Калейдоскоп твоих мгновений

      Даша возвращается в город в самый пик зимних морозов. Там, где январь перекидывается средней в календаре неделей, начинается испытание на прочность. Испытываются люди, машины, тротуары и сугробы, батареи в зданиях и щели в оконных рамах — всё, так или иначе подверженное холоду. Отметки температуры давно не приближались к нулю и валяются где-то внизу градусника, кожу обжигает каждый вздох улицы, под зимние куртки поддеваются дополнительные слои одежды, лишь бы сберечь драгоценное тепло.       Да уж, в столице было теплее. Тоже холодно, но по-своему, сыро по большей части, влажность душила, но между спящими многоэтажками не было жёсткого мороза — здесь же он шпарит, как сумасшедший, и сразу лишает Дашу возможности нормально двигаться. Она далеко не мерзлячка, но успела, оказывается, отвыкнуть от родного климата. Всего за неделю.       «Надеюсь, обратно приспособлюсь так же быстро», — размышляет она, потряхиваясь. Ей не улыбается остаток зимы проходить стослоёвой капусточкой, даже замёрзнуть желательнее. Кроме рюкзака в этот раз у неё с собой пакет. Папу было не остановить.       До сих пор Даша не разобралась, как относиться к ситуации. Отец встретил её более чем радушно, хоть и с заметной робостью; он водил её есть в любимые места, даже показал несколько кафешек, идеально подходивших под вкус Даши, покупал ей безделушки, отдал старую карманную приставку. Старался быть идеальным родителем, и в том крылось недодавленное чувство вины — и в то же время нельзя назвать его лицемером.       Папа действительно хотел вернуть её любовь. Даша это чувствует, понимает и уже тысячу раз переварила внутри. Потому и поехала — поняла, что готова дать шанс.       Просто легко это не будет. Конечно, столько лет сбегать друг от друга — они сейчас практически чужие. Но отец радовался как ребёнок, когда Даша соглашалась сходить куда-то, и увлечённо слушал про её занятия с фотоаппаратом, смотрел снимки, пролайкал все посты. Любовь к камере у них почти что семейная черта, по наследству передавшаяся.       Когда-то Дима сказал, что люди — это не кадр в рамочке. Они сложнее, их не ограничить пределами снимка. Чувства, мысли, поступки, объяснение которым бесполезно додумывать, ведь полностью их никогда не поймёшь. Даша смотрит, как по перрону к ней несётся Юля — закутанная под матрёшку Юля с цветастыми варежками и восторгом на румяном замёрзшем лице. Ты не можешь описать человека одним кадром. Даже галереей, на самом деле.       Почему ты думаешь, что понимаешь Юлю правильно?       Юля как пантера с объятиями прыгает; чуть не валит подругу в сугроб, тискает, точно плюшевого котёнка, трётся холодной щекой о её холодную щёку, мурлыча, что скучала и наконец-то Даша вернулась.       Почему ты делаешь всё, чтобы Юля не поняла правильно тебя?       На этот вопрос, в отличие от предыдущего, ответ простой и однозначный. Даше уже не о чем говорить, что в её сердце бы не пряталось. Всё открытое — известно, а тайному — суждено остаться тайным, как бы Юля ни пыталась влезть во все углы. Причина банальна, стара, как мир ив се рассказанные в нём истории. Даша лишь недавно смелость в себе нашла признать, да и то озарением, случайностью, когда в азиатском кафе увидела пару девушек, целовавшихся за дальним столиком. Простая, но ранящая сквозь душу мысль.       «Жаль, что это не мы».       И вереница укоров себе после: как вообще подумать могла? Даша корчилась по ночам, в клубочек сжималась — дура, идиотка, бестолочь. Она знала, что каждый миг приближает к пропасти, что её понимание — пропасть по обе стороны от здравого рассудка. Она знала, что так будет.       Так не могло не быть.       С самого начала не могло так не случиться: когда Юля улыбалась, влезала в личную жизнь, мешалась в личном пространстве до тех пор, пока Дашино личное пространство не стало нуждаться в её присутствии. Юля была повсюду — и прокралась в Дашино сердце так же легко, как в её голову и жизнь.       