядом внимательным и серьёзным. Как будто в чём-то ещё сомневается. Даша не эксперт в женской логике, но решает, что дело в её рассказе с выезда. Тогда Юля просто говорила, что же теперь? Разве что-то не так? Даша мотает головой: не хочется сейчас об этом думать. — О, а у тебя мило.       — Не хоромы, — пожимает плечами хозяйка комнаты. Они только проходят, Юля, разобуваясь, указывает на дальнюю кровать.       — Твоя?       — Мгм.       — Сразу видно: застелена аккуратно, — подруга всё ещё посмеивается. Присаживается, с любопытством разглядывая закуток. — И вещи все на своих местах. Дашунь, а у тебя не ОКР часом?       «Часом я не Дашунь», — хочется проворчать, но не ворчится. Вместо ответа она пожимает плечами и спрашивает, будет ли Юля кофе. Кофе будет, да сахара побольше; Даша копается в содержимом кухонных полок, ставит чайник греться. Она толком не запоминает, о чём они с Юлей говорят: как и большинство их бесед, в основном болтает Юля, чутко прислушиваясь к мнению собеседницы, и так коротается время. Беззаботные лёгкие темы, какие-то обрывки воспоминаний и планов на будущее.       Кит заглядывает, кажется, совсем скоро; часы же говорят, что через час. С Юлей они заочно знакомы, Даша с подозрением наблюдает, как те обмениваются любезностями. Кит в виде крайне расхлябанном: шорты, майка на острых плечах, а Юля напротив собрана и буднично хорошенькая. Контраст прям в глаза бросается.       — К слову, Юлия, да вы просто нечто! — ухмыляется Кит, тычет большим пальцем в сторону Даши. — Как человек, провёдший с этой инопланетяшей лет десять так точно, отвечаю, никогда её такой не видел.       — Кит! — так и подскакивает названная.       — Да? — у Юли глаза звёздочками загораются. — Это ж ты о чём?       — Глянь на милашку. Да у неё покерфейс на всё подряд; она как не поржёт с мемов — так замолкнет через секунду, а тут вдруг улыбаться начала, прямо-таки Снегурочка растаяла...       — Никита! — Даша, мгновенной тенью оказываясь за спиной и что есть силы пиная его под колено. Взвыв, товарищ дней суровых скачет на одной ноге и матерится, непреклонная Дарья показывает ему говорящий сам за себя жест, а Юля хлопает ресницами и едва смех сдерживает.       Они устраиваются на кровати, растягиваясь втроём, Дашу посадив посерёдке как самую компактную; на её коленях греет печкой ноутбук. Они смотрят какой-то бессмысленный американский сериал про подростков, жуют хлопья за неимением чипсов, Юля и Кит наперебой в оба уха комментируют происходящее — и приходят в себя тогда, когда у Юли телефон звонит, рассекая воздух трелью.       — Ёлы-палы, уже восемь! — Ставицкая подскакивает и сбрасывает звонок. Складывает ладони в молящем жесте, щенячьими глазами смотрит на Дашу: — Мне, кажется, идти пора. На остановку, по крайней мере, точно.       — Я провожу. — Краткая усмешка. — Всё равно хотела прогуляться.       Юля улыбается. Кит, кашлянув в кулак, прощается и исчезает, никем не замеченный.       Снаружи уже стемнело. Они шагают по заснеженной дороге, и крупицы льда похрустывают под зимними ботинками: Даша в кои-то веки решает одеваться по погоде. Даже не в джинсовке, а в куртке, хотя ей не холодно. Волосы щекочут шею. Юля активно жестикулирует, рассказывая про своего преподавателя отечественной истории. Фонари проплывают по одной стороне, два девичьих силуэта — повыше и пониже, цепочка двойных следов: Даша оглядывается на них задумчиво, достаёт камеру.       — Да ты всегда готова творить! — протягивает Юля с восхищением. Наблюдает, как подруга, опускаясь на корточки, с разных ракурсов через линзу смотрит; крутится недолго вокруг кадра и, наконец, его ловит. Щелчок. Даша отлипает от своего сокровища с выражением почти что мечтательным, и Юля складывает руки за спиной, перехватывая одной ладонью другую.       — Вокруг очень много всего, — отзывается Даша, на ноги ещё не поднимаясь. Ветра нет, и морозец стоит в тёмной прозрачности, оседает на стали перилл и смешивается с тёплыми облачками дыхания. Сложно разобрать, где ночь мешается с тенями, и когда в бархатистой тишине проносится автомобиль, мигая фарами, Даша наконец приходит в себя. Поднимается на ноги. Юля неодобрительно смотрит на её расстёгнутый ворот, затем стягивает шарф. Длинный, косящий под вязаный, он опускается на плечи и обматывает хрупкую Дашу дважды, как объятия.       — Никаких возражений, Леманова! — грохочет она. — Может, ты и погодонепробиваемая, но уже зима на носу!       — Ты сама замёрзнешь...       — Я-то сейчас в тралике еду, а ты, я так поняла, на фотоохоте! Тьфу ты, болезная.       Секунда. Две. Даша моргает, копается в карманах куртки и достаёт варежки — те самые, с откидным верхом и открытыми пальцами, бежевые. И протягивает подруге:       — Ответка.       — Аэ, зачем? — Юля судорожно машет руками: — Всё нормально же, ну!       — Возьми.       Дуэль взглядов заканчивается Дашиной победой. Юля натягивает варежки на замёрзшие руки, благодарно трёт друг о друга. У Даши не мёрзли пальцы, хотя она носилась с камерой по морозу, а вот Юле повезло меньше, ещё и в карманы пальто ладони не убрать.       Остановка выплывает из темноты окончательной точкой. Даша прячет подбородок в шарф; кончики белых прядей щекочут щёки, искрятся снегом под фонарями, короткиё жёсткие ресницы окружают глаза — всё, чтобы спрятаться. Юля, наоборот, такая открытая, мимика живая, горло только воротником пальто скрыто. И всё же как будто обособлена. Как будто участвует во всём, везде оставляет следы, но оторвёшь взгляд от их отпечатков — а впереди всё уже замело и застыло. Словно человек уже ушёл, и единственный подарок, воспоминание из переплетённых нитей — эти следы.       От общаги едут сегодня пара человек, но никто из них не знаком. Распахиваются со старческим скрежетом двери, и Юля запрыгивает на высокую ступень. Тёплый золотистый свет, обшарпанный салон, вечерние скопления людей — всё мерцает за её спиной, как незначительные призраки. Юля оборачивается и, широко улыбаясь, машет ладонью. Порыв ветра выбивает край шарфа, когда Даша поднимает руку в ответ, и дверь уже захлопывается — оглушительно громко и перерезая волну света широким движением, как опустившееся лезвие гильотины.       Троллейбус сворачивает в другой конец улицы, мелькнув на прощание широкой пиксельной тройкой на табличке. Даша натягивает шарф на нижнюю часть лица. Он пахнет едва уловимо, так, что сложно заметить сразу, тем более когда нос заложен холодом, но нет-нет да пробиваются цветастые осколки. Даша ждёт неясно чего, а чувство потерянности никак не уходит. Странное, щемящее чувство.       Как может потеряться то, что и не находилось?       Надо голову освежить. На днях надо завернуть в парикмахерскую — кончики волос уже скоро плеч коснутся, а она обычно коротко стрижётся. Послезавтра зачёт по математике. В конце недели надо сесть за монтаж предновогоднего ролика по итогам года.       Юлина оболочка надорвалась в одном всего лишь месте, тогда, когда они сидели на лавочке под общим пледом, и имеет ли смысл дальше рвать? Даша ничего не делала намеренно. Она поступала интуитивно по отношению ко всем людям, что её окружали, по большей части их избегала или не старалась понять. А на Юлю смотрит и видит слишком много. Она даже не думала, что один человек может столько вмещать. «Столько» — чего? Даша до сих пор не знает. Она как будто в пограничном состоянии: Юля почти открылась, но сама себя прервала, так и не выразив всё до конца. Не словами, возможно. Но всё ещё не отпустив.       «Что мне делать? — рассеивается вместе с теплом вопрос. — Что мне делать, чтобы ты смогла выдохнуть?»       Даша бесцельно бродит по улицам, никуда не стремясь. Наушники морозят уши, инструментальная музыка плывёт за её фигурой, как вторая кожа облегает. Шаг за шагом, руки в карманах, шарф натянут высоко, румянцем заливается переносица. Девочка среди сугробов. Девушка, а за плечами бледной куртки — молчащий город, молчавший всё время, какое она ждала от него ответа.       