Калейдоскоп твоих мгновений

Ты — мелодия песни, Которую я не могу выбросить из головы. Ты — затишье посреди урагана. Finneas — Lost My Mind

      Юля успокаивается понемногу, толчками, затихают всхлипывания. Голова кружится, в висках сушит пеплом, соль на губах кажется искусственной, непривычной. Правильной. Юля, скорее всего, через час уже будет похожа на призрака утопленницы с синеватыми кругами под глазами и опухшими веками и носом, и всё-таки — как же давно она не плакала.       Да, было. Юля, как типичная девушка, нервную систему успокаивает истериками, но раньше никто не становился невольным свидетелем. Даже Катя. Если Юле надо было выплакаться, сорваться, попинать бортики, она уходила на улицу и моталась незнакомыми, далёкими дворами. Тут и выгода: выучила город от и до, знала, куда податься, если не хочешь встречать знакомых. Шла по тротуару и плакала, слёзы глотала. Одна.       А тут Даша. Прохладная, зачастую равнодушная Даша, эмоции — стеклянный гербарий, и вся она трепетная и хрупкая. Только вот не выглядела она хрупко, когда врывалась в палату. Она выглядела непробиваемо, смотрела с такой всемирной тревогой, что Юля просто сдержаться не сумела. Забота со стороны людей всегда присутствовала, тот же Серёжа рвался поддержать, но чтоб заботились так агрессивно, плюя на зону комфорта, плюя на все мешающее. Даша вломилась в Юлин мир решительно и безапелляционно, не попросив разрешения и не выставляя условия. Просто появилась. Просто раскрыла руки и обхватила, становясь первым за многие годы человеком, в чьих объятиях Юля почувствовала себя собой.       — Сильно плохо выгляжу? — отшучивается Юля. — Боже-Боже... У меня зеркальце в сумке, достанешь?       — Среднее между алкоголиком и актрисой драмы, — оценивает Даша, вскидывая левую бровь. Помогает отыскать зеркальце, даже раскрывает. Что ж, ожидаемо: краешки стрелок размылись, прочий макияж несколько подпорчен слезами, да и одежда пострадала. Даша в описании не ошибается: алкоголик плюс актриса. Завтра нос будет как у рождественского оленя. Волосы — гнездо. Смекалистая Даша достает ещё и расческу, и тут Юля сталкивается с первой проблемой.       — Блин, да мне теперь минимум месяц даже не причесаться нормально! — ахает Ставицкая. За сердце схватиться не может — придётся опустить зеркало. Мозг спешно просчитывает, сколько нормальные люди сидят на больничном. Выводы неутешительные: на носу зима, даже в куртку не влезть будет. Точно её намерения почуяв, Даша сердито поджимает губы.       — Даже не думай скакать со сломанной рукой, — замечает она, заранее запрещая возражения.       — «Аисты» без меня разлетятся! — сокрушённо мотает головой Юля. Переключиться на рабочие мысли совсем легко, своеобразный побег от реальности, в которой кругом больница, и Юля только что рыдала в объятия подруги, и вообще невесть что творилось. Первоначальный приступ страха схлынул, и хотя воцарившаяся атмосфера — тонкая, как бабочкино крыло, проникновенная — перебивает негатив, Юля знает: аукнется. Несомненно аукнется. Позже ей вновь будет страшно; сейчас размытые очертания событий вскоре приобретут чёткость, она переживёт заново кошмар аварии, но пока... Пока не надо об этом. А вот о деле — надо.       — У тебя строгий больничный, — жёстко, как выпиленное дерево, заявляет Даша. Опускается рядом, койка даже не поскрипывает под малым весом; девчушка чуть подталкивает подругу в плечо, подсказывая обернуться, и принимается за дело. В её руках, сжимаемая тонкими пальцами с горящими румяными кончиками, порхает расческа. Юля, благодарно мурлыча, прикрывает глаза.       — Только из любви к тебе, котик, я не буду скакать, — продолжает она смешливо. Голос звучит иссохшей бумагой, подрагивает, не отойдя ещё от плача. — Но нельзя их оставлять без контроля.       — У тебя есть зам. Серёжа, который «не твой парень», — слышится со спины равнодушие.       — Серёжа хороший, но не может следить за всем. Понимаешь, я-то в голове держу планы, графики, нужно всё сопоставлять! Мы обычно с Катей и Серёжей вместе обсуждаем, но координирует-то лидер, я, то есть.       — Так и контролируй с расстояния, что мешает?       — То, что видеть их не смогу. — С губ рвётся приглушённый вздох. Привычка жестикулировать перебивается травмой, очередной удар обстоятельств. Всё-таки стремясь позицию объяснить, Юля тараторит: — Серёжа умный, Катя умная, но они смотреть толком не умеют. Суть даже не в знании ребят, тут другое. Мне нужно видеть, как они взаимодействуют, как реагируют, как что воспринимают. А ни Серёжа, ни Катя не передадут картину настолько детально, что...       И останавливается, как громом поражённая. Даша по инерции продолжает расчесывать её волосы, аккуратно и быстро распутывает неровности; зубья острые, но словно поглаживают. Даже бледное освещение комнаты близится к солнечному золоту, когда Юлю осеняет; она разворачивается резко, ойкая от боли в ушибах, и едва не даёт подруге в челюсть — снова забыла про гипс, когда хотела за руки Дашу взять.       — Помоги мне! — Юля восклицает с таким жаром, что обескураженная Леманова только моргает. — Ты, Дашунь, единственная, кто в корень зрит!       — И что? Предлагаешь подключить телепатию? — сарказм так и плещется. В состоянии взбудораженном Юля едва прочие детали замечает, но если б могла — поразилась бы, сколько слов нынче от Даши расходится. На эмоциях больше, чем когда-либо прежде.       — Да-а, вроде того! В общем, тут ничего особенного, просто присматривайся ко всем, так, понемножку, как атмосфера, как между собой срабатываются. Пожалуйста-пожалуйста!       Даша смотрит на неё с каменным лицом, а в глазах так и блестит красноречивое «Ты не человек, ты катастрофа». И всё же она вздохом отзывается:       — Ладно.       — А-а-а, Дашка! Я тебе жизнью обязана! — Юля наваливается с восторженными объятиями, хрупкая миниатюрная Даша задушенно сипит, извивается, силясь выкарабкаться из медвежьего захвата, Юля готова серенады петь — именно сейчас со стороны входа раздается стук. Пауза, и теперь заглядывает человек. Юля аж выпрямляется, брови вскидывает: — А ты что тут делаешь?       — Рад, что ты в порядке, — со спокойной серьёзностью отвечает Дима Волков. Вот уж кого, а его Юля не ожидала встретить! Позванивает нервный смешок, но разум тут же гасит тревогу: Юле действительно крайне везёт, что это именно Волков. Он надёжный, даже просить не надо — всё равно трепаться не станет.       Отношения у них с Юлей можно назвать чудными. Лишённые всякого романтического подтекста по ряду причин, они не могут назваться доверительными, но такие и есть. Юля и Дима друг о друге не знают толком ничего — ни прошлого, ни цепляющих обстоятельств. И всё-таки рядом им спокойно и свободно, и можно немного расслабиться и не играть на публику. Юля даже с партнёром Димы знакома, в гостях разок была. Не совсем дружба, но вместе со всем связь теплее, чем с некоторыми друзьями.       — Я по улице бежала, ловила такси, — Даша таки начинает объяснять. — Они меня подхватили.       — «Они»? — Юля хмурится, вопросительно поглядывает на Диму: — Артур?       Парень кивает:       — Он с врачами сейчас говорит — насчёт сроков снятия гипса и снимков. А я с основными новостями. — И помахивает справкой: — Перелом дистальной части лучевой кости предплечья, через месяц должно зажить. Если в волейбол играть не будешь, конечно. Рекомендуют витаминки пропить, чтоб срасталось быстрее.       — Витамины стоят как вся моя стипендия! — трагично замечает Юля.       — У тебя ж повышенная. На пару упаковок хватит.       — Так, ты вообще меня сейчас видеть не должен, у меня макияж потёк. — Вспоминая предательскую «красоту» на лице, Юля ощущает лёгкий стыд. Всегда презентабельно выглядеть — это её прямой девиз, а тут открытое нарушение.       — Я с мужчиной встречаюсь, — напоминает Дима со смешком, таки проходя в помещение. На чёрных волосах растворяется флуоресцентность. — Мне девушки что крашеные, что некрашеные безразличны.       Протягивает справку — Даше. Та принимает, пробегается глазами по танцующему почерку. Этакая мамочка заботливая, следит за лечением подопечной; от внезапного воспоминания пошатывается Юлина реальность. А мама ведь тоже приходила. Однажды у Юли кровь из носа пошла — как сказала медсестра, от переутомления. Юля тогда до последнего на уроках сидела, тряпку к лицу прижимала, а потом учитель пресек попытки остаться в школе, сдал матери на руки. Так та всю дорогу бранилась, пыхтела, что Юля занятия пропускает. Дочка шагала рядом, держа ватку у ноздрей, голова кружилась и хотелось плакать, но мама всё ругалась и ругалась.       