Калейдоскоп твоих мгновений

      — Ужас как приятно. Особенно держать вещи двумя руками, а не одной! — Юля со вздохом восхищения похрустывает пальцами, вытягивает кисть, прокручивает локоть. — Опыт на всю жизнь: за поручни нормально держаться.       — Пусть такое больше не произойдёт, — от души, хоть и привычно нейтральным тоном желает Даша. Она потягивается, выпрямляя один позвонок за другим: собрание только-только закончилось, всё это время Даша редактировала фотографии, накладывая один за другим световые эффекты, пока не добилась нужного результата.       Будни текут как обычно, и всё же они невероятно отличаются от всего прежнего. Даша привыкла чётко проводить границы, делить на блоки любую информацию, в том числе и воспоминания. Расставлять по полочкам, раскладывать и не перемешивать, аккуратно подписывать каждый стеклянный шар, что загорается в руках живой анимацией. Упорядочена память — упорядочен разум, мысли строятся в логичные цепочки, а от мыслей идут поступки.       Но теперь... теперь всё выглядит иначе. Даша чувствует: что-то изменилось; сдвинулось, нарушилось, перекрасило один цвет в другой. Так немилосердно и бойко спутало карточки в библиотеке, размашистым почерком каракули расписало поверх ровных списков. Прошлое кажется уже не таким отчётливым и ясным, как настоящее. Раньше Даша с лёгкостью могла вернуться к любому прожитому дню — достаточно оглянуться. Теперь же всё это мерещится блеклым, недостаточно отчётливым, чтобы рассмотреть. Мазки акварели, а сегодняшняя жизнь — красочный маркер. Штрихи поверх разводов. Новые шансы и новые стремления, в сравнении с прошлым безразличием создающие непонятный контраст.       Цель жизни не нашлась. Смысл тоже не особо. Но Даша сама незримо, поначалу незаметно меняется. Всё ещё избегая шума, к обществу людей она понемногу привыкает, притирается, позволяет уже к себе прикасаться. Равнодушие её распалось руинами громко и надрывисто вместе с плачем Юли, загнанной в угол и обожжённой его бессердечием, и теперь на руинах пляшет волнение. Даша привыкла жить, не смотря на посторонних, лишь через линзу, где фокус ловится на одном мгновении. А теперь смотрит вокруг. Мгновений слишком много, и Юля среди них — самый частый элемент. И с ней быть спокойной и безучастной не получается. Просто не получается.       «Выход из зоны комфорта». Вроде так называется. Даша контролировала себя, свою жизнь и свои действия, и продолжает это контролировать сейчас. Но если дело касается Юли — всё летит к чертям. Интуитивные движения берут верх, эмоции подчиняют рассудок, и Даше, по правде говоря, это настолько в новинку, что даже пугает. Заставляет забиваться в тень и просить, чтобы не трогали так. Не щекотали обнажённое одиночество. Она уже привыкла к одиночеству, зачем его прогонять?!       Приближается Новый год, украшаются ёлки пополам с витринами. Даша снимает несколько праздничных сетов и может позволить себе в качестве подарка новый ремешок на камеру, старый совсем истёрся. Юля, лишившаяся гипса, с пулемётной скоростью отрабатывает зачёты заранее и гордо машет заполненной зачёткой с допуском к сессии.       — Экзамены — дело такое, обыденное, — рассказывает она. Сегодня они задерживаются после собрания; за окнами уже синее марево вечера, снега навалило полные кусты. Юля вопреки погоде в юбке, но хотя бы колготки натянула, темнеют на стройных ногах. Юля вообще вся — эталон студентки, этакий светлый образ. Всего в меру. Элегантная женственная фигурка, одежда по последней молодёжной моде, не курит, в меру выпивает, куча увлечений и приятелей и никаких пропусков в учёбе. Таких только в журналах и упоминают. Только такие звёздами и становятся. Тень скользит по костяшкам, когда она накручивает переднюю прядку на палец: — У нас мало кто в составе преподов меняется, да и меня помнят. Я прихожу первая и просто рассказываю, что знаю. Так что проблем с сессией обычно не бывает. А вот для вас это первое испытание, хе-хе.       Иногда об этом разрыве Даша забывает. Да что там, практически всегда. А ведь Юля старше, пусть и всего на два года, и опыта в чём-то у неё гораздо больше. На эту мысль хочется уже взвыть: Даша перескакивает с одних размышлений на другие, никакой общей темы, кроме этого звена несчастного в лице Ставицкой, да что ж за бедлам! Точно учуяв раздражение, Юля склоняет голову набок, щурит светлые глаза:       — Да не переживай ты так. Сессия легко пройдёт! Или если что обращайся, помогу. Знакомств много, старшие курсы могут конспекты дать.       — У меня есть все конспекты, — отмахивается Даша. Учёба её не особо беспокоит, тем более в случае чего они с Китом по-братски будут друг друга страховать. А вот Юля поняла её недовольство неверно. Да и сложно ожидать иного: Даша слишком мало говорит, даже когда много чувствует.       Как бы объяснить то, что происходит сейчас?       — В любом случае, уже двадцать четвёртое. — Ставицкая встаёт, потягивается, блаженно жмурится, как попавший под солнечные лучи котёнок. — Большинство разъедется по семьям уже двадцать восьмого, как зачёты закончатся. Но те, кто остаётся, присоединяются к универской традиции, вроде «ночи в музее». Собираемся в новогоднюю ночь и сидим все вместе. Человек пятьдесят набирается, представляешь? И все — празднуют!       — Почему университет так лоялен? — Даша опускает крышку ноутбука, запихивает рабочую лошадку в рюкзак. Понятно, что настало время собираться, да и час поздний. — Вроде бы запрещено устраивать подобное, тем более в праздники.       — Официально это значится как мероприятие профкома, причём не какого-то института, а всего универа. То есть... можно сказать, нечто глобальное. Ответственность за такое несёт глава профкома, а уж он-то умеет договариваться с руководством. Главное чтобы не было проблем. А у нас и нормально всё.       — Про это тоже отчёт кто-то делает?       — Я обычно пишу. — В тёплом свете люстры взгляд Юли на секунду сводит холодом. — Всё равно на Новый год остаюсь здесь.       Даша не удивлена. Не может сказать, что удивлена. После Юлиных рассказов понятно, что она не блещет желанием контактировать с родственниками больше необходимого. Видимо, её всё ещё это гнетёт, как ребёнка, рано потерявшего любовь и не знающего, где найти ей замену. Потому ли она так цепляется за каждый новый образ? За таланты, которых притащила в «Аист»? За Дашу? Ей нужно тепло. Ей нужна хоть какая-то отдача и чувство значимости.       Однако самореализация за счёт других людей — не про неё, Юля ведь и сама не промах, а то и выше остальных на голову. Никогда не перестаёт развиваться, учиться, познавать. Никогда не останавливается. Так беспросветно, отчаянно хороша. Комета с пылающим хвостом.       Молния ёрзает по ткани, Даша застёгивает куртку и закидывает рюкзак на плечо.       И зовёт прогуляться с неловким, сводящим душу ожиданием. Как тот, кому часто отказывают, хотя нет на то особых причин. Но Юля соглашается, легко и весело, обрадованная, что подруга предлагает первой. Для неё это всё ещё редкость.       Это, наверно, эгоистично со стороны Даши — пользоваться Юлиным интересом. Они знакомы всего четвёртый месяц, и хотя прошлое и настоящее своё Юля уже не подавляет, сама по себе остаётся непонятной, едва воспринимаемой. Что ею движет, почему она думает и чувствует именно так. Даша может предсказать её реакции — удивление, досаду, восторг. Но не способна предсказать, какие выводы Юля сделает и как это скажется на её будущих поступках. Она настолько пёстрая и сложная, что это попросту сбивает с толку.       У Юли есть подружка, Катя, с которой можно беспечно потрепаться и так же беспечно разойтись, с которой не сложно находиться рядом, потому что ни одна из сторон не стремится карты другой раскрыть. У Юли есть Серёжа, «хороший мальчик», верный пёсик, который всегда подстрахует, но дальше зайти не посмеет, хотя явно хочет. И остальные, в принципе, фоновые знакомства, дружба на автопилоте, к себе не подпустишь, а они не подойдут. В этой системе связей какое место отведено Даше? Даша — не подружка по типу Кати, но и не несостоявшийся ухажёр-хранитель, как Серёжа. Даша Юле, вроде бы, друг. Юля Даше другом очень хочет стать.       «Зачем я тебе?» Повороты знакомых коридоров погружены в вечернюю тишину. Кабинеты сменяются кабинетами, дверь чёрного выхода открывается по автоматическому ключу. Снаружи снежно и холодно, у Юли сводит колени, она взглядом проверяет, укуталась ли Даша в шарф. «Зачем я тебе? Разнообразия хочется? Тепла? Что тебе нужно во мне такого, чего нет в других? То, что я чувствую, когда ты врёшь? Если бы тебе нужна была я только как фотограф, разве ты бы стала заходить так далеко?»       Она не знает, хочет ли услышать ответы. Однако под ногами тонкой гранью разбивается на две стороны баланс, и в пропасть падать не страшно, страшнее сохранять равновесие. Если они разойдутся сейчас, на этом этапе, Даше не будет больно. Она переживёт и забудет, как насыщенный красками сон. Но если Юля захочет пойти вперёд, это означает шаги Даши. Ей нужно рассказать. В конце-то концов.       — Как ты вообще к ночёвкам относишься? — вдруг подскакивает Юля. — Катя же вчера укатила, у неё родители в области. Можешь у меня остаться, что скажешь? — Она улыбается широко, и вокруг словно бы становится май в период декабря. — Посмотрим что-нибудь, закажем пиццу.       — Давай, — Даша пожимает плечами и ловит следом напряжённый вопрос в лучистых глазах:       — Ты... так говоришь, потому что тебе всё равно, что делать, или всё равно, что именно мы будем делать?       Ей как будто важно. Юля в зимнем пальто, шарф на ней уже другой, две длинные косы, заплетённые с трудом спустя столько времени однообразных причёсок, прячут в складки ткани хвостики. Слышать подобное от неё довольно странно.       — Объяснять? — вскидывает Даша брови. Юля кивает в том же напряжении. Девушка хмурится, снова пожимает плечами: — Мне всё равно, что именно мы будем делать. Раньше тебя не заботили такие мелочи.       — Я достаточно натворила, вытаскивая тебя из зоны комфорта. — Подруга качает головой. — И не хочу впредь поступать так, чтобы тебе было неуютно. Если тебе всё равно, не трать время на меня. Как бы... Ой, прозвучало неправильно. В плане, я хочу проводить с тобой время при условии, что ты тоже того хочешь. А не просто так. И отказаться всегда имеешь право.       Она глава «Аиста», она пишет новости, будущий (и отчасти уже состоявшийся) журналист, а путается в словах, как порывистый подросток. Боже-Боже. Даша долго смотрит на Юлю, затем усмехается и перехватывает рюкзак удобнее, голос невольно заполняется теплом:       — Неясно с чего загналась. Переставай. Ты мне тоже нравишься.       Юля моргает раз. Второй. И широко улыбается, от уголков губ до уголков глаз. Кивает и уже легче шагает в сторону дома.       На ночёвках Даша никогда не оставалась. Точнее, бывало, что посиделки с тем же Китом затягивались до поздней ночи, но спать в чьём-то доме или комнате, вне собственной зоны — чуждо. Даже в общаге, где ютятся на насестах пташки близко друг к другу, Даша устроила личный уголок и туда никого не пускает. Можно посчитать ночёвкой выезд, но всё равно другое. Сейчас она остаётся наедине с другим человеком, одним. Юлей. Кончики пальцев морозит изнутри, Даша переминается с ноги на ногу в магазине, пока подруга закидывает на ластящуюся ленту упаковки снэков и баночки энергетиков.       — Ты слишком много их пьёшь, — замечает Даша недовольно.       — М? Энергосов? Бери выше, я ими кофе запиваю! — Видимо, в лице Даши что-то становится убийственно жутким, потому что Юля испуганно вскидывает руки: — Шутка, шутка! Ну, иначе не успевается, дел-то много.       — Мы сегодня не работаем.       — Но если обойтись без них, я вырублюсь через час...       — Значит, вырубишься.       Даша выкладывает с ленты энергетики и щурится с вызовом. Подруга смотрит секунду, две, затем пожимает плечами со слегка виноватой улыбкой. Остриём покалывает непроизнесённая фраза, но стоит оглянуться — Юля уже бойко расплачивается, мелькает студенческий электронный пропуск скидки ради, за ним банковская карта, настоящий фокусник. Усталая кассирша радуется последнему «доброго вам вечера!», девушки покидают магазин, Даша отбирает пакет.       Маленькая у Юли квартирка, два шага ступишь — в стену врежешься. Но выглядит вполне чистой, аккуратной, разве что души не чувствуется. Даша топчется на балконе, стряхивает пепел сигареты на заботливо одолженное блюдце. Балкон застеклённый, хоть так; рядом стоит сушилка, по-королевски на ней раскинулась простынь — кто сушит вещи на морозе? Дубовое же будет.       — Коть, ты замёрзнешь, — Юля выскакивает с пледом на руках, заворачивает подругу дважды, как почти готовую бабочку, сама прыгает: голыми пятками по леденющему полу. Скачет обратно в комнату, сервируя стол, порхая над ним, как заправская хозяюшка, хотя вряд ли всерьёз что-то устраивает. Даша становится спиной к улице, наблюдает. Расплывчатый свет из-за прозрачной балконной двери. Мягкие сумерки в уголках. Юля переоделась в шорты и домашнюю футболку. У неё свободный вырез, поверх точёных ключиц — тёмные лямки спортивного топа. Казалось, она при своём стиле носит только всякое красивое и кружевное. Может, потому что сегодня с утра в зале была?       Пиццу заказывают сразу, Юля озвучивает всё необходимое.       — Говорят, большинство людей экстраверты, — хихикает она, уже отключившись, — а на деле наоборот. Друзья меня вечно вперёд выталкивают, когда надо говорить с людьми, ахах, что за поколение одиночек!       — Интроверты не всегда одиночки! — дуется Даша за всю свою тихомирную братию.       — Ну да, ты вот интроверт, а со мной, — улыбка Юли смотрится почти лукаво; в ободке радужки, царапая краешком чуть покрасневшие с недосыпа глаза, отражается комнатный свет. Они включают настенную гирлянду, огоньки пляшут поочерёдно. На диване Юли мягкие широкие подушки, одна размером как половина Даши, пахнет цветочным кондиционером и давно уже проглоченными чипсами.       Они включают «Мстителей», первую часть. Герои несуществующей вселенной бьются, друг на друга стеной — сплошные разногласия. Многие из них лидеры, но нет кого-то одного, кто бы остальных подмял. Власть — тоже сложная вещь.       Юлю тоже не всегда слушают. Даже будучи главой «Аиста», она остаётся сверстницей его участников, а значит е власть (или подобие) держится лишь на потом и кровью заработанном авторитете. Юлю слушают пока сильна репутация. И, в не меньшей мере, за огонь, пылающий в диковинных пестрящих глазах.       — Чего пялишься? — улыбается Юля широко. Тонкие губы, ровный ряд зубов. Она само совершенство, ни к чему не придраться. Но Даша вспоминает со смешком — эти детские капризы, баранье упрямство, приступы гиперактивности в неподходящее время… Нет, Юля не идеальна.       Но, может, она идеальна для…       — Я не пялюсь, — вздыхает Даша и тянет плед на себя. — Просто смотрю.       — Без гипса совсем другой человек. Травмы девушку не красят! — Юля заливисто смеётся. В уютной комнатке этот смех кажется шуршащим и тёплым, как наложенный на фотографию эффект шума.       — Тебя красит всё.       — Ой переста-ань! — всё ещё хихикает, хоть и немного смущённо. Машет ладонью: — Так, дорогая, мы как бы тут фильм смотрим, хорош отвлекаться!       — Сказала та, кто постоянно подскакивает, — ворчание само по себе льётся из уст. Даша смотрит вновь в экран, но на его поверхности отражается подруга. Это какая-то глупость. Сумбур. Подстилка атмосферы.       Всё нормально, что друзья решили немного отдохнуть. Жизнь сложная, а впереди годы и годы скитаний, и хотя бы сейчас — пока они молоды, неопытны и восприимчивы — они могут развеяться.       Они чокаются пиццей, забавная привычка, которую Даша невольно перехватывает у Юли. Та улыбается от уха до уха, произнося шутливый тост за то, чтобы общественный транспорт был менее вредным и лучше пусть опаздывает по времени, чем так торопится успеть; гранёные стаканы с колой исходят шипением. Один фильм за другим; Юля быстро начинает клевать носом.       — Это потому что без энергетиков, — бормочет она недовольно.       — Ой ты божечки какое горе! Переживёшь. ЖКТ и сердечно-сосудистая точно не скажут тебе спасибо.       — Ну жили же раньше…       — То раньше. А то сейчас. Терпи, зависимая. Колы попей.       Юля канючит и жалуется, точно маленький ребёнок, губы дует, а сама то и дело срывается на хихиканье, улыбается, посмеивается. Мучить её бодрствованием Даша не собирается: довольно скоро они сворачивают импровизированный пикник (то есть оставленный после еды бардак). Диван не расстилают, просто вытягиваются вдоль, свет гасят. В полумраке видно, как по подушке раскидались Юлины волосы.       — Если я в них задохнусь ночью, Кит доведёт всё до суда, — грозит Даша, глубоко вздыхая. Её окружает бархатистый, чуть искрящийся запах — смесь кондиционера с чем-то ещё, теплее, роднее. Так не пахнут никакие ароматизаторы, духи и туалетная вода. Так пахнет человеческое тело, живое, уникальное, каждым своим штрихом удивительное.       Ночью тут холодно. В полумраке Даша движется за теплом, пододвигается; спать в уличной одежде — сомнительное удовольствие, но не самое худшее. Продрогшая хрупкость тянется к огоньку. Юля вдруг вытягивает руку, заключает в объятия, сгиб в запястье — ладонь на пояснице, и Даша вся вздрагивает от неожиданного прикосновения.       — Тш-ш, — сквозь дрёму шипит Юля, — спи. Так уютно…       Её дыхание на Дашиной макушке, и Даше ничего не остаётся, кроме как тянуться к этому ощущению; замирать и чувствовать его всем своим существом. Безбожно слабой натурой. Даша ничего не понимает, но сейчас, утыкаясь в изгиб шеи подруги лицом, вдыхая аромат, от которого кружит голову и почему-то болит в грудной клетке, она хочет лишь одного: остаться так навечно. В этом полном, бескрайнем ощущении безопасности. В ощущении, что она в правильном месте в правильное время и можно больше нигде не прятаться — она и так защищена.       — Ты мой самый близкий человек, — шепчет Юля вдруг мягко, будто Даша уже спит, будто ей не обязательно это слышать. — Надо же, друзей много, а ты одна. Из всех — только ты.       Даша не уверена, дышит это она, Юля или они обе одновременно.       — Вокруг тебя много людей. Любой из них будет лучше.       — Критерии разные, котёнок… Лишь мне понимать, в чём я действительно нуждаюсь. А я нуждаюсь в тебе. — Губы утыкаются в макушку лёгким прикосновением, словно бабочка порхнула. — Ты особенная. Не беспокойся ни о чём.       — Легко сказать…       — А ты не говори. Ты думай. И чувствуй. — Рука сжимается чуть крепче, и Даша чуть елозит в объятиях, устраиваясь удобнее. В этот раз она не пытается отодвинуться или окаменеть при физическом контакте. Она позволяет себе немного больше и тянется в ответ. Свою руку — под Юлину, чтобы тоже её обнять. Тёплая. Даша впервые понимает, почему людям нравятся ночёвки. В голове плюшевый туман и не хочется ничего анализировать, и Даша просто закрывает глаза. Она сдаётся. Она почти сдалась.       Засыпая, Юля мягко касается губами её лба, словно благословляя. Только Даша и без того чувствует себя благословлённой, просто потому что всё это — у неё есть. Впервые за жизнь у неё есть что-то, кроме себя.       И впервые, пока не проявляясь осознанно, изнутри краешком шила играется страх: обретя, как теперь не потерять?       Просыпается Даша в том же окутывающем тепле. Правда, за ночь оно превратилось в настоящий жар: то ли температура у Юли поднимается во сне, то ли просто в комнате погиб последний кислород, но жарко до ужаса, а горячие обнимашки подруги не сулят облегчения. Выкарабкиваться не хочется всё равно. Высунешь голову — снова по ней ударит серый, непримечательный быт. А Юля она другая, она яркая, рядом с ней нет той промозглой скуки, что выедает кости изнутри уже который год.       — Пары через час, — зовёт Даша, тычет подругу в бок. Та бурчит в ответ нечто явно посылающее, нехотя разлепляет глаза. Забавная она без макияжа, такая домашняя. Ни тебе стрелок, ни замазки на лице. Милая родинка на правом виске. Заспанный взгляд — как у совы, вдруг осознавшей, что чтобы жить надо есть, а чтобы есть надо приходить в себя.       — Дбротр.       — И тебе доброе утро. — Речь льётся легко, точно поменялись местами: теперь Даша говорит, а Юля слушает, осоловело хлопая ресницами и стремясь постичь, что она тут делает и какой на дворе год. — Вставай, давай-давай, уже утро.       С недовольным стоном Юля утыкается в подушку, приходится её трясти за плечо, раскачивать, как забарахливший маятник. Даша улыбается. Ей легко и светло, и покой на сердце пока никуда не хочет исчезать. Она позже столкнётся с реальностью. Не сейчас. Сейчас — сбитое покрывало дивана, смятые подушки, Юля пахнет домом и всё ещё немного кондиционером.       Отправляется в душ, приводит себя в порядок: с вечера только мейк успела смыть. Возвращается бойкая, почти что живая; Даша уже кофе сварила, намутила смесь с молоком и хлопьями, деловито рассматривает Юлины палетки — целая стопка, большая часть куплена ради одного-двух оттенков. Экология с косметикой не дружит. Точнее, в обратном порядке.       Чаю сопутствуют разговоры, бесконечные — одновременно обо всём и ни о чём. Фразы забываются почти сразу, но каждая остаётся внутри Даши; она не вспомнит конкретно, но сохранит навсегда. Двоякость постоянства. Вроде такие мелочи, а такие важные. Она наблюдает за подругой; Юля вертится, напоминая пустынную лисичку — быстрая и непоседливая, то тут покрутится, то там. Успокаивается лишь на момент, когда надо краситься, сосредоточенно погружается в процесс, успевая однако болтать. База, консилер, тональник — эти слова Даше мало что говорят. У неё есть приятельницы-девушки, но в таинства макияжа она не лезла, а тем было влом слишком объяснять. Наблюдать интересно. Лицо Юли немножко меняется, но остаётся тем же — на ощупь чуточку другое, текстура подкрашена, линии подчёркнуты, но по-прежнему принадлежат этому человеку.       — Многие фотографы умеют красить моделей, — вспоминает Юля. — Та же Лина подкрашивает своих. А ты нет?       — Фотопортреты — не моя область, — пожимает Даша плечами. — Точнее, моя, но… моя более творческая. Нет рамок, поз, правильных композиций. Я момент ловлю. А вот фотографии на аватарки, в инстаграм, всякая «серьёзная» съёмка — там часто красят. Но я не умею.       — Не пыталась или не получалось?       — Не то и не другое. Я попробовала как-то, но модель тогда сразу потеряла всё, что я хотела отснять. Изменилось то, что привлекло внимание. Акцент сместился. Как хочешь называй — по сути, я не узнала того, кого хотела сфотографировать, и решила, что оно того не стоит.       — Тем не менее ты пользуешься спросом.       — Современная фотография уже не требует соответствия канонам, она свободнее. И многим нравятся снимки, где их поймали в удачный момент, больше, чем где они специально позировали. Так что и ко мне идут.       — И каково тебе, интровертику, работать с людьми?       Даша тянется коснуться воздуха по привычке, забыв, что на шее не висит камера.       — Это не люди, это — моменты.       — Я тоже не людь? — Юля улыбается глазами. Правый уже подвела, стрелка косо смотрит вверх.       — Ты Юля.       — О как, а я и не догадывалась.       Мигает индикатор сообщений, и Даша лезет проверить мессенджер. Контакт незнакомый, номер не сохранён. На аватарке что-то солнечное, вроде человеческий контур, но смягчённый полуденным сиянием. Принимать послания от незнакомых номеров — сомнительная радость, но Даша всё-таки фотограф, ссылки на неё везде открыты, вот и сейчас внимательно вчитывается: возможно, клиент.       Всё оказывается проще.       «Привет, Даша. Это Артур (Андреевич Макеев, если я хоть раз назывался полностью). Прошу прощения, что вторгаюсь так внезапно, ещё и не заранее, но — сегодня мы с классом едем в олений парк. Может, ты хотела бы присоединиться?»       Чувства смешанные.       «Здравствуйте. Это из-за Савы?»       Она пока не уверена, чувствует горечь, раздражение или напряжённость. Если так посмотреть, Артур не делает ничего плохого. Да и на него сердиться Даша не может — он уже много сделал, прежде всего для Юли.       «Из-за него», — ответ предельно честный. И вдогонку прилетает: «Я ему не предлагал, конечно. Просто он скучает по тебе, а я считаю, что лучше попробовать помочь хоть чем-то, чем вообще не пробовать».       Юля чихает в момент, когда закругляет кончик второй стрелки, и смачно матерится. Даша прерывается послушать её брань и оханья, пока мозг тщетно пытается рассчитать исход событий. Но в голове только пустота и растерянность. Ничего же плохого, верно?..       «Ладно. Я сегодня не занята. Во сколько вы едете?»       — Есть ещё планы на сегодня? — любопытствует Юля, откладывая косметические штучки свои в сторону; те грохочут, стукаются друг об друга. Даша ловит камерой край закруглённой кисти для румян, на той отплясывает осколочек света.       — Семейная проблемка.       — Оу. Ты редко упоминаешь семью.       — Мне неловко с ними. — Она пожимает плечами. — Там… неприятная ситуация.       