Не такие уж и мелкие беды человеческие, если сердце разбивают. Не обязательно кого-то терять, не обязательно быть кем-то отвергнут. Сломать может не только это. Сломать можно самого себя — по неосторожности, случайно, как сбивают с полки стеклянный бокал, всего лишь запястьем задев. «Ты тоже неаккуратная». Даша наблюдает, как вдребезги... вдребезги, в сотни пылинок расшибается о мраморный пол. Стираются пределы, и она не знает, где из них кто. Смотрит она на Юлю или на отражение её идеалов, которых ей никогда не достичь — потому что люди не бывают идеальны. Чувствует Даша себя или один из тех осколков, которые не сумела склеить. Даже не попробовала. Не рискнула, сгребла в дальний угол и тюль накинула.       Музыка не доносится до слуха. Даша сжимает уши обеими ладонями, и собственные пальцы жгут. Жмурится. Чернота растекается внутри, как вдруг прорванный канал, и не выходит понять, что произошло, почему вдруг стало так тяжело. Она держит ладони у висков, а затем принимает входящий вызов на автомате, не задумавшись.       — Дашка, ты щас где? — тараторит Кит, замолкает, напряжённо ожидая ответа.       — Эм. Где-то на Верховой. — Она оглядывается, разлепляя веки.       — А, фух. Прикинь, сейчас троллейбус на перекрёстке разбился! Девчонка знакомая с остановки написала, я и подумал, ты ж Юлю провожать пошла, вот и...       — Что?       Темнота размахивается и бьёт по лицу, по каждой жилке, каждый нерв обстригает ржавыми ножницами, и земля будто из-под ног уходит. Устойчивость, которой Даша хвасталась на днях, становится ничем по сравнению с цунами накатившей пустотой. Она повторяет вопрос дважды, прежде чем звук таки просыпается в гортани:       — Какой номер?       — Тройка. Ну, которая ещё через общагу едет. Погоди... Юля не с тобой? Она ж не на тройке уехала?       Цифра, последний раз показавшаяся под синей облицовкой старого троллейбуса. Даша сбрасывает звонок, утыкается в смартфон; в тёмных дворах он остаётся единственным светлячком, а она уже бежит в сторону широкой улицы, подгоняемая неясным животным ужасом. Не гарантия, что это тот, или что Юля не вышла раньше, что-то забыв, или не... но Даша знает, она знает — Юля там была. Как неправдоподобно. Как страшно.       Юля берёт трубку с третьего звонка, когда Даша выруливает уже к перекрёстку, тормозит резко, запыхавшаяся. Юля принимает звонок, но молчит, и Даша выкрикивает, срываясь, не успевая изумиться хриплости собственного голоса:       — Юль, ты где сейчас? Ты в порядке?       — Хах, конечно же, в порядке! — посмеивается подруга. — С чего такая паника?       Даша останавливается. Невидяще смотрит вперёд, и ей всё кажется, что цветастые огни вывесок и витрин, фар и светофоров сливаются в неразличимое общее пятно. Грудная клетка разрывается дыханием, словно то вдруг ожило и требует свободы. Рука мелко трясётся.       — ...ты врёшь, — мертвенным тоном выговаривает Даша, вздрагивает. — Ты врёшь. Юля! Где ты прямо сейчас?!       — В городской больнице, — спустя, кажется, столетие отзывается подруга. С по-прежнему беззаботной интонацией. — Не переживай, правда. Это всего пара царапин. Легко обошлась, ахах! Ты сама-то поздно не ходи, ночь уж...       Даша отключается. Отключается и бежит вдоль дороги, отчаянно рукой размахивает, как лопастью сошедшей с ума мельницы. Куртка расстёгнута, перекрутился шарф, бьёт хвостами по лицу, и она растрёпанная, какой не выглядела, наверно, уже очень долго. Так, что не помнит прошлые разы. Она несётся, не попадая по клавиатуре, пытается заказать такси, чуть не поскальзывается на остановке. Внезапно просыпаются звуки: галдят автомобили, город шумит без прекращения, и среди общей какофонии слышится окрик:       — Эй! Даша! Даша, это ведь ты? Всё в порядке?       Она подскакивает, оглядываясь. Рядом тормозит, плавно завернув, легковой автомобиль — ни марки, ни модели, ни оттенка его запомнить не получается. Детали сыпятся меж пальцев и растворяются в темноте, ловушка мгновений работать перестала. Из последних сил сознание тянет за край воспоминание: парк, утки, светлый и чёрный.       — Дима? — она моргает. Дима Волков, высокий брюнет с исторического, наполовину выбрался с водительского места, опирается на край двери и пристально смотрит на неё, почти пробивает мерцающим взглядом. Хмурится.       — Запрыгивай на заднее, — распоряжается он, и в спокойной уверенности его тона Даша вдруг находит утешение. Бежит к нему, спотыкаясь, и криво, неловко заскакивает в салон. Здесь пахнет теплом, а с переднего сидения взволнованно смотрит второй человек — русоволосый мужчина в очках и пальто. Артур. Они, верно, заметили её, выруливая на общую трассу. Даша всё никак отдышаться не может, и Артур, перетягиваясь, вдруг берёт её за руку, сжимает крепко, почти до боли. У него тёплая сухая ладонь, и физическое ощущение позволяет прорубиться через панику. Даша сжимает губы до побеления, рвано и долго выдыхает. Сглатывает. Вскидывает горящие глаза.       — Троллейбус разбился. Я не знаю, где. Но в нём была Юля, и она в городской больнице. Сказала, что всё в порядке, но точно солгала. — Слова даются легко. Напряжение изнутри пожирает, но в голове вдруг становится чисто и пусто. Верно. Она же не истеричка. Она должна думать, что делать.       — Хорошо. — Дима уже вернулся на место, пристёгивается, берётся за руль и вопросительно поглядывает на партнёра: — Адрес припомнишь?       — Лазаревского двенадцать, — хмурится тот кратко, затем снова оглядывается на Дашу, уже её отпустив. Чуть улыбается: — Постарайся немного расслабиться. Мы сейчас быстро тебя подкинем, ничего не случится. Юля ведь спокойно говорила? Значит, она не в реанимации или подобном.       — Посмотри у меня в конфе, — предлагает Дима, сворачивая с обочины на центральную дорожку. — Эти болтуны наверняка уже обо всём разузнали. Даш. — В зеркале заднего вида заметно, как он окидывает внимательным взглядом её лицо. — Юля цела. Это главное.       Юля врала. Не в том, что она не пострадала — даже если это просто царапина. А в том, что сама она в порядке. Юля до последнего держалась бы с выражением, что всё хорошо, что она не испугалась, что ей не больно. Однако Даша понимала: это всё равно будет ложь.       Ни о чём другом думать не получалось. Ни о стечении обстоятельств, ни о том, что её везут едва знакомые люди через весь город; выходило вспоминать только Юлю. Поднятую в прощальном жесте ладонь. Закрывающиеся двери троллейбуса, грохот от их соприкосновения. Пополам рассечённый луч золотого света. Шарф на плечах кажется тяжёлым неподъёмно и одновременно ничего не весит.       Улицы сменяют улицы. Даша держится за телефон как за последнее спасение, отвечает только Киту — сообщает, что едет в больницу к Юле. И сидит, как деревянная статуэтка, покачиваясь с мягким движением автомобиля и ничего кругом не ощущая. Кажется, из динамиков льётся тихая музыка, Артур и Дима о чём-то негромко переговариваются, но Даша ничего не слышит. Она бьётся о стенки внутреннего крика и не понимает, почему всё так быстро произошло.       — Я пока припаркуюсь, — раздаётся из тумана голос Димы. Обращается он не к Даше. — Напиши, куда подскочить. Пройдёшь ведь с ней?       — Конечно, — голос Артура звучит спокойно, и к его теплу Даша невольно притягивается. Покорно выбирается из машины. Вместе с ним шагает до больницы, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег. Мороз отбрасывает дурман, и видится вокруг отчётливее; Артур в пальто теплее, чем осеннее, он шагает рядом, не раздражая, но поддерживая своим присутствием. Он выше, так что Даше приходится поднять голову, когда мужчина говорит: — Ты знаешь, к ней кто-то из родни приедет?       — Нет, — она мотает головой, отлично зная, что не ошибается. — Не приедет.       — Ясно. — Как будто подобное не является редкостью. Как будто Артур, не в курсе ситуации, всё равно понял. — Тогда нам лучше представиться родственниками. На всякий случай.       «Юля не в реанимации», — повторяет себе Даша, но от последних слов напрягается ещё больше. В холле больницы суета, все носятся туда-сюда, где-то мелькает журналист; Артур за плечо подталкивает остекленевшую Дашу к администраторской стойке. О чём-то говорит с дежурной, замотанной и торопливой, объявляется медсестра, указывает на боковую дверь.       — Это приёмное отделение, — говорит Артур, пока они минуют светлый коридор, сейчас лишь запятнанный грязными чьими-то следами. — Первичный осмотр. Юля Ставицкая отделалась несколькими ушибами и у неё сломана левая рука, но сознание не теряла, тяжких повреждений нет. Она находилась в дальней части троллейбуса. Держалась за поручень...       