Но сейчас пришла Даша. Прибежала сразу на скрытый, подавляемый зов о помощи. Влетела, дверь распахнув с ноги, и сжала крепко, бережно.       — Мы не закончили, — возвращается к теме Даша. — Хотя бы неделю чтоб не появлялась. В универе, в «Аисте». Посиди хоть немного без дел. Отдохни.       Юля б и рада воспротивиться, но вдруг становится всё равно. Она безумно устала, ей больно, она едва не погибла. Рука надсадно болит, гипс облегает бесчувственную плоть, тяжелит конечность. Ей ничего не хочется. Только домой. Но дома тоже не будет здорово. Юля прижимается запястьем ко лбу. У входа слышатся шаги, и приходится поднять лицо — поздороваться с Артуром.       — Мы можем вас подбросить, — предлагает мужчина без официоза или скрытого недовольства. — Рад, что ты в порядке, Юля. Собирайся, хорошо?       Опять смешок. Эти двое даже выражаются схоже. Ночь мутнится в голове, ужасно хочется спать. Даша, поднимаясь на ноги, касается Юлиного плеча — ободряюще, хоть и кратко. И Юля поднимается тоже. Пора возвращаться домой.       Дорогу она старается запомнить, но выходит плохо. Истощённый организм громко требует отдыха, инструкции и советы Артура пролетают мимо ушей, и тот с бесконечным терпением достаёт телефон, набирает всё в сообщении. В салоне тепло, гипс неудобно держать, куртка застёгнута не целиком. В кармане лежат Дашины варежки. Даша всё ещё в шарфе, держится за его край бездумно, как если бы забыла стянуть.       — ...проводить? — как из тумана доносится голос Артура, по-прежнему уравновешенный и заботливый, тёплый, словно кружка какао в осенний дождь. Что обращаются к ней, Юля понимает запоздало, качает головой.       — Не-не, спасибо! Правда. — Смущение обжигает щёки: быть кому-то должна Ставицкая попросту ненавидит. И даже при условии, что эти двое помогли ей от чистого сердца без намёка на хвост, всё равно не нравится принимать. Не знаешь, что делать. Вот есть чужая доброта и есть, и что дальше? Вздыхает: — Спасибо за всё.       Дима, уже припарковавшись, вынимает ключ зажигания. Автомобиль затихает, а парень оглядывается — можно посмотреть в зеркало заднего вида, но Волков всегда старается держать прямой зрительный контакт.       — Через неделю надо на рентген. Как только назовут время, позвони — я тебя отвезу. — Дима констатирует данность, не требуя ни согласия, ни опровержения. Юля слишком вымотана, чтобы возникать, так что устало кивает: её уже выручили, поводом больше, поводом меньше — без разницы.       — С тобой пойти? — тихо спрашивает Даша.       Юля чуть улыбается и здоровой рукой притягивает подругу к себе; через куртку плохо ощущается присутствие, но ласка проникает по рецепторам, терпким пульсом отыгрывает в костях.       — Спасибо тебе, — шепчет Юля в самое Дашино ухо. Отстраняется, глупо улыбаясь, бодрым тоном произносит: — Не стоит. Всё пучком, да и там Катя, подсобит. Спокойной ночи!       — Ночи, — в унисон, хоть и разной тональностью, мурлычут мужчины, Даша только кивает; расширенные тёмные зрачки поглощают акварель, она — замызганная палитра. Её довезут до общежития, за позднее время не отчитают, и снег вокруг продолжит падать. Всё наладится. Юля дышит с хрипотцой, плач оставил шрамы на гортани; ей легко и в то же время тяжко, но груз с души свалился. Как же сложно всё, как чувства сложны.       Юля ожидает увидеть Катю, когда проворачивает ключи, дверь оттягивает, однако квартира пуста. Соседки нет, да и если б была — что ей? «Я никому не написала», — вспоминается оттеночно. Шок её топил, она не могла собраться и взяться за дело. Едва сдерживала рвавшуюся лавину ужаса, и пока не пришла Даша — ничего не получалось. Все силы тогда ушли на поддержание бодрости тона, но и с этим не справилась. Темнота квартиры встречается почти родной, и Юля вдруг думает: а ведь никогда толком тут не находилась. Не подстраивала квартирку под себя, не заботилась о её душевности. Потому и гостей сюда водить не хочется, и самой не отдыхается.       