Юлины глаза — леопардовые. Либо она в прошлой жизни была дикой кошкой, либо сейчас отсветы так разляписто падают, толком и не проследишь. Когда девушки покидают квартиру, Даша ловит эту пестроту ещё раз: Юля задумчиво смотрит на неё, то ли по-прежнему весёлая, то ли размышляющая, всё ли правильно движется. А Земля — она по-прежнему вертится. Значит, ничего неправильного за этот вечер не произошло.       Они разделяются: если Юля как порядочная студентка ещё решает посещать занятия, Даша благополучно отписывается лучшему другу одним-единственным стикером с подписью «Дела». За многословность прилетает такой же ответ: топчущий землю со злости зверёк. Ничего, переживёт Кит без неё пару пар, как бы ни звучало забавно. Дашу ждёт другое — важнее в одном смысле и напряжнее в другом.       Зато с братом увидится. Есть ведь у неё хоть какое-то сестринское обязательство.       Автобус едет далеко: успеешь всё на свете передумать. Даша заскакивает на остановке, когда народу в нём достаточно, но постепенно ряды сидений пустеют. Утром все едут в центр, на конечные не так много желающих. Освобождается место в дальнем краю, и Даша юркает туда, укладывая рюкзак на колени и бережно придерживая камеру, даже через чехол ощущая душу объектива. Покряхтывая, автобус несёт её за город.       Становится легче, когда насупившиеся городские постройки сменяются более невысокими частными домиками. Периодически дорога ныряет в лес, и с обеих сторон от трассы пушатся хвойные ветви, воздевают в небо свои облысевшие кроны лиственные деревья, всё покрыто мягким слоем пуха — за ночь выпало достаточно снега. Ещё юный и робкий, он не давит грузом, и листва под ним расправлена и спокойна. По полу салона пробирается прохлада, но Даша всё равно едва касается его подошвами — росту недостаточно. Она смотрит в окно, чуть заиндевевшее по краям, не потеющее пока; потряхивается старичок-автобус, на остановках восторженно оглядываются по сторонам горожане, удивлённые зимней красотой.       Город их не считается совсем уж северным, но всё-таки находится дальше от южной полосы, чем многие его собратья. И разведение оленей оказалось выгодным решением: теперь для них даже парк свой есть, куда охотно ездят семьи и экскурсии. Даша бывала тут последний раз ещё в начальной школе. Даже забыла, насколько в родном краю много сосен и крутых склонов.       А ещё раньше они выбирались в лес. Они — это Даша, Сава, папа и мама. Папа, как ответственный мужчина, отвечал за готовку шашлыка: в мангале ковырял угли, позволяя Даше разве что махать со всех сил специальной лопаткой, нанизывал на шампуры пахнущее луком мясо, розовое, в жилках. Мама расставляла на складном столике тарелочки с нарезанными овощами — огурцы, помидоры, красный перец. Братишка, тогда совсем мелкий, носился в своих балоневых штанах, шурша ими, как космонавт на промежуточной станции; задирал Дашу, пытаясь увлечь её в игру, но по натуре спокойная девочка отпихивала его и продолжала завороженно любоваться мангалом, как плясали огоньки на быстро седеющих углях, как в хрустальный лесной мороз поднимался ароматный дымок.       Они были нормальной семьёй. На выходных катались на природу, по вечерам кушали за одним столом. У Даши ещё были русые волосы, как у отца, и не такой отрешённый взгляд. Помогала маме присматривать за Савой, хотя та не заставляла никогда и в няньку старшего ребёнка не превратила. Водила братца за руку из детского сада; Сава любил пинать камушки и гадать, как далеко те будут разлетаться. А Даша любила Саву, как, в принципе, многие в детстве любят свою семью — не за что-то, а просто за то, что она есть.       А сейчас что? Всё кажется таким далёким. Всё — за деревьями, укутанными в снег, за верхушками серебристо-зелёных сосен и мягкими облаками, больше похожими на плюш, чем на склоки водяного пара.       Скучает ли Юля по своей родне? Думает ли о них, покачиваясь в такт движению транспорта, оглядывается ли назад с сомнением, верная ли выбрана дорога? Она постоянно несётся вперёд, пробивает преграды лбом, но рано или поздно так шею сломает; кто подхватит её при падении? Не семья — так кто?       Даша бы хотела. Она слаба, у неё руки ломкие, она маленькая и бесполезная, но — небо, как бы она хотела быть тем, кто Юлю сумеет поймать. Когда та отступится, когда та обломается, когда не справится с препятствием — только с первого раза, конечно, потому что в следующие разы точно покорит, нет ещё крепостей, которые бы эта вредная девчонка не завоевала…       «Кем я могу для неё быть? И кем хочу?» — Даша подскакивает на повороте: автобус виляет резко, явно словив колесом очередной кратер неровной дороги, и возмущённо тарахтит на российский асфальт. Встряска сбивает с мысли; Даша поднимается, едва отлипая от потёртого сидения, картой расплачивается за проезд и покидает полутёплое чрево машины, ступая в ослепительное сияние.       