Все прежние попытки, размышления, вся высокая философия о семье и значимости в судьбах друг друга пошла крахом в единое мгновение — так быстро, что оставило за собой растерянность. Даша столько тревожилась и думала, а в итоге всё равно признала давно очевидную вещь.       Юля трещит заведённой игрушкой про то, как тут мучилась и страдала, улыбается радостно, глаза сверкают, как огранённые драгоценные камни — а Даша смотрит и чувствует, как вокруг и над головой смыкается вакуум, искристый и прекрасный, будто в снежном шаре.       «Я так люблю её», — проносится в голове, и Даше хочется плакать.       — Хэй, котёнок, ты чего? — Юля, чуткая до эмоций, хмурится обеспокоенно, касается щеки. Варежка на ощупь щекотливая, мягкая.       — Скучала просто.       — Я тоже. Ужас прям как, — подруга улыбается, но затем хмурится опять. Стягивает варежку, игнорируя сразу вгрызающийся в костяшки мороз, и большим пальцем аккуратно касается нижней губы Даши. Осторожно, едва ощутимо, но обдавая жаром и так румяные скулы. — У тебя кровь… Дашунь, дорогая, ты знаешь, что такое «гигиеничка»?..       От холода и сухости полопалась кожа, что поделаешь. Даша по привычке сгрызала, оставляя незащищённые местечки, и теперь холод живо за них схватился, избивая до боли.       Хватит касаться того, что столь отчаянно хочет коснуться тебя.       Даша выворачивается искусно, как кошечка, не желающая прикосновений:       — Руки не дойдут как-то.       Юлина длань по волшебству извлекает из кармана гигиеническую помаду — ежевичную, конечно, ей подходит ежевика. Спустя минуту ежевикой пахнут и губы Даши; она чуть не облизывается по привычке, но получает строгий выговор и наказ впредь следить за состоянием «очаровательного личика»; по Юле не поймёшь, она шутит или заигрывает, но она общается так со всеми. Даше пора привыкнуть, что она не особенная.       Нет, особенная. Юля сама так говорила — привкус пиццы, запах зубной пасты, тепло скомканного одеяла.       Значит, не настолько особенная. Пойми и отпусти.       Даша точно не первая девчонка, влюбляющаяся в лучшую подругу, и нечего из этого факта драму устраивать. В конце концов, они ладят, и она Юле дорога, и даже узнай Юля по случайности — она поняла бы. Может, они бы спокойно поговорили, обсудили бы проблемку. Но в то же время Даша понимает: как прежде не вышло бы, Юля отстранится, если узнает; она не захочет причинять Даше боль, потому просто из жизни исчезнет, а Даша — Даша так не может. Не хочет.       Даже при всём произошедшем она не хочет Юлю потерять. А значит — молчать, таить и продолжать быть Юле опорой, поддержкой, самым верным другом. Смотреть на неё глазами преданной зверушки и светиться изнутри от каждой её улыбки. Может, так она хоть будет выглядеть в своих же глазах достойно. Не порушит дружбу, созданную такими усилиями, не принесёт Юле муки совести и стыда своими нелепо вспыхнувшими чувствами. И всё будет в порядке.       Да, всё определённо будет в порядке. Даша проследит.       — Спасибо, — она едва-едва поднимает уголки губ, чтобы не травмировать и без того ноющие ранки.       — Обращайся, — ухмыляется весело подруга. Она яркая, эмоциональная, как персонаж 3D-анимации, диснеевская принцесса в реальной жизни; она слишком красивая, слишком живая для этой обыденной вереницы моментов.       Не потому ли Даша сразу обратила на неё внимание? Юля всегда выделялась, и в сотканной из скуки и нерешённых внутренних конфликтов реальности Даши она стала фейерверком. Калейдоскопом, полным самых разных моментов — смеха, тоски, восторга, боли, увлечения, сломанности.       — В бытовой психологии часто упоминается слово «гештальт», — произносит Даша, почему-то вслух. — Какой-то момент жизни, который остаётся в человеке. Незаживающая рана, неразрешённая вовремя проблема. И человек постоянно стремится это событие закончить. Закрыть посредством других людей или событий, которые в чём-то похожи.       — Ну? — Юля кивает. — Слышала такое.       — Думаю, мой гештальт — конфликт с родителями. То, что они разошлись, и я стала не нужна. Как бы я ни игнорировала, это волочилось за мной годами, мешало объективно смотреть на себя. — Даша смотрит под ноги. Носки её ботинок почти соприкасаются с Юлиными. У Юли стопа длиннее, так что разница есть. — И сейчас чувствую, что его часть закрылась — теперь, когда я съездила к отцу. Там всё неловко, конечно, но мы ещё можем что-то сделать. Не исправить, исправить не получится, но что-то новое попробовать, что ли.       Юля слушает. Терпеливо, несмотря на окружающий крепкий мороз, несмотря на в целом не разговорную атмосферу перрона, откуда вот-вот дальше двинется северный поезд, унося оставшихся пассажиров на край земли.       — И мне кажется… нет, я знаю, что решилась на это благодаря тебе. Спасибо, Юль.       Диктор по связи говорит торопливо, неразборчиво. Может, ей и мерещится, что людям на вокзале всё понятно, но на деле слова сливаются в сплошной механический шум — изредка в нём мелькают цифры и знакомые слова, позволяя лишь уловить основную мысль послания.       — Мне? Я ничего не сделала. — Аж брови вскидывает Юля, задумчиво шаркает ногой, продолжает: — Ты сама всё решила, Даш. Сама поняла, в чём нуждаешься, и сама всего добилась. Это как с «Аистом» — я ничего не делала за тебя.       — Но ты подтолкнула.       — Как?       — Не знаю. Может, в моменты… — Даша отводит взгляд. Неловко становится только сейчас: смущение кипятит изнутри, пузырьки обращаются искрами в зрачках, и это никак не спрятать. Договорить нужно, раз начала; если раньше она бы просто себя оборвала, то сейчас продолжает через обуревающее стеснение: — Ты показала, что я могу быть значима. Ценна для кого-то, для другого человека. А значит, могу быть ценна и для себя. И стоит обратить внимание на себя и… перестать игнорировать то, отчего всё ещё больно, даже если совсем отвыкла. Твоя поддержка помогла мне взяться за то, за что я долго не решалась взяться. Вот я о чём.       Всеобщее молчание длится целую вечность — даже тронувшийся поезд проносится беззвучно, не оставляя в кристальном воздухе ни намёка на привычный грохот. Вагон сменяет вагон, за купейными — плацкарт, ресторан с потряхивающимися столиками, бархатистые бордовые шторки на окнах. После отъезда людей здесь почти нет, да и те — размытыми силуэтами на фоне. В сиренево-серебристом воздухе тает городская дымка. За полосой железной дороги — участок бледно-розовых облачков.       Даша не может посмотреть на подругу теперь ещё и физически — резко, словно ураганом скинутая берёзка, Юля падает вперёд, заключает в объятия крепкие, неожиданно согревающие, несмотря на отделённость тела слоями ткани.       Юля молчит, Даша — тоже. Но в молчании нет напряжения, нет мрачности или недоговорённости, и в тихом Дашином «спасибо» всегда слышится ответное «спасибо тебе». Как будто Дашина искренность значит нечто важное. Как будто то, что Юля чем-то смогла помочь, важнее всего, что она считала уже сделанным.       По дороге до общежития они тему откровенности не поднимают. Прощаясь, Юля касается Дашиных губ кончиками пальцев, а затем отдаёт ей свою гигиеничку — с наказанием пользоваться обязательно. Даша сжимает её в ладони, словно икону.       Кит воодушевляется донельзя.       — Ты капец умничка! — игнорируя протестующие вопли, друг подхватывает её под руки и кружит, точно маленького ребёнка, захлёбывается эмоциями. — Вот так жизнь и налаживается!       — Ага, не то слово, — Даша улыбается.       А затем чувствует — едет краешек рта, палевно съезжает вниз, как размокшая радуга, и девушка утыкается в первое попавшееся, что близ лица: в слегка пахнущую мятой худи друга. Кит замирает, удивлённый внезапной тактильностью нетактильного человека, мгновение — и аккуратно, как бумажную статуэтку, приобнимает за плечи.       — Я в Юлю влюбилась, — едва доносится до его ушей.       