Даша пишет сообщение, обычное, не через социальную сеть: «Легла?». Юля, не желая интернет включать, отписывается: «Почти». Следующее облачко слов: «Добрых снов».       Гипс смыкается вокруг запястья. Юля падает лицом вниз на диван и трётся щекой об одеяло. Бельё пахнет стиральным порошком и щекочет кожу, и на умирающей батарейке Юля успевает лишь умыться и переодеться — сон прибивает её к постели и больше ничего не позволяет. Ночь томно раскрывает крылья. На всё становится всё равно.       Хотя Юля ждала кошмаров, они не приходят: рассудок настолько утомлён, а тело измято, что через благословенный мрак ничто не пробивается. Часы пролетают в секунды, будит отчаянная тряска. Юля вскидывает лицо, не приходя в себя, перепуганная Катя разглядывает то её измученный вид, то загипсованную руку, и язык Юли едва ворочается:       — Была в том тралике. Всё окей. Напиши Даше.       И вырубается обратно, лишаясь возможности оценить реакцию. Кажется, уже в следующее мгновение день прошибает собою заслоны, и Юля рывком приходит в себя; мир проясняется, падает на голову, на горло, на грудную клетку. Глаза распахиваются, взор в потолок устремляется — девушка лежит на спине. Реальность сваливается сразу, без плавных переходов. Чистота. Следом заключают в объятия далеко не приятные физические ощущения, и тело заходится неистовым, тягучим воем, Юля свистяще выдыхает через зубы. Многочисленные ушибы отражаются электричеством, рука вообще превращается в окаменевшее страдание, подключается и голод. Вереница изображений проносится перед очами, девушка жмурится.       «Так, окей, — мысли едва дёргаются, наслаиваются друг на друга, как пласты кварца. — Окей. Давай, просыпайся». Ленность душит ватной подушкой, но получается перевернуться набок, сломанной рукой наверх. Теперь при каждом движении придётся учитывать гипс, вот уж радость. Юля протяжно вздыхает и таки решает сесть. Кати уже нет, но на холодильнике записка: «Даша всё рассказала, но ты тоже напиши, паникуем, чмок».       На часах уже одиннадцать — первая пара прошла и закончилась, вторая в самом разгаре. Юля, по сути, впервые прогуливает занятия, заранее не предупредив, но не чувствует ни уколов совести, ни сокровенного ужаса, ни пьянящего восторга. Вроде и событие, а внутри измученная пустота вздыхает и просит оставить в покое. Не до конца отошла. Может, и хорошо, что несколько дней пропустит. Для себя Юля уже решила устроить импровизированные каникулы: конечно, есть тысяча обязанностей, чувство долга её с потрохами сожрёт, но... Но раз в жизни она хочет от всего отдохнуть. Отгородиться и пожить в тишине. Островок мира среди повседневного хаоса.       Четыре пропущенных от гиперопекающего Серёжи, раз звонил Ваня. Личные сообщения забиты до отказа, конфа «Аиста» вообще звонит добрыми тысячами непрочитанных. Конечно, все в курсе аварии. Вчера полиция навещала пострадавших, Юлю тоже опрашивали — до того, как примчалась Даша. Даша... Её сообщения Юля открывает первыми. «Всем передала. Серёжа выпустил пост. План перекраивают под твоё отсутствие. Отпишись им, что жива, истерят. И мне, я тоже истерю». Истерящая Даша — это ещё надо видеть, и Юля со смешком строчит: «Проснулась, чувство, будто трактором переехали. Но ничё, выдержим! Думаю, ты права. Посижу пару дней дома, хочу раны зализать и успокоиться». Даша ей не звонила, но от жеста веет не равнодушием, а вниманием к деталям: незачем надоедать трезвонами, Юля умная девочка и как встанет — напишет сама.       Ребята из «Аиста» расходятся не на шутку. Забросали её пожеланиями выздоровления, просят то ли скорее возвращаться, то ли как следует выспаться. Юля не сахарная, им сложно представить лидера ослабленной, и всё-таки она тоже человек. В группах города и университета — о пострадавших, и хотя нигде облик Ставицкой не фигурирует, как-то остальные узнают. В личку пишут старые знакомые, нынешние, гурьба одногруппников. Непривычная орудовать одной рукой, Юля всё-таки умывается, наливает крепкий кофе в облупленную кружку, и принимается за дело. На то, чтобы всем ответить, уходит часа два, хотя отзывается девушка предельно лаконично и не поддерживает беседу. Судя по времени, Даша написала «аистам» сразу как Юля скрылась в доме, кратко, но доходчиво описала ситуацию. Не затрагивала Юлину истерику, но умудрилась без прямых слов заявить, чтобы её не трогали. «Моя хорошая», — с теплотой думает Юля и пробегает взглядом по остальным сообщениям в беседе, пишет подробный отчёт о том, что произошло и как она.       