Сияет всё. С погодой повезло, и хотя солнца нет, небо ясное и зовущее, постучи — кто-то точно откроет. Под ботинками поскрипывает снежок, уже скопившийся на краю остановки; дальше протоптан кучей маленьких ног. Дети, детишки. Уже здесь. Даша не следопыт, могла бы и потеряться — благо, ради туристов все тропинки проделаны, указатели из светлого дерева подписаны. Достаточно двигаться по ним; Даша поправляет шарф, чтобы краешек не падал, и углубляется в зимнюю сказку.       Деревья смыкаются вокруг тихо и плавно. Не прячут мир от неё, а наоборот, её от мира, создавая бархатную безопасность в окружении своих пушистых густых ветвей. Широкая тропа с деревянным настилом чуть похрустывает налетевшим снегом, Даша ступает дальше и дальше. Камера оттягивает шею привычным весом, от дыхания в воздухе повисает, растворяясь как в замедленной съёмке, пар.       Её ждут уже у парка: знакомая фигура в чёрной куртке с меховым воротником. Да уж, судьба раз за разом их пересекает; может, намёк, что им пора становиться друзьями? Дима Волков приветственно кивает, Даша кивает в ответ. Интровертам не нужны лишние слова, и пары фраз достаточно:       — Они уже внутри носятся. Догоним?       — Хорошо.       Пропуск её бесплатно, разговор с охранником в будке Даша благополучно оставляет на молодого человека. Сами звали — сами пусть устроят, тем более Артур с огромной вероятностью посвятил Диму в происходящее. Между этими двумя чувствуется надёжное, укоренившееся доверие. Дашу оно не раздражает, даже вызывает бледный оттенок зависти.       Можно ли назвать их с Юлей гармоничными? В народе говорят, что каждому экстраверту нужен свой интроверт, чтобы кормить печеньками и кутать в пледик. На деле высказывание часто подтверждается: те же Даша и Кит примером служат хорошим. Юля решила стать вторым экстравертом-усыновителем? Просто потому что Даша неразговорчивая, замкнутая и с гиперфиксацией на фотографии?       — Артур экстраверт? — вылетает изо рта само.       — Не сказал бы, — Дима тоже выдыхает облачка. Он такой весь чёрный и брутальный, а нос и скулы краснеют, как у оленёнка. По-своему миленько: образ образом, а человеком являешься без исключений. — Амбиверт скорее. Не особо нуждается в людях, но легко находит с ними общий язык.       — К нему, кажется, тянутся.       — Он добрый. Просто добрый, сам по себе, характер такой. Большинство это чувствует. — Дима хмыкает весело: — Если хочешь понять, сочетаешься ли с кем-то, лучше сразу перестань вешать ярлыки. Люди — это не только кадр в рамочке. Они гораздо сложнее.       Укол обиды заставляет отвернуть лицо. Дима прав, хотя признавать неприятно: слишком часто Даша ограничивает восприятие углами фотографии. А ведь человек — нечто большее, его не загонишь в прямоугольник. Противоречивость постоянная, эмоциональные качели, думаешь, что знаешь кого-то, а на самом деле нет.       Детишек — человек двадцать, полный класс. В разноцветных курточках и пуховичках, в шуршащих штанах и забавных больших сапогах, они восторженно гомонят, под присмотром инструкторов учась взаимодействовать с животным миром — гладят оленей с умными тёмными глазами, наперебой расспрашивают о том, как рогатики живут и что кушают. Даша относится к детям нейтрально: не понимает, что с ними делать, но и не корчится. Зато среди них легко обнаружить Артура — силуэт в светлом зимнем пальто стоит тут же, приглядывая за чадами, как бдительный родитель.       — Спасибо, что пришла, — улыбается он, когда Даша приближается.       — Не за что, — бормочет девушка. Благодарность выглядит неуместно. Артур не просил её, он только предложил, а она выбирала.       — Сава! — окликает учитель. От толпы поворачивается одно из лиц, кругленькое, яркоглазое — рот раскрывается от шока, детская мимика — живой пластилин. Мальчишка с визгом несётся к Даше, чуть не падая на ходу; пошатывает сестру, врезаясь с разбегу, обхватывает руками крепко-крепко. Обеими.       И Дашу с головой накрывает чувство вины, бьющее из понимания: братик по ней скучает.       Сильно, отчаянно, до разрыва сердца скучает. Она не сделала ему ничего хорошего, она не сидела с ним ночами, не читала сказки, она не была идеальной сестрой, чаще погружённая в свои думы, чем обращавшаяся ко внешнему миру — но Сава любил её искренне и тепло. Она его родной человек, и всё это время он продолжал ждать, пока она обратит на него внимание. Всё это время. Все те три года, прошедшие с развода родителей.       — Привет, боец, — Даша обнимает его в ответ, даже камеру отодвигает. В гортани печёт, будто лавой полили, и глаза болят — сухие, без слёз, просто болят. И душа болит. А Сава радуется, скачет попрыгунчиком вокруг, рассказывает всё подряд: как в школе, как на улице, как дома, что он делает, с кем он дружит, что он нового на уроках узнал. Куча бессмысленной информацией, безумно важной для маленького ребёнка. Тысячи мгновений, сливающиеся в один поток для слушателя, но таких значимых по отдельности.       Это продолжается словно бесконечность, и Даша приходит в себя только когда Саву увлекают дальше на экскурсию. Взрослые движутся с ними, но медленнее, чуть в отдалении. Голова кружится. Воздуха вокруг много, но он колется морозом и потерянным чувством родства — Даша и забыла, что у её сердца осколочек один бродит отдельно.       