Кит покачивает её, как ребёнка в колыбели, если б слышно было — он бы напевал. В окружающем мятном запахе спокойно, воспоминания о доме, бесконечных бешеных прогулках, первых попытках найти свой стиль.       Даша никогда не оставалась в этом мире одна.       — Всё образуется, кроха. — Голос друга звучит мягко, спокойно, как утренний штиль в океане. — Всё будет хорошо.       Нет ничего страшного в том, чтобы питать чувства к лучшей подруге — в конце концов, многие с этим живут. Даже большая часть известного шестицветного сообщества, впрочем. Когда ты не знаешь, как будут приняты твои симпатии, не столь из-за их наличия, сколь из-за их направления — приходится держать в тайне даже мельчайшее их проявление, и любая ошибка может всё погубить.       Если раньше Даше нравился Валя, в принципе человек без гендерных рамок, то это было совсем поверхностное чувство. Зато оно показало, что Даша сама по себе не ориентируется на пол, гендер и социализацию, когда ей человек приятен — сейчас, влюбившись в девушку, она собой не шокирована. Девушка и девушка. С тем же успехом Юля могла быть парнем или бигендером — главное, что это Юля.       В другом ведь дело, правда?       — Зато сколько гейских шуток теперь шутить можешь, — болтает Кит после, пока они сидят с двумя кружками какао на его кровати. Проминаются пружины старой рамы, матрас покряхтывает, как столетний дедушка. Кружка с отколотым краешком, бледно-голубая керамика, белые, некстати пририсованные облака. В какао плавают две белые зефиринки — невероятная щедрость.       — Во всём ищешь позитив, — ворчит Даша.       — Ну, смотри сколько позитива: раньше ты могла на двадцать моих фраз ответить одной, а в последние, ээ, месяц? Ты прям разговорчивая стала. Ещё через годик мне конкуренцию составишь.       — Становиться треплом не входило в список моих планов.       — Эх, Дарька, если б не какао у тебя в руках — я б тебя защекотал…       В одного Кита поместится, наверно, полторы Даши. Вымахал шпала. Девушка рассеянно смотрит, как он выуживает зефирки из напитка, руками — вот грязнуля. Её поглощает ностальгия, воспоминания далёких, солнечных дней. Вот память-шалунья, прячет плохие моменты, оставляет хорошими; может, и нынешняя тоска превратится в счастливые картинки.       Ей не больно. Разве что немножко, да и то — от осознания собственной ничтожности. Юля встречается с парнем, Юля хорошая гетеро-девочка, да даже если была бы не гетеро — Даша ей не пара, тут нужен кто-то соответствующий. Даша просто тоскует — потому что вместе им не быть, а наивной, глупой душе этого хочется.       И в то же время она счастлива. Это счастье эфемерное, воздушное, похоже на щекотание бабочкиным крылышком по щеке — кружит голову, вдохновением расширяет дыхание. Мир искрится, светится, как оттенки радуги на краешке объектива. Даше всё кажется лучше, может, даже она сама. Влюблённость, приятно наполняющая изнутри, и вместе с тем — глубокое, трогательное чувство, давно крывшееся в сердце и только сейчас показавшее себя.       Даша любит Юлю. Больше, чем собиралась себе в том признаваться, больше, чем допустимо.       Точно ли всё будет в порядке?       Наверно, она всё-таки плохой друг.       — Я не знаю, что теперь делать, Кит. — Она утыкается в колени. Мята оказывается рядом почти сразу же, и благодарность за поддержку перевешивает настроение плакать. — Дружить с ней, как раньше?       — Как раньше уже не выйдет, — вздыхает друг. Гладит Дашу по спине, у него широкая ладонь. — Но дружить-то можно. Просто трудно будет.       — Перестать я тоже не могу. Я хочу быть с ней. Любым способом… даже если просто как друг.       — Вот и оставайся ей другом. Дарь, ты для неё важна. Это уже неплохо, а? Может, у неё откроются глаза и она увидит, какая ты крутышка и с тобой точно надо встречаться. А пока пусть слепеет себе.       — Если она узнает…       — Думаешь, она тебя пошлёт? Это ж Юля. Вспомни, она всегда была толерантной.       Да, с Димой и Артуром же дружит.       — Но это не то же самое, когда признаются тебе… Девушка, ещё и подруга. Ей будет неловко. Отдалится.       Она голову поворачивает, смотрит на друга. Кит задумчив, но не мрачен, и его кошачьи серые глаза как нарисованные, только живее. Сочувствие, понимание и остаточная нежность, которой он всегда щедро делится с теми, кто действительно близок. За все годы их общения Кит редко позволяет себе проявлять нежность, больше шутит да веселит, но она всегда в нём — просыпается в нужные моменты. А ведь ему тоже больно, у него тоже есть человек, которому он никогда не признается. Даша видела её — ту девушку. И они с Китом обсуждали уже, почему он не сумеет о своих чувствах рассказать.       «Мы с тобой в одной лодке, брат, а вокруг — воронка океанских глубин».       — Я не буду ей признаваться, — вслух Даша произносит. — Не хочу её терять. Просто буду рядом. Как и до этого.       — Умничка, — Кит ерошит ей волосы, превращая причёску в полный беспорядок, и в этот раз Даше даже не хочется его за это убить.       Скоро времени на самокопания не остаётся. По крайней мере, Даша надеется, что не останется — первая в жизни сессия клубится тучей на горизонте. Два экзамена, и в принципе дисциплины не сложные: Дашиному уму, привыкшему считать и высчитывать, раз плюнуть. А вот Кит нуждается в помощи, он в ужасе пытается сообразить, как соотносятся разные чертежи и почему бы просто не создать 3D-модельки в программе, приходится собрата выручать.       Лишь теперь становится понятным, почему старшекурсники так желали всем вовремя учить материал. Информации оказывается гора и свыше, и хотя большая часть её понятна и логична, всё вместе объединить — та ещё проблемка. Структурированные конспекты, которые Даша вела весь семестр, вроде и помогают, а вроде и недостаточно полные; поисковые системы разрываются от запросов, приходится даже учебники достать.       — Всё равно это лучше ЕГЭ, — ворчит одногруппница, пока они вместе в учебной комнате общежития перелистывают странички трёхтомника. — Хотя бы определённый материал для изучения.       — Только к ЕГЭ готовили два года, а тут ты с нуля узнаёшь всё, — пессимистично замечает Кит, утыкаясь лбом в стопку распечатанных бумажек.       — А нечего было прогуливать, — хмыкает Даша. Ещё немного и в глазах рябить начнёт от кучи строчек. Тектовыделитель использовать бесполезно: пришлось бы закрашивать целиком каждую страницу.       Список в сотню вопросов кажется сущим адом. Если в лекциях всё и разбиралось достаточно адекватно, то вопросы таят в себе углубление в дисциплину, и половину всё-таки приходится искать самим. Одногруппники, довольно равнодушные и не самые общительные, в этот раз объединяются в компанию лучших друзей, словно с детсада в одних ползунках ходили. Вопросы делят между собой поровну, каждый за своё отвечает в поиске, и общий документ в интернете понемногу наполняется информацией.       Даше кажется, что её зрение с этими экзаменами упадёт на минус сотню.       С Юлей они связываются в основном сообщениями да звонками: подруга не отвлекает от учёбы. С одной стороны это радует — эгоистичное облегчение, что не придётся тщательно фильтровать всё проговариваемое, чтобы случайно не выдать себя. С другой — они в одном городе, да и увидятся скоро, но Даша скучает. Скучает буквально каждый час, что они не видятся, и мысли постоянно возвращаются к силуэту с сиреневыми прядками, этот назойливый сияющий образ в голове. Сосредоточиться на ином сложно, приходится себя заставлять, но даже так — Юля Дашу не покидает.       Ложиться спать с улыбкой подруги перед глазами. Просыпаться с надеждой, что сегодня Юля славно выспалась и хорошо себя чувствует. Жить всякую минуту с мечтой о том, чтобы её услышать, увидеть, коснуться. Наваждение не отпускает, и Даша ругает себя на чём свет стоит: с каких пор её разум затуманен, с каких пор она так бесполезна?       — Ты привыкнешь, — ободряюще сообщает Кит. — Со временем привыкаешь. Вот так вот быть влюблённым, Дарьюшка.       