Даша автоматически кивает, плохо понимая, к чему это. Но чем они ближе становятся к палате, тем быстрее двигаются ноги, тем шире становятся шаги, а темп сопровождающих невыносим — и она срывается, несётся вперёд, игнорируя оклик медсестры. Распахивает пронумерованную дверь и врывается с запахом антисептиков и непропавших прощаний. Замирает.       Она здесь.       Юля сидит на кушетке, ссутулив плечи, но поясницу выпрямив. Подбородок опущен, взор устремлён в погашенный экран смартфона в правой ладони. Левая уже в гипсе. Под прямым пробором, на лбу налеплен белый медицинский пластырь. Юля будто ничего не слышит и не видит, только вдруг реагирует — оборачивается. Темнота отсутствующего взгляда понемногу расходится, как утренняя дымка. Проглядывает день.       — Ты пришла, — со слабым удивлением откликается Юля. Отпуская телефон, ерошит затылок, посмеивается слегка: — Прости за беспокойство. Я уж сама не ожидала, что так получится.       Её голос бодрый — как обычно. Даша стоит в дверях — расстёгнутая куртка, шарф кое-как не спадает ниже пояса, футболка выбилась из джинсов. Волосы взъерошены, как после урагана. И лицо — искажённое, уголки глаз блестят искривлённые, край рта неумолимо ползёт вниз, брови взлетели и сошлись острым углом. Даша тяжело дышит и смотрит на Юлю, и такой её прежде не было никогда. Спотыкаясь об это отчаяние, Юля вздрагивает с головы до ног, захватывает губами воздух, будто силясь оправдаться, хоть как-то прикрыть откровенность, и едва слышно выговаривает:       — Я в порядке.       — Я пришла, потому что волнуюсь за тебя, — сипло звучит в ответ. Даша делает шаг. И ещё. Останавливается на расстоянии вытянутой руки и смотрит сверху вниз с бесконечным страданием. — Пожалуйста, Юля. Ты не должна быть сильной при мне. Всё хорошо. — Она оказывается ещё ближе, и всё остальное теряет значение. Кончиками пальцев касается поднятого к ней лица. — Всё хорошо, Юль. Я с тобой.       По привычке та ещё улыбается. Беззабюотно, точно говоря, что пустяки, не стоящие внимания, стоит оставить позади. Оставить-то оставила, но ведь трещины никуда не делись. И они расползаются — сначала медленно, затем всё быстрее и быстрее, и улыбка перекашивается в обратное отражение, и поначалу запечатанные интонации прорываются разом, добивая многолетнюю сдержанность. Зрачки вздрагивают. И вдруг начинают идти слёзы. Юля сама не понимает, с чего, но внезапно обнаруживает, что уже плачет, что её трясёт от рыданий, а руки хватаются за единственное надёжное и тёплое рядом — за Дашу. Которая прибежала посреди морозной ночи, встревоженная до крайности, бледная и растрёпанная. Чтобы вот так придвинуться и крепко обнять, позволяя уткнуться себе в футболку и бессовестно и громко выть. Даша обхватывает её за плечи, гладит по голове и молчит, слушает — и Юлю так, кажется, никогда не слушал никто. Потому и замолкла со временем. Потому и боль свою запечатала.       — Я так испугалась! — всхлипывает Юля, не контролируя себя, физически не способная снова взять себя в руки. — Ехали, и вдруг темнота, открываю глаза — рука болит адово, вокруг темно, люди там и тут, Даш, они не шевелились... Они лежали и не шевелились, и я тоже лежала, ничего не понимала, пыталась всё как-то подняться...       Она рыдает, и Даша сжимает её в объятиях, как драгоценную вселенную, и гладит по волосам, уткнувшись в макушку носом. Шарф холодный, слёзы у Юли горячие. Она пахнет не кровью и гипсом, а чем-то своим, уникальным, тем, что останется поверх следов на снегу. Только поднимая голову, в этот раз Даша видит и силуэт. Юля не улыбается, и она безумно устала. И всё же находит в себе силы взять Дашу за руку.       Юля плачет навзрыд, и Дашино сердце разрывается вместе с её в унисон, как проклятое.       Артур, стоя в дверях, не вмешиваясь в обстановку, замечает в коридоре спешащего на всех парах Диму, и прикладывает к губам указательный палец. Дима понимает; бесшумно приближается и становится рядом, задумчиво созерцая развернувшуюся сцену. Улыбается. Артур, ловя его улыбку, отвечает тем же и прислоняется лбом к его плечу.       Кроме них палату больше некому навещать.