Юля никогда не пропускала какие угодно занятия без наиважнейшей причины. Что в школу, что на пары ползала на последнем издыхании, пока совсем не отказывало здоровье или особо дотошные преподаватели пинком за порог не вышибали. Да и то, за что отвечала, Юля доводила до конца; будучи руководителем не просто кружка по интересам, а вполне серьезной молодежной медиаорганизации с планами полноценно выйти на город, она не имела права на перерыв. Температура тридцать девять? Отравилась и едва шатаешься? Менталочка скребёт кошачьими когтями, отчего хочется только забиться в угол и хныкать? Перетерпишь. Собрала волю в кулак, глаза подвела, улыбнулась и пошла работать. Никаких поблажек. Отпуска существуют только для рядовых сотрудников.       И что же теперь? Юля валится спиной на простынь, пошатываясь в далеко не грациозном пируэте: сломанная рука ужасно мешает. Потолок серый и скучный, однотонный, тут никаких излишеств. Как-то Юля ходила на художественные курсы, и там строго-настрого запрещали использовать в тенях серый цвет. Мол, убивает в картине всякую живость. А Юля наперекор всему вот живая, шустрая. Несмотря на то, что столько раз хрустели позвонки под всесторонним давлением. Несмотря на то, сколько раз ломала себя сама.       Она ведь и не заметила, как это случилось. Просто моргнула, а кругом уже темнота, запах стылый, тысячетонный, цветастые сполохи за окном, как дитя сирены и фейерверка. И люди барахтаются, люди сипят, зовут на помощь, поднимаются понемногу, а руку простеливает так, что в глазах темнеет. Лица, лица, лица, выводят, вытаскивают, бок троллейбуса — в хлам. Как размыты были первые минуты, так же отчетливо запомнилась одна-единственная осечка, как будто фотография на лучшую из камер: металл прогнулся, как живой, как застывшая в движении вода. Вот они, волны, разбежались по корпусу, вмялись, где дождь был особо жесток. Дождь из метеоритов. Мгновенная смерть проигравшим. Полицейская сирена и впрямь звучала, но Юля её не слышала, как возвёдшая барьер. Щит. Не трогай, заживёт, если не раздирать.       Целая, непокалеченная ладонь ложится на глаза, ресницы щекочут запястье. Юля и не представляла, что жизнь стоит так мало. Всего мгновения неосторожности было достаточно постороннему, чтобы разом предрешить судьбу. Ни выбора, ни свободы. Шрёдингер бы одобрил.       «Я могла погибнуть тогда», — без ужаса, но с холодной пустотой внутри думает Юля. Истина простая, красноречивого выражения не требует. «Но не погибла. Осталась жива. Для чего? Чтобы что-то ещё сделать? Неужели всего, что я уже сделала, недостаточно?»       Ей даже на удивление понятно становится, зачем Даша настаивала на отдыхе. Раз в жизни изолироваться, пусть и относительно, раз в жизни побыть наедине с собой. Пережить кошмар и отпустить его. Люди, конечно, и на пару дней никуда не денутся, и все-таки станет полегче. Юля не хочет слышать из чужих уст соболезнования и пожелания. Хочет только посидеть с цветочным чаем и ни о чем не беспокоиться.       Кати не будет до вечера, и это хорошо. Юля пишет Даше приглашение в гости, и та отзывается в своей манере: «Хорошо». Маленькая и родная. Вдумчивые карие глаза и неожиданно сильные в страхе объятия. Как это хрупкое, прозрачное создание смогло отвесить Юле такой жёсткий, отрезвляющий удар? Сорвать маску, прогнать привычку, стать опорой в момент полной уязвимости. Даша такая уравновешенная и тихая, но сколько же в ней этой скрытой, жестокой силы, на что ещё она способна?       У Юли завались и больше знакомых, но Даша удивительнее их всех.       Она и впрямь приходит. Разобувается в коридоре, окидывает комнатку как всегда внимательным ясным взором, Юле только посмеиваться остаётся:       — Да уж, не хоромы.       — Можно сделать локацию для фотосета, — сообщает девчушка и поднимает левую руку, ленточка, прозрачная упаковка. — Торт.       