Если раньше Даше нравился уже человек, то теперь она понимает: даже те чувства ни в какое сравнение не шли с нынешними. Тогда ей просто нравилось быть ведомой, слушать Валю, она любила проводить с ним время. Но теперь всё иначе. Её сердце буквально пылает, её сердце горит. Оно наполняется светом и теплом моментально, стоит о Юле вспомнить, и все её тревоги — о самочувствии, состоянии, будущем. Всё, лишь бы Юля была счастлива. Даша чувствует, что пошла бы войной на весь мир, если бы это вызвало у Юли улыбку.       «Не перетруждайся только», — пишет ей подруга. Она беспокоится, но не настаивает на встречах. Даше предстоит пройти первую свою сессию самой, а потому — пусть привыкает. Вкус студенчества — это не только мероприятия активистов, прогулки с фотоаппаратом и сон на парах, это и экзамены, зачёты, борьба с преподавателями за стипендию.       «Будь осторожна и не забывай поесть, ладно? Во сколько у тебя экзамен? Может, погуляем после?»       Даша считает дни и, кажется, она даже на экзамен идёт лишь ради последующей встречи с Юлей.       Хотя подготовка замучила всех одногруппников, в итоге сам экзамен выходит лёгким. Преподавателю будто лень слишком возиться с кучей первашей, с которыми и поговорить пока не о чем; он раздаёт билеты, с важным видом записывает номера и собирает зачётки, а затем с трагичным вздохом говорит, что забыл в дирекции свою счастливую ручку. Без счастливой ручки, конечно, он не может подписывать ведомость. Какая жалость! Группа соболезнует ему во все голоса и преподаватель обещает вернуться, неспешно выплывая из аудитории.       — Я построю ему алтарь, — шебуршит Кит, спешно листая в телефоне документ с развёрнутыми ответами.       Даша его мнению солидарна, но напрасно учила, что ли? Так что без списываний продолжает марать свой экзаменационный лист информацией по билету.       Это действительно сильно отличается от школы. Если там итоговые контрольные проходили под строгим надзором учителей, то здесь отношение явно легче — в некоторых случаях. Кому надо, тот научится. Кому не надо — списывай, дорогуша. И Дашу такой подход вполне устраивает.       Преподавателя устные ответы даже не заинтересовывают: бегло проходится взглядом по исписанному листу и скучающе спрашивает мелочь из уже написанного. Похоже, его вообще не интересовал экзамен или узнал он поздновато, чтобы успеть как следует озлобиться; Даша выходит с твёрдой пятёркой и сразу пишет подруге о победе. Чат «Аиста» жив-живёхонек, там зовут Юлю на все лады, чтобы какую-то проблему решить, но Даше ответ приходит раньше: «Лечу за тобой!»       Даша улыбается экрану. Приятно.       Она выскакивает из универа, кутаясь в куртку и натягивая шапку на уши. Юля — глупая девчонка — в юбке пришла, чёрные колготки облегают стройные ноги, краешек белой теннисной юбочки мелькает из-под пуховика. Она очаровательна — в снежном сверкании яркий персонаж, гуашевая фигурка на акварельном фоне. Из-под шапки выбиваются сиреневые кончики волос, лукаво щурятся от прямого освещения пёстрые глаза, и Юля улыбается, как самый счастливый человек в мире.       «Я ничего не могу поделать с этими чувствами, — сдавливает грудную клетку отчаянная в своей горькой радости мысль. — Но ведь в этом нет ничего плохого. Я просто буду любить её, как сейчас. И ничего не ждать и не требовать взамен».       — Поздравляю! Вот теперь ты точно познала студенчество, экзамен прошла! — подруга заключает в объятия. Она пахнет морозом и завтрашним днём, солнечным зайчиком на перепутанных нитках и крапчатой тенью листвы. Сейчас холодно, ветер вздымает снежную дымку над дорогами, но однажды снова станет тепло — может, тогда Даша перестанет мёрзнуть?       — Это не последний, — вздыхается вслух. — Но было не сложно.       — Потому что ты умная и смышлёная, отвечаю. Ты ведь всегда находишь правильные решения. — Юля заботливо поправляет помятый капюшон, задевает костяшкой щеку.       