Артур мягко касается её плеча, будто утешая ребёнка:       — Ты умница, что здесь. Это нужно не только ему, но и тебе.       Ком в горле не хочет сглатываться, вредный.       — Знаю. Но не хотела замечать.       От холода у Артура побелели кончики прядей, выглядывающих из-под шапки. Будто седеет понемногу, хотя его лицо — не юное, определённо взрослое — всё равно выглядит одушевлённым, запоминающимся. От него веет весной и пахнет яблоками.       — Семья важна для каждого человека, — вздыхает он. Дима, ушедший вперёд, похож на пастуха, контролирующего стадо глупых, но забавных овечек. Артур следит за ним умиротворённо, и рядом с ним даже вечно напряжённой Даше хочется опустить плечи и расслабить челюсть. — Она даёт опору. Человек не может идти по пустоте, но даже если под ногами всего одна нить — это уже опора. Акробаты же по ней ходят. Многие срываются, конечно, но у них есть хоть что-то. А один, абсолютно один человек не сможет даже вперёд двинуться — некуда будет ступать, чтобы не сорваться.       — Вы философ.       — Детям проще понимать через ассоциации, так они лучше усваивают структуру мира вокруг.       — Я одна из ваших детей?       — Все мы отчасти дети. — Артур улыбается.       Даша смотрит, как Сава дёргает за край куртки одноклассницу; сразу отхватывает укора от Димы, присмиряется, но глазёнки так и сверкают азартом — всё равно дёрнет ещё раз.       — Намекаете, что мне нужно быть с семьёй? — Говорить нелегко, но отчасти становится приятно. — Вы хоть знаете, в чём именно дело?       — Нет. Оно и незачем, я не пытаюсь тебя наставить на «путь истинный». Ты явно сама понимаешь, как лучше для тебя.       На тёмной зелени хвоинок снег выглядит чудеснейшим контрастом. Успокаивающая, правильная гамма. Цветокор не потребовался бы, снимки в любом случае идеальными получатся — не то что поступки. Даша опускает голову, смотрит на сумку. Объектив дремлет, дожидаясь своего момента.       — Знаю, как «для меня», — медленно проговаривает девушка, — но не «для других». Артур… скажите, Дима — ваша семья?       Она же видит, ничем не прикрытая любовь в каждом взгляде, направленном на черноволосого юного волка, полутона касаний, случайных, мельком, но передающих сердцебиение. Это спокойствие, когда не важно, что происходит, ты в безопасности будешь обязательно — ведь рядом есть тот, кто подарит чувство комфорта даже в условиях катастрофы.       — Да. Он моя семья. — Артур смотрит уже не на детей и не на Дашу, он смотрит на Диму, и уголки его губ ласково приподняты, и зрачки отражают заснеженные ограды и серебристый олений мех. — Человек, к которому я приду, когда мне будет плохо, больно или одиноко. Не потому что он позовёт, а потому что я сам смогу себе это позволить — быть уязвимым и слабым, открытым и «неправильным». Именно рядом с ним. И я такая же семья для него. Он — нить, по которой я двигаюсь, опора под моими ногами. — Светло-зелёные глаза, в этот раз без очков, но с тонким ободком контактных линз, заглядывают Даше в самую суть: — А что насчёт тебя?       Разбросанная по столу косметика. Тёплая рука поверх замёрзшей спины. Дыхание в унисон, поправление сползшего края одеяла. Запрет на энергетики, подколы без двойного дна, интерес к увлечениям тебе чуждым. Не потому что так надо — а потому что так хочется. Потому что когда всё так, ты чувствуешь себя в безопасности.       Даша не может поймать Юлю, когда та будет падать.       Но может быть тем, что окажется совсем рядом, и если Юля захочет — она сможет опереться, чтобы продолжить идти.       Даша смотрит на учителя, а внутри трепещет, искрится, фейерверком красится одна фраза. Ей не нужно искать название своим чувствам, слишком запутанным и хрупким, чтобы пытаться их определить. Ей не нужно вешать какие-то ярлыки, или думать о совместимости, или намечать конкретный план действий. Не нужно.       Сейчас достаточно одного желания, одного выражения: «Я хочу, чтобы Юля была моей семьёй».       Она говорила, что Даша — самый близкий её человек, и пусть Даша сама не понимает, как их с Юлей окрестить, что их определяет, на что они похожи, она может хотя бы дать Юле стать её семьёй. Её безопасным местом, её комфортным человеком — довериться ей.       И ждать и надеяться, что Юля тоже сочтёт Дашу своей семьёй.       Под гомон детей, среди которых есть младший брат (к которому у Даши ещё будут разговоры, но позже, позже), девушка расстёгивает сумку для фотоаппарата. Поднимает камеру, показывает Артуру его блестящие контуры:       — Можно я вас с Димой поснимаю?       Им стоит видеть собственные запечатлённые взгляды. И Даше — тоже, потому что когда в следующий раз она задумается о том, в чём по-настоящему нуждается, достаточно будет обратиться к фотографиям. Всё станет понятно.       Станет понятно даже то, о чём она предпочла бы не знать.       То, что она смотрит на Юлю точно так же.