Два кусочка. Шоколадная глазурь и кремовый декор. Юля слюнку сглатывает, но глаза округляет в ужасе:       — А как же моя талия!       — Переживёт, — утешает её Даша и устремляется к дивану, явно выбирая роль гостя без необходимости что-либо готовить.       Они засиживаются надолго. Поначалу поглощая сладости, затем просто перескакивая с кофе на чай и обратно, от стола перебравшись на диван и рассуждая уже там.       — Мы с Катей не особо близки, — рассказывает Юля, терзая чайный пакетик. Тот плачет остатками заварки и иссыхает на краешке кружки. — У неё свои дела. Судя по тому, что ночами её нет, да и фоном упоминала, есть парень, но эта тема болезненная. Я и не затрагиваю.       — Мне казалось, ты во все дела лезешь, — усмехается Даша. Вспоминается разводами: её брат, дождь, ветер.       — Во все-то во все, но имена не затрагиваю! — тут Юля немножко привирает, но честность и сама не до конца поняла, чтобы ею раскидываться. — Ты просто особенный случай. Эм-м... — Искристые светлые глаза отражают атмосферу. Вздох. — Извини.       — За что?       — За всё. Я втягивала тебя в активность всякую, в личную жизнь лезла, постоянно пыталась как-то растормошить. То на жизнь жаловалась, то вообще в плечо ревела. — Отчаянно краснея, добитая совестью, Юля взгляд опускает. Тихо, пересиливая себя, завершает: — Может, лидер я и хороший, но человек никудышный. Да и друг тоже.       В комнате повисает молчание. Оно похоже на эффект шума, так же наслаивается, цвета не меняя, но переиначивая каждый штрих. Плавное становится шершавым, мелкое сливается в общее. Пылинки в белом серебре.       — Поначалу это раздражало, — задумчиво, взвешивая каждое слово, проговаривает Даша. — Но чем больше времени я проводила в «Аисте», тем больше мне нравилось. Правда. Я со времен той секции с другими такими не контактировала. И много нового узнала, много попробовала. И ты... — Даша пристально, прямо смотрит на Юлю. — Ты не раздражаешь. Ты странная, я совсем тебя не понимаю. Но не злюсь. Всё-таки... Ты кое-что мне показала. И я тебе обязана.       — Чем? — с недоверием спрашивает Юля, и голос почему-то отдаёт хрипотцой.       — Сама б понимала. — Девчушка пожимает плечами. — В общем, перестань загоняться. Наоборот, лучше бы гордилась. Вдохновить меня ещё надо умудриться.       Вновь тишина. Чай уже остыл. Хрипотца сменяется негромким смехом — шепотливым, радостным, очень тихим:       — Какое же ты чудо, Даш.       — От чуда слышу, — качает головой та и улыбается по-доброму.       За следующие два дня Юля узнаёт о своем гнездышке столько, сколько не узнала за два с хвостиком года. Например, впервые обнаруживает, что край раковины поржавел, что в дальнем ящике есть неиспользуемый горячий шоколад, а карниз косит, шторы сбились верхним краем. Юля тратит полдня, чтобы шторы выстирать и развесить, прибирается в шкафах, намывает полы. И молчит. Вокруг неё тишина дикая, почти что первозданная, только за окнами город шумит во все ноты; обживаясь с тишиной, привыкая к её неказистому, нефальшивому облику. И становится легче. Мысли утряхиваются, тщательно обдуманный пережитый ужас ворчит и отодвигается, освобождая место внезапно наваливающемуся расслаблению.       «Я жива, — повторяет Юля, глядя на прекрасно жёсткую, как от куклы оторванную руку. — Я жива, значит, мне ещё есть, что сделать». А ведь казалось, что она столько всего уже сделала, куда пополнению опыта? И всё же нет. Не всё завершила. Что-то не успела натворить.       На третий день Юля возвращается на учёбу. Одногруппники приветствуют с огромным энтузиазмом: чтобы оградить себя от излишне любопытных искателей правды, Юля распорядилась изначально перечислить имена пострадавших, кто с тем согласился, и её имя в повестке было. Медиа работает как всегда молниеносно, новость разнеслась лесным пожаром. Все в курсе, что в той злополучной «тройке» Юля таки была.       С Китом, тем высоким кошкоглазым первокурсником, она пересекается случайно в одном из коридоров. Когда тот красноречиво и от всего сердца желает ей больше не ездить по ночам из общежитий и жалеет, что тогда не посадили Юлю на такси, она вконец в смех ударяется.       — Дай хоть автограф поставлю, будешь помнить, как заработала свой первый травматичный опыт! — Кит выуживает из рюкзака маркер и летучим, но адски корявым почерком наносит на её гипс смайлик-котёнка.       — По мне заметно, что раньше не травмировалась? — любопытствует Юля, с теплотой разглядывая смайлик. С ним скучная белая рука становится веселее.       — Ты слишком порывистая и прыгучая, никакой осторожности, — поясняет парень, пытаясь засунуть маркер обратно на родину. Тот в вещи не помещается и бултыхается в них одинокой рыбкой. В рюкзаке Кита спортивная форма. — Предвещая вопрос: ага, Дарька ломала. Только ногу и правую. Не то чтоб она была особо скакучей, но мы компанией мелких оторв как-то на заброшку попёрлись, я её с собой потащил. Точнее, предложил, а у неё глаза как загорелись, мол, такая локация! Рили, она родилась с камерой, видимо, или она приёмная и настоящие родители — фотоаппараты, полароиды, блин...       — И на заброшке сломала? — Представить оторву-Дашу не выходит, а вот пойти ради красивого кадра — совершенно точно в её стиле, сколько бы лет ни было.       — Ага. Поскользнулась на пласте, ну, не туда ступила — и полетела в гору обломков. Едва вскрикнула, так сторож услышал, или кто там. Пацаны-придурки так бы и умчались, я за ней полез, а у неё лодыжка вывернута и сама белая, что мои конспекты... Так и волок на себе до травпункта, отцу оттуда звонила. Хорошо ещё, она что сейчас, что в те двенадцать мелкая и лёгкая, а я тогда расти как раз начал.       — Ты прям кладезь историй, — улыбается Юля, не стесняясь благодарности. Даша сама мало рассказывает, а понимать её как-то надо. Кит бросает серьёзный, пристальный взгляд:       — Чтоб ты понимала, я обычно про неё никому не треплюсь, — с неожиданной вдумчивостью проговаривает он. — Просто на моей памяти ты, возможно, первая так ей подходишь. Ну-ну, аж мордашка вытянулась. Я о том, что раньше никто ей особо... Блин, как сказать. Никого она настоящая не интересовала. Я её знаю как облупленную, но всё равно односторонне. Люблю её, конечно, но всё равно не могу сказать, что она чувствует. Люди ей редко интересуются, потому что сами ей не интересны. А тут ты появляешься, и Дарька вроде как раскрывается понемножку. Ты уж прости чудную. Она со странностями, но на деле славная девчуля.       Бледное с паники и румяное с мороза лицо, и глаза — расширившиеся кратеры, и крепкие объятия того, кто хочет оттолкнуть от грани. Улыбка Юли окрашивается иными тонами, и она покачивает головой:       — Да. Очень славная. Я знаю.       Кит широко ухмыляется и тут же вспоминает, что шёл долг сдавать. Уносится в своём направлении, а Юля идёт в своём. Сегодня собрание «Аиста», и с Дашей они обязательно увидятся.       Серёжа окружает таким коконом заботы, что Юля уже готова его убить. Она как раз размахивает здоровой рукой и уверяет, что не калека и сама способна себе помочь, как начинают стекаться ребята. Радостные возгласы накрывают волной, все норовят лидера потискать, Римма целует в обе щеки и проси быть осторожнее. Даша входит в числе последних; на шее фотоаппарат, вместо привычного худи — футболка с узким воротом и объёмный бирюзовый кардиган. На ходу Даша обсуждает что-то с Полиной, забавная схожесть аккуратных, внешне различных девушек; замечая подругу, разговор Даша прерывает, уверенно направляется к ней. А ведь волосы у Даши отрастают. Поначалу совсем короткие, уже через месяц коснутся плеч.       Собрание Юля начинает с введения: извиняется за отсутствие, кратко облицовывает ситуацию и последствия, ни разу не предложив себя жалеть. Гипс ей расписывают подчистую, не оставляя ни клочка без чьих-то завитушек; кто-то пишет лишь свое имя, кто-то калякает мини-рисунок. Даша оставляет аккуратный короткий слог: «Береги себя». Как будто касается и того, о чём сказано не было. Взгляды на миг пересекаются, Даша глаза не отводит. Коричные, теплее, чем кажутся.       Жизнь возвращается в привычную себя. Наложенные травмой ограничения быстро перестраивают случайные движения, везёт и с местом жительства: не так далеко надо бежать. По сути, Юля занимается тем же, чем прежде, просто с освобождением от физкультуры.       