Они идут гулять. Слоняются белоснежными улицами, солнце слепит, отражаясь от сугробов точно от волнистых зеркал; смотреть кругом невозможно — Даша смотрит на подругу, щурясь, как в оцепенении, ловя фрагментами подбородок, нос, трещинки на чуть подмёрзших губах. Хочется взять её лицо в ладони, хочется притронуться, приласкаться, хочется уткнуться в тепло и безопасность и не чувствовать эту душераздирающую тоску — но продолжать чувствовать порхающую внутри искренность. Даша теряется в противоречии ощущений, бредёт наугад, как в саду среди бабочек, и тонких крыльев коснуться не решается.       — Ой-ой, Дарь—       Шаг за шаг — всегда аккуратная, не скользившая даже на самом открытом катке Даша подворачивает ногу, взмахивает рукой, как подбитая синичка. Юля хватается за неё то ли выручая, то ли подминая, и кубарем они катятся в ближайший сугроб. Снег охватывает всё поле зрения, глушит тревоги; вертится вокруг блестящий вихрь, Юлино лицо так близко, что смешивается дыхание. Хруст снега; Юля опирается на локти по бокам от подруги, в забытьи, глядя куда-то слишком вглубь души, протягивает дрожащие пальцы, румяные на морозе — потеряла рукавичку. Касается Дашиных губ.       Так манит, что порыв кажется тяжелейшим испытанием из всех.       Они подскакивают обе, едва выпутываясь из бардака конечностей, отряхиваются, до слёз смеясь и долго потом хихикая, но у Даши всё жжётся, жжётся, ей настолько счастливо, что больно.       Вряд ли станет лучше, но и хуже ведь не будет.       — Подожди немного, — просит Даша, едва дыша. Ищет номер в контактах — странно, что всё ещё не удалила. Звонок принимают с первой же попытки. — Алло. Мама?       Юля обмирает, округляются глаза, но — молчит, слушает, стараясь не двигаться и не сбивать неясный рывок.       — Да, не звонила, потому что не хотела. И всё ещё не хочу. Ты знаешь, почему. Я по конкретному вопросу. Хочу видеться с Савой. Как это можно устроить?       Юля пинает снежок, лепит в соседнем сугробе подобие снеговика из двух неровных шаров, вышагивает комбинации с аэробики — но молча ждёт, пока договорит Даша. Пока всё условится, пока всё уладится. Пока та через себя перешагнёт ради последнего, с кем ещё не удалось вновь ниточку связать.              Даша отключается с долгим выдохом.       И улыбается, глядя на подругу.       — Слишком долго части меня были раздельны, — говорит она. — С матерью нет никакого желания контактировать. Не знаю, смогу ли её простить — или когда смогу. Но Сава не виноват. Он мой брат, и я по нему скучаю. Просто не признавалась себе в этом.       В итоге это оказалось так просто. Странно даже, что раньше не собралась. Даша не так крепко к семье привязана, нет потребности постоянно с ними рядом находиться, но сейчас думает: не хватает ей братишки. Да и папы тоже не хватало. Да и мамы, но с ней, в отличие от первых двоих, и нейтралитет нескоро выйдет построить.       Быть сиротой при живых родителях — сомнительная радость. Быть сиротой, отказавшись от семьи осознанно, вдвойне. Но теперь, может, хоть с этой частью жизни станет легче, раз с остальными — наоборот.       Юля налетает с поздравлениями, крутится вокруг, как пёстрая тропическая птичка, и Даша только улыбается, принимая похвалы и веру в себя как естественное, пусть это и не заслуженно.       Ты ведь этого хотела, Юля? Чтобы я была в порядке, чтобы я перестала скитаться одинокой тенью и отталкивать любую теплоту, ко мне стремящуюся? Чтобы я была счастливее, не важно с чьей поддержкой, и потому всего лишь эту поддержку дарила?       Грустно быть объектом жалости. Но даже так — Юля хотя бы обращала на неё внимание, Юля хотя бы увидела это, и Юля — рядом. Вне зависимости от того, какие Даша к ней питает чувства, Юля всегда была рядом, и нынешняя любовь, начавшаяся с привязанности и углубившаяся до самого сердца, становится стимулом Даши идти вперёд.       Не так плохо кого-то любить — становишься способен на большее.       Даша отворачивается и шагает дальше, но слышит, что Юля, ничуть не отставая, сразу следует за ней.