Через неделю Дима возит её на повторный рентген. Срастается всё без проблем, врач опускает с добрым напутствием. У ворот универа Юля дожидается Дашу, таки выпросив её погулять, и та шустро спускается. Зимняя куртка, снега кругом. Высоченные декоративные ели сизые с белым, распластали ветви параллельно тропинкам. Под ними безопасно, как под навесом.       На Даше мягкий, полученный в подарок шарф.       Они сидят в кофейне в соседнем квартале, куда реже добираются студенты главного корпуса. Светлое дерево в мебели и тёмное — в стенах, кадки с домашними цветами, летом вытаскиваемые наружу, улыбчивая бариста в коричневом фартучке.       — У меня есть знакомый бариста, — рассказывает Юля, пока они ждут пыхтящую кофемашину. — Прям душу вкладывает в свою работу. А вообще переводчик с французского, мы за счёт этого и познакомились, представляешь? Вот так учишься, годы тратишь, а истинно твоё занятие совсем другое...       — Не всем везёт сразу понять, — пожимает плечами Даша. В рюкзаке за спиной у неё точно камера. — Или получить шанс.       — Намекаешь на фотографии?       — Работа с фото не требует высшего образования, — она покачивает ладонью. — Но я же учусь.       — Да-а, физик ты мой ненаглядный...       — Даша?       Реальность стекленеет за миг, который Юля едва успевает засечь. Она удивлённо оглядывается, а вот Даша голову даже не поворачивает, взор упёрся в стену и словно дыхания лишился. За ними — молодой человек с широким улыбчивым ртом, делающим его похожим на мультяшку, и взъерошеными вихрами с зелёными кончиками. Он улыбается изумлённо:       — Дарь, это ведь ты? Я сперва не признал, затем по голосу.       Даша оборачивается, но лицо её спокойно, и теперь Юле эмоции не прочитать.       — Привет, Валя, — произносит она. Нутро сводит предчувствием, и мир снова приходит в движение. Вот только его цвета теперь искажённые, и их смысл надо умудриться понять.       Они втроём садятся за один из столиков, создавая идеальный треугольник. С места Юли видно детально и Дашу, и Валю. Это ведь тот самый глава фотокружка, куда Даша раньше ходила. Места, которому она отдавала сердце, но которое не принесло ей добра, лишь вымотало в клочья. Где её не ценили. И не ценил прежде всего этот человек. Растущую неприязнь не задавить, хотя внешне Валю можно назвать даже харизматичным, этакий обаяшка.       — По-нормальному представлюсь. Валя, местоимения любые, — он протягивает Юле руку, она пожимает. — А ты, стало быть, Дашина подруга? Сказать по правде, я был удивлён, когда её услышал. Такая разговорчивая!       — То, что я молчала при тебе, не значит, что я не умела говорить, — замечает Даша настолько бесцветным тоном, что Юле ещё больше становится не по себе.       — Я не это имел ввиду, малыш! — вскидывает ладони Валя. — Так что с тобой сейчас? Учишься аль работаешь? Как семья?       — Учусь.       — А фотографии?       — Всегда, — Даша пожимает плечами. Кофе она цедит понемножку, на Валю если и глядит, то пристально и замкнуто. Юля едва сдерживает рвущееся желание взять её за руку и крепко сжать.       — В общем-то, рад, что ты в порядке, — качает головой Валя. — Выглядишь хорошо, да и если через годы пронесла любовь к снимкам, дальше не бросишь. Так держать, малыш!       Он уходит так же, как появился. Юля задумчиво смотрит ему вслед, затем поворачивается к подруге. Мягко, не торопя и не подначивая, почти с робостью спрашивает:       — Он тебе нравился, да?       Потому что иначе описать внезапно перекрывшиеся цепи она не может, и выстрел идёт наугад — но попадает в цель. Даша поднимает глаза, но нет злости или печали, только налёт невесомых дымчатых воспоминаний, и ответ прост:       — Наверно. Это было интуитивное чувство. Неосознанное. И больше похожее на восхищение. Но, наверно, да. Нравился.       В кофейне пахнет свежей выпечкой и карамельной посыпкой, посетители сменяют друг друга. И хотя рукой не двинуть и по большей части ощущений в ней нет, от плеча прокрадывается колкая, заносчивая боль, не желающая ранить, но способная подточить. Юля кивает. По крайней мере, Даша признаётся, не боясь осуждения. И это уже говорит о доверия, а кроме доверия Юля ничего и не просит. Совсем ничего.